Жанр: История
Баудолино
...гах, не о Господе) тут внизу на
огороженном месте, где торчит на колу позолоченная голова быка.
Как раз в те самые дни в городе праздновали похороны одного юноши, общего
любимца. На плато у подножия горы были накрыты столы для пира. В середине между
столами стоял алтарь, на нем - труп покойного. В высоте над столами парили, все снижая и
суживая круги, орлы, коршуны, вороны и прочие хищные пернатые, будто приглашенные на
пир. Весь одетый в белое отец умершего подошел к его телу, отрубил ему голову топором,
возложил на золотую тарелку. Облаченные, как и отец, в белое кравчие нарезали труп на
мелкие части, и приглашенные подходили по очереди за порцией, которую каждый
подбрасывал в воздух, где ее ловила на лету очередная птица. Баудолино услышал от
местных, что птицы относят куски тела умерших в рай, и что этот обычай гораздо лучше тех,
что приняты у других народов: те зарывают тело в грязь и оставляют, чтоб оно сгнивало.
Потом все уселись за столами и каждый отгрыз по кусочку от головы, пока не остался голый
череп, чистый, блестящий, наподобие металла, и из него сделали кубок и стали пить с
удовольствием, нахваливая покойного.
Потом они переходили, что заняло не менее недели, песчаное море, где колыхался
песок, как ходят в море высокие валы, и, казалось, земля вся приплясывает под ногами и под
копытами коней. Соломон уж настрадался от морской болезни и когда отплывали от
Каллиполиса, а теперь и вообще проводил целые дни в потугах на рвоту, только нечего было
изрыгать, потому что в описываемую пору у приятелей почти что нечего было и заглатывать,
и еще слава богу что они запаслись должной толикой воды прежде нежели попасть на
зыбучее место. Абдула начали тогда посещать лихорадочные припадки, и болезни было
суждено обостриться в течение похода, так что он почти уж не мог петь слагаемые им песни,
когда путники просили его исполнить что-нибудь при луне.
Временами удавалось идти быстро, под ногами упругая трава, не требовалось
отвлекаться на борьбу с враждебными стихиями, и у Борона с Ардзруни начинались
бесконечные диатрибы на любимую тему: о пустоте.
Борон начинал со своих обычных доводов, что-де если бы пустота существовала в
природе, ничто бы не опровергало тогда существования иных миров, кроме нашего, в
пустоте. Однако Ардзруни возражал: Борон путает универсальную пустоту, о которой можно
и подискутировать, с пустотой, которая возникает в промежутках между корпускулами. На
вопрос Борона, что же такое эти корпускулы, оппонент напоминал ему, что согласно
некоторым древнегреческим философам и иным мудрым арабским богословам,
последователям калама, мутакаллимам, нельзя думать, будто тела плотны. Универс и все в
нем и мы сами в нем, все состоит из неделимых корпускул, зовомых атомами, и они
непрерывно двигаются, давая начало жизни. Движение этих корпускул есть главное условие
любого рождения и любого разложения. А между атомами, именно чтобы они могли
свободно двигаться, находится пустота. Без пустоты между корпускулами, образующими все
тела, никакое тело невозможно было бы ни разрезать, ни разломать, ни расколоть. Ни одно
тело не могло бы впитывать воду, нагреваться, охлаждаться. Как бы распространялось
питание по нашему телу, если бы не могло проникать в пустые пространства между
образующими тело корпускулами? Всунем иголку, говорил Ардзруни, в надутый пузырь. До
того, как он опадет, до того, как игла своим движением расширит наколотое отверстие, в тот
миг, когда игла вонзается в пузырь, а он еще наполнен воздухом - что происходит?
Происходит, что игла внедряется в промежуточное пространство между корпускулами
воздуха.
- Ересь твои корпускулы и никто никогда не видел их, кроме твоих арабов
калломотемунцев или как их там, - парировал Борон. - Когда иголка входит, немного
воздуха выходит и образуется пространство для иголки.
- Тогда возьми пустую флягу, погрузи горлом вниз в воду. Вода не войдет, ее не пустит
воздух. Высоси воздух из фляги, заткни пальцем, чтоб воздух снова не вошел, введи
горлышко в воду, убери палец, вода войдет во флягу, потому что ты создал в ней пустоту.
- Вода войдет, потому что природа действует таким образом, чтобы пустоту нельзя
было создать. Пустота противна природе, а будучи противна природе, она не может в
природе быть.
