Жанр: История
Баудолино
...а, ты чувствительна, проницательна. Ты умеешь вести disputatio
значительно лучше меня, хотя я обучался в Париже, но пожалуйста, не говори мне ничего
такого о Господе, Он не может вожделеть зла!
- Ну конечно, нет, Бог, который вожделеет зла, был бы противоположностью Бога.
- Значит?..
- Значит, Бог это зло обнаружил при себе, не желая, в виде темной части самого себя.
- Да ведь Бог совершеннейшее существо!
- Разумеется, Баудолино, Бог есть наисовершенное из существующего, только знал бы
ты, до чего затруднительно быть совершенным! Теперь, Баудолино, я объясню тебе, что есть
Бог, вернее, что не есть Бог.
Она действительно ничего не боялась. - Бог, это Уникум, и он до того совершенен, что
не подобен ничему, что есть, и ничему, чего несть; невозможно описать Бога, используя
человеческий интеллект, как будто бы это кто-то сердящийся, если ты плох, или
заботящийся о тебе из доброты. Кто-то имеющий рот, уши, лик, крылья, кто-то являющийся
духом, отцом, сыном, или даже самим собой. Об Уникуме невозможно сказать, есть он, нет
его, он всеобъемлющ, он ничто; можно именовать его только через неподобие, потому что
бессмысленно звать его Добром, Красой, Умом, Любезностью, Мощью, Правотой, с таким
же успехом можно было бы его звать Медведем, Пантерой, Змеем, Драконом или Грифоном,
потому что как бы ты его ни величал, все равно его не выразишь. Бог не тело, не фигура, не
форма, у него нет ни количества, ни качества, ни веса, ни легкости, он не видит, он не
слышит, он не знает беспорядка и возмущения, он не душа, не разум, не воображение, не
мнение, не мысль, не слово, не число, не порядок, не величина, он не равенство и не
неравенство, он не время и он не вечность, он воля без цели; постарайся понять, Баудолино,
Бог светильник без пламени, пламя без огня, огонь без тепла, темный свет, тихий гром,
слепая вспышка, ясная дымка, луч собственныхпотемок, круг, распространяющийся к своему
центру, одинокое множество, это... это... - Она поколебалась, подыскивая пример, который
убедил бы обоих, ее, преподавательницу, и его, воспринимающего. - Это пространство,
которого нет, где мы с тобою что-то общее, вот как сегодня в этом времени, что не проходит.
И легкое пламя задрожало у нее на щеке. Она замолкла, испуганная несообразным
примером, но как можно счесть несообразным одно из прибавлений к перечню
несообразностей? Баудолино почувствовал, что тот же пламень пронизывает его грудь, но
оробел из-за ее смущения, напрягся, не позволяя ни единому мускулу лица выдавать
движения сердца, не позволяя голосу дрогнуть, и переспросил с богословской
выдержанностью: - Так все-таки, творение? Злодеяние?
Лицо Гипатии вновь обрело розоватую бледность. - Так все-таки Уникум, по причине
своего совершенства, из великодушия к себе самому склонен распространяться и
расширяться на все более объемные сферы собственной все-охватности, подобно свечке,
жертве распространяемого ею же света: чем больше светит, тем меньше ее остается. Бог
расточается в тени себя самого и превращается в скопище посредственных божеств, Эонов,
перенявших часть его могущества, но в более слабой форме. Это многочисленные боги,
демоны, Архонты, Тираны, Силы, Искры, Светила, а также те, кого христиане именуют
ангелами или архангелами... Но они не сотворены Уникумом, а представляют собой его
эманации.
- Эманации?
- Видишь ту птицу? Она порождает новых птиц из яйца, как гипатия порождает чад из
своей утробы. Но когда порождено, создание, будь оно гипатия или птенец, самостоятельно
живет и способно обходиться, если умрет его мать. А теперь представь себе огонь. Он не
порождает жар, а эманирует. Жар - единое с огнем. Погаси огонь, жар прекратится. Жар
огня сильнее там, где огонь производится, жар ослабевает постепенно там, где пламя
переходит в дым. Так и Бог. Распространяясь вдаль от своего темного центра, он постепенно
утрачивает силу, и в конце концов превращается в тусклую, липучую материю, похожую на
потерявший форму воск, в который превращается свеча. И Уникум не хотел бы эманировать
на такое отдаление от себя, но он не может противостоять растеканию в множественность,
неупорядоченность.
- А не может этот твой Бог сделать так, чтоб растеклось все зло, которое... которое он
вокруг себя образует?
- О да, это он мог бы. Уникум постоянно пытается поглотить это свое дохновение,
которое может превратиться в отравленное, и в течение семидесятикратно семи тысяч лет
ему постоянно удавалось обращать в ничто эти собственные угары. Жизнь Бога состояла в
регулярном дыхании, он пыхтел себе без усилий. Так, послушай. - Она втягивала воздух
носом, ее нежные ноздри подрагивали, а потом он вырывался изо рта. - Но однажды он не
сумел обуздать одну свою промежуточную потенцию, мы зовем ее Демиург, и она, быть
может, является также Саваофом или Ильдабаотом, то есть Лжегосподом христиан. Это
воспроизведение Бога по ошибке, из гордости или по невежеству создало время, при том что
прежде существовала только вечность. Время - это вечность, у которой икота, понимаешь?
Со временем был создан и огонь, который дает жар, однако и грозит сжечь все на свете, вода,
которая утоляет жажду, однако и топит, земля, которая питает травы, но может превратиться
в лавину и завалить все, воздух, позволяющий дышать, но способный стать ураганом... Он
кругом ошибся, бедный Демиург. Демиург сотворил солнце, оно дает свет, но при этом
выжигает луга; сотворил луну, которой удается владычествовать над ночью всего только
несколько суток подряд, а потом луна тощает и исчезает; и иные небесные тела, которые
великолепны, но могут оказывать пагубное воздействие. Он создал существ, одаренных
рассудком, но неспособных распознавать великие тайны, а также животных, которые то
верны нам, то угрожают; растения, питающие нас, но недолговечные; минералы,
безжизненные, бездушные, обреченные никогда не понять ничего. Демиург был как дитя,
которое мнет глину, чтоб передать красоту единорога, но то, что вылепливается, напоминает
мышь!
- Что ж, мир есть заболевание Бога?
- Если ты совершенен, ты не можешь не эманировать, но, эманируя, заболеваешь. К
тому же попробуй уяснить, что Бог, в своей всеохватности, это еще и место, то есть неместо,
где противоположности сливаются.
- Как это?
- Ну вот мы ощущаем и жар и холод, и свет и темноту, и каждое из чувств
противоположно другому. Бывает, что неприятен холод, что он считается злом по
отношению к теплу. А иногда нам неприятен жар, и мы хотим прохлады. Это мы сами,
встречая противоположности, предполагаем, в зависимости от своей прихоти, от своей
страсти, что одна часть пары это зло, вторая же часть благо. А в Боге противоположности
сливаются и образуют гармонию. Однако когда Бог начинает эманировать, он уже не в
состоянии поверять гармонию противоположностей, и они отскакивают друг от друга и друг
с другом борются. Демиург не мог усмирить противоположности, у него вышел мир, в
котором тишина и грохотанье, да и нет, одно добро против другого добра беспрестанно
сражаются между собой. Это и есть то, что нами ощущается в виде зла.
Разгорячившись, она всплескивала руками как ребенок и все показывала: то мышь,
будто бы лепя ее, то грозу, взвихривая руками воздух.
- Ты говоришь об ошибке творения, Гипатия, и говоришь о зле, однако вроде к тебе все
это не относится. Ты обитаешь в лесу с таким видом, вроде все так же прекрасно, как
прекрасна ты.