- Но пока вода поднимается, а это происходит не разом, что содержится в той части
фляги, которая пока не заполнена водой? Воздух-то ты высосал?
- Высосать можно только холодный воздух, который движется медленно... А часть
горячего воздуха, который движется быстро, продолжает находиться во фляге. Когда вода
входит, она вытесняет этот горячий воздух.
- Тогда возьми снова флягу, полную воздуха, но теперь нагрей ее, чтобы во фляге был
только горячий воздух. Опять погрузи флягу горлышком вниз в воду. Хотя во фляге только
горячий воздух, вода все равно в нее не войдет. Значит, теплота воздуха значения не имеет.
- Вот как? Возьми снова флягу и пробей у нее в донце, в выпуклой части, дырку.
Погрузи флягу дырочкой вниз в воду. Вода не войдет в дырочку, ее не пропустит воздух.
Тогда приблизь губы к горлышку фляги, торчащему из воды, и высоси воздух. По мере того
как ты будешь высасывать воздух, вода начнет входить через нижнюю дырочку. Тогда вынь
эту флягу из воды, продолжая закрывать губами горлышко, не впуская воздух. Ты увидишь,
что внутри фляги вода. И она не вытекает через нижнюю дырочку. Потому что природа
питает отвращение к пустоте и не хочет создавать пустоту внутри фляги.
- Вода не вытекает, потому что она только что втекла, а тела неспособны совершать
движения, обратные недавно совершенным, если только они не получали нового силового
воздействия. Ладно. Послушай, что я скажу. Проткни иголкой надутый пузырь. Пусть воздух
из пузыря выйдет. П-ш-ш-ш. Теперь заткни дырку, проткнутую иглой. Ущипни пальцами
сдутый пузырь, как ущипывают кожу на кисти руки, на тыльной ее части... Ты увидишь, что
пузырь приоткроется. Что же там внутри, между разведенными стенками пузыря? Пустота.
- А кто тебе сказал, что эти стенки разведутся?
- Сам попробуй!
- Не буду я пробовать. Я не механик, а философ. Я вывожу заключения на основании
мыслей. К тому же если пузырь действительно разойдется, значит, в нем имелись поры.
Через эти поры, после того как воздух вытянули или высосали, он снова пробрался внутрь.
- Вот как? Ну а что же такое поры если не пустые пространства? И с чего будет воздух
рваться туда, если он не имел ускорения снаружи? А если воздух врывается внутрь, то
почему, после вывода воздуха из пузыря, пузырь не надувается самопроизвольно? Потому
что поры действительно представляют собой полые пространства, однако меньшего размера,
нежели корпускулы воздуха!
- А ты пожми сильнее и увидишь, что будет. Или еще вот, оставь на некоторое время
надутый пузырь на солнце, увидишь, что постепенно он сдуется сам собой, потому что
нагреется воздух у него внутри, а нагретый воздух двигается быстрее.
- Тогда возьми снова флягу...
- С дыркой в задней части?
- Без дырки в задней части. И погрузи ее целиком, наклонив, в воду. Увидишь, что по
мере того как фляга заполняется водой, воздух выходит, образуя пузыри, бульбуль, тем и
демонстрирует свое присутствие. Теперь вытащи флягу, вылей воду, высоси весь воздух,
закрой пальцем горло, погрузи снова, наклонив, в воду, убери палец. Вода войдет, но без
каких бы то ни было буль-буль. Потому что внутри фляги была пустота.
Тут друзей резко перебивал Поэт со словами, что Ардзру-ни лучше следил бы за
дорогой, и вообще все эти буль-буль и фляжки в разговорах нагоняют жажду, а пузыри у
всей компании высохли, и разумнее всего было бы хорошенько искать или речку, или хоть
какое-нибудь место повлажнее, нежели то, в котором они так увлекаются
разглагольствованиями.
Кое-когда удавалось узнать о Зосиме. Где-то его видели, кто-то слышал о человеке с
черной бородой, ищущем государство Иоанна. Наши друзья в тревоге переспрашивали:
"И что вы ему на это сказали?" Местные отвечали: "сказали то, что повсюду известно,
а именно, что царство Иоанна на востоке, но пути туда на многие годы.