- Ну понимаешь, если зло от Бога, значит, что-то доброе есть и в зле. Послушал бы ты
меня, Баудолино. Ты самто человек, а человеки не привыкли верно мыслить насчет всего
того, что есть.
- Так я и знал: выясняется, что я мыслю худо.
- Да нет, ты просто мыслишь, и все. А мыслить - этого недостаточно. Попробуй
вообразить родник, у которого нет начала, но он питает водой тысячу рек и никогда не
пересыхает. Из родника исходят спокойствие, прозрачность и свежесть, но реки ниже по
течению то загрязняются, то засоряются песком, то бьются о скалы и кашляют,
полузадушенные, а иногда теряют всю воду. Реки от этого очень сильно страдают, знаешь?
Ведь и эти реки, и мелкие илистые речушки брали воду из того же родника, что питает вот
это озеро. Озеро страдает меньше реки, потому что его прозрачность больше напоминает
родник, из которого пришла вода; а стоячий, переполненный насекомыми пруд страдает
больше, чем озеро, и больше, чем маленькая речушка. Хоть в разной мере, но страдают все
они, поскольку хотели бы вернуться туда, откуда выходили, и все забыли, как это делается.
Гипатия взяла Баудолино за руку и повернула лицом к лесу. Голова ее при этом
оказалась настолько близко, что он смог вдохнуть травяной запах ее волос. - Гляди на
дерево. То, что течет в нем внутри, от корней до верхушечных листьев, это одна и та же
жизнь. Только корни укрепляются в почве, ствол все крепчает и готовится переносить
разные поры года, ну а ветки потихоньку ломаются и сохнут, листья держатся только
несколько месяцев, опадают, завязи живут не больше двух-трех недель. В кроне зла больше,
чем в стволе. Дерево одно, но ему тяжко разрастание, оно страдает, когда становится
многими. Умножаясь, ослабевает.
- Кроны красивые, тебе так мила их тень...
- Видишь, что и ты можешь быть мудрым, Баудолино? Если б не кроны, мы не могли
бы сесть и беседовать о Боге, если б не лес, мы никогда бы не познакомились, и это было бы
наизлейшим из зол.
Она произнесла это как чистую, простую истину, но Баудолино ощутил, что у него
опять колет грудь, притом не мог и не желал выказать свое содрогание.
- Ну а тогда объясни, как могут многие быть хорошими, по крайней мере в
определенной степени, если они заболевание Уникума?
- Видишь, и ты можешь быть мудрым, Баудолино? Ты говоришь: в определенной
степени. Невзирая на ошибку, определенная часть Уникума остается в каждом из нас,
мыслящих созданий, и даже в каждом из других созданий, начиная с животных и кончая
мертвыми телами. Все, что окружает нас, населено богами: растения, семена, цветы, корни,
источники. Каждый из них, страдая оттого, что он - дурное подражание Божию помыслу,
желал бы снова объединиться с ним. Мы должны восстановить гармонию
противоположностей, должны помочь богам, должны оживить эти искры, этим
воспоминания об Уникуме, что покоятся погребенные на днище нашей души и во всех в
мире вещах.
Целых два раза Гипатия проронила, что прекрасно ей быть рядом с ним. Баудолино
расхрабрился, понял, что может приезжать еще.
Однажды Гипатия стала рассказывать, каким способом они оживляют искры Божий во
всех вещах, дабы вещи симпатически соотносились с чем-то более совершенным нежели
они, не непосредственно с Богом, но с наименее распространившимися его эманациями. Она
повела его на край озера, на берегу там росли подсолнухи, а на воде кувшинки.
- Видишь гелиотроп? Поворачивает голову за солнцем, его ищет, ему молится, и
обидно, что ты пока не умеешь слышать, как шуршит раздвигаемый им воздух целый день,
пока он описывает круг. Ты расслышал бы хвалебный гимн! Взгляни на кувшинку.