Поэт роптал, весь вспениваясь злобой, что манускрипты Сен-Викторского монастыря
так расписывали путешествия в восточные земли: дивные города, где у храмов кровли
усыпаны изумрудами, где у дворцов золотые крыши, и колонны с эбеновыми капителями;
где статуи так совершенны, как живые люди, где золотые алтари о шестидесяти ступенях,
где стены из чистого сапфира, и где блистательные лалы все освещают будто факелы, и горы
из хрусталя, и реки из диамантов, сады с деревьями, источающими столь благовонные
бальзамы, что обитатели тех краев живут питаясь лишь ароматами; монастыри, где разводят
одних только разноцветных павлинов, чье мясо неподвластно разложению; снабжаясь этим
мясом, путешественники могут иметь свежую пищу по тридцать и более ден под любым
накаленным солнцем, и нет от пищи дурного запаха; блистающие родники, вода в которых
сверкает, подобно небесной молнии, и если в нее поместить сухую засоленную рыбу, та
возвратится к жизни и уплывет, примета, что в источнике живая вода. Прекрасно! Однако до
сегодняшних пор все, что они видели, это пустыни, сушняк, раскаленные пади, где нельзя
даже присесть, не рискуя спалить себе ягодицы; все города, что они видели, состоят из
убогих лачуг и населены омерзительным сбродом. Как в Коландиофонте, где они встретили
артабантов, людей, ходивших похилившись к земле, как овцы; или в Ямбуте, где они
надеялись отдохнуть после долгого пути по раскаленным равнинам, и где женщины, пусть и
не отличаясь красотой, все же были не безобразны, но, как выяснилось, до такой степени
преданы своим мужьям, что держат ядовитых змей во влагалищах, дабы оберечь
добродетель, и предупреждали бы, что ли, заранее, так ведь нет, и Поэт, соблазнившись
одной, что вдобавок прикинулась, якобы согласна, чуть не обрек себя на вечное целомудрие,
и удачно еще отделался: заслышав зловещее шипение, отскочил в последний момент. На
болотах Катадерсе повстречались им люди с мошонками, отвисавшими до колена. В
Некурверане жили голые люди, как звери лесные, совокуплялись на улицах, как собаки,
родители с дочерьми, сыновья с матерью. В селении Тана они увидели антропофагов,
которые по счастью брезговали иноземцами и ели только собственных детей. Около реки
Арлон они попали в такую деревню, где обитатели плясали возле идола и остро наточенным
ножом наносили ему ранения по всей поверхности тела, потом идола погрузили на повозку и
таскали по улицам, и многие жители радостно бросались под колеса этой повозки, чтобы им
переломало руки и ноги, и от того позже умирали. В Салибуте пришлось идти через лес,
кишевший блохами величиною с жабу. В Кариа-марии им навстречу попались лающие
волосатые люди, коих языка не смог уразуметь даже Баудолино, а жены их были с клыками,
как кабанихи, покрыты патлами до пят и о коровьих хвостах с кисточкой.
Эти и прочие ужаснейшие вещи они наблюдали, а вот чудесных вещей Востока не
наблюдали ни единой, и не иначе как описатели тех вещей были отъявленными
проходимцами.
Ардзруни призывал проявить терпение: ведь предупреждали же их, что между ними и
Земным Раем лежит зверская страна? Но Поэт оспаривал, что если зверская, в ней должны
обитать дикие звери; зверей, по счастью, они еще не встречали, но, к сожалению, еще
встретят; ну а в случае если эти земли, что они проходят, не самые зверские, можно
вообразить, чего надо ждать. Абдул, которого лихорадило все хуже, говорил, что
невозможно его принцессе жить в таких проклятых богом местах, и что, наверное, они
ошиблись дорогой. - У меня, конечно, нету сил идти вспять, друзья, - говорил он
слабеющим голосом, - и поэтому я думаю, что умру на пути к своему счастью.
- Молчи уж, не болтай невесть что, - орал на него Поэт. - Ты нам столько ночей не
давал выспаться своими песнями о красоте невозможной любви, а теперь, когда тебе ясно,
что невозможнее уж некуда, можешь радоваться, получил, чего хотел! - Баудолино тянул
Поэта за рукав и шептал ему, что Абдул, конечно, бредит и не надо терзать больного
человека.
Баудолино После нескончаемо длинного перехода они дотащились до Салопатана, это
был довольно-таки отвратительный городишко, где их встретили с изумлением и
пересчитали по головам, тыча пальцем. Было видно, что местные поразились их количеству
- дюжине, после чего бухнулись на колени, а один побежал оповещать остальных сограждан.