Открывается при восходе солнца, вся себя подставляет зениту и захлопывается, когда солнце
садится. Кувшинка восхваляет солнце, раздвигая венчик, как мы раздвигаем и сдвигаем губы
во время молитвы. Эти цветы живут в симпатии со светилом и тем самым сохраняют частицу
его могущества. Действуя на цветок, воздействуешь на солнце, а умея воздействовать на
солнце, получаешь возможность на него влиять, а через солнце ты сочетаешься с чем-то, что
живет в симпатии с солнцем и еще совершеннее, чем оно. Но это происходит не только
путем цветка, возможны другие пути, через камни или через животных. В любом из них
обитает малый бог, который желает сочетаться, через более мощных, с праначалом. Мы
обучаемся с детства применять мастерство, которое позволяет нам воздействовать на
главных богов и восстанавливать утраченные узы.
- Как?
- Несложно. Научаемся переплетать все вместе: камни, травы, ароматы, совершенные и
богоподобные, образовывая... ну как бы выразить... симпатические сосуды, где
сосредоточена сила многих начал. Знаешь, цветок, камень и даже единорог, все имеют
божественные черты, но поодиночке не могут взывать к главным богам. Наши смеси
воспроизводят, благодаря мастерству, сущности, к которым желательно воззвать, умножают
мощь каждого элемента.
- Ну а что потом, когда вы к главным богам воззвали?
- Погоди, мы в самом начале. Нас обучают быть посредницами между тем, что вверху,
и тем, что снизу, мы доказываем, что возможно восходить обратно течению эманации Бога,
хотя бы на немного; мы доказываем природе, что такая возможность есть. Верховная задача,
это, однако, не сочетать подсолнух с солнцем, а сочетать нас самих с праначалом. Тут
начинается аскеза, то есть восхождение. Сначала мы научаемся вести себя достойно, не
убиваем живых созданий, стараемся распространить гармонию на существа, окружающие
нас, и, делая это, мы можем возбудить повсюду затаенный жар. Видишь эти стебли? Они
пожелтели, опали. Я могу потрогать их, заставить снова колебаться, заставить чувствовать
все то, что они забыли. Гляди, вот понемногу они опять обретают свежесть, как будто только
проклюнулись из земли. Но и этого недостаточно. Чтоб оживлять эти стебли, достаточно
усовершенствовать натуральные свойства, обострить зрение и слух, укрепить тело и память,
достичь легкости в учении и тонкости обхождения путем частых омовений, очистительных
церемоний, гимнов, молитв. Следующий шаг вперед - развивать мудрость, силу,
умеренность и праведность, тем приобретаются освящающие свойства: пробуем
рассоединять душу и тело, учимся взывать к богам... не говорить о богах, как древние
философы, а действовать на них, вызывать дожди волшебными шарами, ставить обереги
против землетрясений, испытывать прорицательное великомочие треножников, оживлять
статуи, преобразуя их в оракулов, заклинать Асклепия для исцеления больных. При этом
очень важно стеречься, чтобы боги не овладевали нами, ибо это приведет к смущению и
волнению, то есть к удалению от Бога. Учимся заклинать, сохраняя полное спокойствие.
Гипатия взяла Баудолино за руку, и он не шевелился, не тревожил струящуюся
теплоту. - Баудолино, может, ты по моим словам подумал, будто я так же преуспела в аскезе,
как мои старшие сестры... Знал бы ты, до чего я пока что несовершенна. До нынешних пор я
сбиваюсь, приводя в соответствие розу с той вышнею силой, которая дружественна ей!
Вдобавок, видишь, я пока еще много разговариваю. Знак, что я недостаточно умудрилась.
Благовеличие достигается молчанием. Но я разговариваю так много, потому что здесь ты, а
тебя следует вразумить, если я вразумляю подсолнухи, почему мне не вразумлять тебя? На
следующей ступени совершенства мы научимся обходиться без слов, хватит прикосновения,
ты все поймешь. Как подсолнух. - Она смолкла и погладила подсолнух. Потом, так же
молча, погладила по руке Баудолино и спросила после этого: - Чувствуешь?
Назавтра она рассказывала о молчании, насаждаемом ги-патиями, с тою целью,
поясняла она, чтобы и он перенял это качество. - Нужно создавать вокруг себя полное
спокойствие. Так мы приходим к одиночеству, удаленному от всего прежде думанного,
воображавшегося и ощущавшегося; так мы находим мир и покой. Мы не почувствуем ни
гнева, ни желания, ни боли и ни счастья. Мы выникнем из нас самих, захваченные
абсолютным одиночеством и глубокой тишью. Не поглядим ни на красивое, ни на доброе,
оказавшись по ту сторону красоты, по ту сторону собрания добродетелей, как для
введенного в святая святых остаются позади изваяния богов и он зрит уже не образы, но
Бога. Нам не понадобится уже заклинать посредственные силы. Превзойдя их, мы
превозмогли их недостаток; в том тайнике, в том сокровенном и заклятом месте мы
превышаем все роды богов, иерархии Эонов, они в нас остаются только памятью об
излеченном зле бытия. Это и будет конец пути, освобождение, разрешение от уз, побег того,
кто наконец одинок, к Одиночеству. В этом возврате к абсолютной простоте мы ничего уже
не сможем видеть. Только славу мрака. Освобожденные от души и от рассудка, мы досягнем
выше царства разума, в благоговении почием там, подобно восходящему солнцу, с
замкнутыми зеницами станем созерцать солнце света, станем пламенем, темным пламенем
той тьмы, и путем огня совершим восхождение. И вот именно тогда, оказавшись у истоков
реки, доказав не только самим себе, но и богам и Богу, что против течения можно
подниматься, мы излечим мир, уничтожим зло, умертвим смерть, развяжем узел, в котором
запутались пальцы Демиурга. Мы, Баудолино, назначены вылечить Бога, именно нам было
поручено его спасение; мы возвратим, через собственный экстаз, все сотворенное в самое
сердце Уникума. Мы дадим Уникуму силу совершить тот великий вздох, который ему
позволит вновь поглотить все зло, некогда им выдохнутое.
- Вы это умеете? Какой-нибудь из вас удалось?
- Мы стараемся суметь, мы готовимся уже много веков, чтобы хоть одна смогла
суметь. С детского возраста всем нам понятно, что не требуется, чтобы все мы совершили
подобное чудо. Достаточно, если однажды, может быть, и через тысячу лет, одна
какая-нибудь из нас, одна благоизбранная, достигнет момента верховного совершенства, в
котором почувствует себя единым целым с собственным праначалом, тогда чудо и
совершится. Тогда, показав, что из множественности страждущего мира возможно
возвращение в Уникума, мы возвратим Богу мир и упование, усилим его, дабы смог опять
собраться в собственном центре, дадим ему энергию, чтобы наладил ритм собственного
дыхания.
Глаза сверкали, кожа ее разгорячилась, руки почти дрожали, голос стал умоляющим:
она просила Баудолино тоже поверить в откровение. Баудолино подумал, что хотя Демиург и
натворил ошибок, но существование этого создания превращало мир в пьянящее место,
блистающее всеми совершенствами.
Он не устоял, осмелился взять ее руку и коснуться поцелуем. Она содрогнулась от
неизведанного ощущения. Сказала: - И в тебе обитает какой-то бог... - Закрыла лицо руками
и Баудолино услышал удивленное: - Я утеряла... я утеряла апатию...
Не оборачиваясь, она бросилась в лес, не сказав ему более ни слова.
- Сударь Никита, тогда я заметил, что влюблен, как я не был влюблен никогда, но что я
снова влюблен в единственную женщину, которая моей быть не могла. Первая из-за
высокопоставленного положения, вторая из-за безвременной смерти, и, наконец, эта
последняя из-за того, что обрекла себя на спасение Бога. Я уехал оттуда, возвратился в город
и гадал, стоит ли мне приезжать опять. И почти с облегчением узнал на следующий день от
Пракеея, что на взгляд жителей Пндапетцима я выглядел самым авторитетным Волхвоцарем,
пользовался доверием Диакона, и именно меня Диакон назначает командующим над армией,
которую до сих пор Поэт так усердно подготавливал. Я не мог уклониться, разброд в
волхвовском стане создал бы невозможное положение перед горожанами, а горожане тем
временем со страстью отдавались подготовке к войне, так что я вынужден был согласиться, в
частности пред лицом исхиаподов, паноциев, блегмов и прочего народа, к которому я уже
успел искренне привязаться. В частности, подумал я, занявшись новою обязанностью, я
забуду, что оставил в лесу. Два дня были целиком посвящены всяким хлопотам. Но я
мучился, голова была занята другим, я был в ужасе от мысли, что Гипатия снова пришла на
озеро, не нашла меня, сделала вывод, что ее побег меня раздражил и что я решил не видеться
никогда с нею. Я отчаивался, полагая, что она отчаялась и сама решила не видеться со мной.
В этом случае я ринулся бы по ее следам, верхом доскакал бы до того места, где жили
гипатии, чего бы я только не сделал, я бы похитил ее, я бы нарушил мир всего сообщества, я
бы смутил ее невинность и дал бы понять то, чего понимать ей не следовало, или же нет, я
нашел бы ее в полном увлечении миссией, после отторжения того, что было мигом,
инфини-тезимальным мигом мирской, земной страсти? Да и миг, был ли он? Вновь и вновь
переживал я каждое ее словечко, каждое движение. Дважды при описании Бога она
употребила для сравнения нашу встречу, но может быть, только из-за ребяческого,
совершенно невинного желания подыскать понятный для меня пример в своем изложении?
Два раза она трогала меня, но так же точно она тронула бы подсолнух. Мой рот, когда
коснулся ее руки, побудил ее дрожать всем телом, это точно. Но это было естественно: ни
одни мужские уста никогда ее не касались, и для нее это было как оступиться в лесу о корень
и потерять на мгновение ту степенность, которой ее обучали; момент прошел, она больше не
думает обо мне... Я обсуждал со всеми военные вопросы, мне надлежало решить, куда же
будем посылать нубийских солдат, а я не понимал, где нахожусь. Мне следовало избавиться
от муки, мне следовало узнать... Для этого я решился вверить свою жизнь и ее жизнь
кому-то, кто мог бы послужить связным. Я не раз имел уже случай убедиться в надежности
Гавагая. Я тайно побеседовал с ним, заставив прежде многократно поклясться, и сообщил
ему как можно меньше, но достаточно, чтоб он отправился к озеру и ждал. Славный
исхиапод был действительно великодушным, умным и очень сдержанным. Спрашивал он
мало, понял, вероятно, много, два дня возвращался на закате, докладывал, что не встретил
никого, и удручался, видя, как кровь отливает от моих щек. На третий день он явился с
одной из знаменитых улыбок, растягивавших лицо от уха до уха, и сказал, что, мирно
возлежа, как под зонтиком, под своей знаменитой ступнею, он увидел то самое создание. Она
сама подошла, доверительно и поспешно, будто бы кого-то ждала. Она с волнением приняла
мое сообщение ("Думаешь, она сильно хочешь видеть тебя", - присовокупил Гавагай, лукаво
понизив голос) и попросила передать, что она будет ходить на берег каждый день, каждый
день ("Повторяешь два раза"). Надо так понимать, пояснил Гавагай с неискренней
наивностью, что она очень уж заждалась пришествия Волхвов. Мне пришлось задержаться в
Пнда-петциме на целый следующий день, но я выполнял полководческие обязанности с
таким рвением, что ошеломил Поэта, который знал, до чего мне претит всякая война; мне
удалось зажечь своим пылом всю армию. Казалось, я властелин мира, я был готов выйти не
дрогнув навстречу сотне гуннов. На второй день я вернулся, трясясь от страха, в условленное
место.
34. БАУДОЛИНО ВСТРЕТИЛ НАСТОЯЩУЮ ЛЮБОВЬ
- В дни ожидания, сударь Никита, я ощущал противоречивые чувства. Сгорал от
желания ее видеть, опасался, что больше не увижу, воображал ее жертвой тысячи
опасностей, в общем, все переживания, свойственные любви, кроме ревности.
- А ты не думал, что Матерь может отправить ее к производителям?
- О, это меня не озаботило ни разу. Может, всецело ей принадлежа, я полагал, что и она
принадлежит мне настолько, что не отдастся никому. Впоследствии я размышлял об этом и
пришел к выводу: настоящая любовь не допускает ревность. При ревности
подозрительность, страх и клевета становятся между любящим и любимой. А святой Иоанн
сказал, что настоящая любовь изгоняет всякие страхи. Я не чувствовал ревность, только
каждую минуту хотел вспомнить ее лицо, и у меня не получалось. Я помнил, каково было
смотреть на ее лицо, но я не помнил лица. А ведь все встречи я только и делал что глядел на
нее, все глядел и глядел...
- Я читал, так бывает с тем, кто очень крепко влюблен, - ответил Никита в
замешательстве, ему самому не привелось пережить такую всепоглощающую страсть. - А с
Беатрисой, с Коландриной?
Нет, так я не изводился. Думаю, что Беатриса воплощала для меня саму идею любви, не
требовалось лица, и даже казалось кощунством воссоздавать телесные черты. Что же до
Коландрины... Я понял, уже когда с Гипатией, что раньше это была не страсть, а милота, и
нежность, и очень сильная привязанность, все что я бы мог чувствовать, боже мой, к дочери
или же к младшей сестре. Думаю, со всеми влюбившимися происходит то же: в те дни я был
уверен, что Гипатия первая женщина, которую я по-настоящему любил, и безусловно это
было так, и так останется навсегда. Тогда я понял, что настоящая любовь обитает в тайном
кабинете сердца и там живет в покое и почти никогда не возлегает на ложа воображения. По
этой причине столь трудно воссоздать плотские формы отсутствующей возлюбленной.
Только прелюбодейство, которому заказан путь в тайные помещения сердца, чья пища -
сладострастные фантазии, способно воссоздавать подобные образы.
Никита молчал, с трудом справляясь со своей завистью.
Свидание их было робким и растроганным. Ее глаза сияли от счастья, но она
целомудренно потупляла их. Они сели в мураву. Акакий спокойно пасся поодаль. Вокруг
цветы пахли сильней, чем всегда, у Баудолино было чувство, будто он только что хватил
бурка. Он не осмеливался говорить, но решил разорвать тишину, потому что мощь этого
молчания грозила вынудить его к нескромным действиям.
Он только теперь понимал, отчего, как ему и предсказывали, настоящие влюбленные
при первой любовной беседе бледнеют, трясутся и чувствуют немоту. Это происходит
потому, что любовь, господствуя в двух царствах, природном и душевном, отвлекает на себя
все силы, все, что двигается в них. И когда настоящие влюбленные сходятся, любовь
настолько овладевает ими, что приводит в смущение и оцепенение все функции тела, как
физические, так и душевные. Поэтому язык отказывается говорить, глаза отказываются
видеть, уши не слышат, и каждая часть уклоняется от своего долга. Создается положение,
при котором, если любовь чересчур долго промешкает в глуби сердца, обессиленное тело
угаснет. Однако сердце вдруг, не умея стерпеть внутреннего жара, все же выталкивает
наружу страсть и дает возможность телу возобновить работу. Тем самым к влюбленному
возвращается способность речи.
- Так значит, - молвил Баудолино, не стараясь передать ни что он чувствовал, ни до
чего догадывался, - все жуткое и прекрасное, о чем ты мне поведала, вы унаследовали от
Гипатии...
- О нет, - отвечала она. - Я ведь сказала, что наши прародительниц
...Закладка в соц.сетях