Встретить новоприбывших вышел архимандрит, певший псалмы по-гречески, с деревянным
крестом (вот-те и серебряные кресты с рубиновыми филигранями, бормотнул Поэт) и сказал
Баудолино, что давно уже в той земле ожидают возврата святых Волхвоцарей, которые за
тысячи и тысячи лет пережили тысячи превратностей, почтительно преклонившись перед
Богомладенцем в Вифлееме. Так что архимандрит стал их спрашивать, возвращаются ли они
в угодья Пресвитера Иоанна, из коих в свое время вышли в путь, чтобы уволить Иоанна от
долгих тягот и получить назад власть, которой обладали они в некоторую эпоху над теми
благословенными землями.
Баудолино пришел в восторг. Они приступили с расспросами к местным, чтоб понять,
что их ожидает впереди, но скоро уяснили, что те не ведают, где размещается Пресвите-рово
царство, и только верят, что оно на свете где-то есть, вероятно на Востоке. Более того,
поскольку Волхвы происходили именно оттуда, местные удивлялись, как это у тех нет о
царстве более точного представления.
Святейшие государи, - отвечал им добрый архимандрит. - Вы, конечно же, не таковы,
как византийский монах, что тут прошел недавно и искал, где царство, дабы вернуть
Пресвитеру какую-то украденную святыню. Этот малый имел недобропорядочный вид, был,
конечно, еретиком, как любые поморские греки, потому что поминал Пресвятую Деву
Матерь Божию, а наш Несторий, наш отец и светоч всяческой истины, учил нас, что Мария
была только матерью Христа-человека. Можно ли помыслить Бога в пеленках, Бога двух
месяцев от роду, Бога на кресте? Только язычники наделяют своего бога матерью!
- Недобропорядочный и точно малый этот монах, - перебил его Поэт, - и сообщу вам
вдобавок, что он похитил сказанную святыню у нас.
- Да покарает его Господь. Мы ему дали проследовать, не оповещая о тех тысячах
опасностей, что подстерегают его на пути. Он не знает ничего об Абхазии, да воздаст
Господь ему по грехам и провалит в темноту, чтоб ему налететь на мантихору и на черные
камни Бубуктора.
- Друзья, - вполголоса поделился соображениями Поэт. - Эти люди могли бы нам
рассказать много дельного, но только как Волхвоцарям. Но именно потому что мы
Волхвоцари, они не думают, чтобы мы нуждались в их рассказах. И даже голову Предтечи
предложить им нельзя: я слабо себе представляю Волхвоцарей в роли торговцев мощами...
Так унесем же поскорее ноги, будь они хоть сто раз добрые христиане, но трудно знать,
сколько в них останется доброты, когда они поймут, что их взяли на арапа!
Поэтому они откланялись, получив на дорогу многочисленные припасы, ломая голову,
что же это за Абхазия, где так легко провалиться куда-то.
Насчет черных камней Бубуктора гадать долго не пришлось. Они простирались на
сотни и тысячи верст в ложе вышеупомянутой реки и встреченные кочевники предупредили,
что кто коснется их, немедля окрасится в такой же точно черный цвет. Ардзруни на это
заявил, что ничего подобного и камни, надо полагать, немалой ценности, верно, эти
кочевники торгуют ими на всех далеких рынках и рассказывают небылицы, дабы отвратить
всех других от сбора камней. Он помчался и собрал немалую кучу и стал демонстрировать,
насколько они блестят и как чудно обточены струями. Но по мере того как он вещал, шея,
лицо и руки у него становились эбенового колера; тут он рванул одежду на груди, однако и
грудь под кафтаном оказалась черного цвета, вкупе с ногами и ступнями, неотличимыми от
углей.
Ардзруни бросился в реку, катался голым в воде, тер кожу донною галькой. Не
помогало. Ардзруни стал чернокожим, словно ночь, сверкали только белки и алые губы в
бороде, настолько же черной.
Сначала все прочие обхохотались до слез, Ардзруни же проклинал породивших их
женщин. Потом они взялись утешать:
- Мы хотели, чтоб нас принимали за Волхвов? - надрывался Баудолино. - Тогда
вспомянем, что по меньшей мере один Водхвоцарь был черен. Клянусь вам, черен и один из
тех троих, что покоятся ныне в Кельне. Так что наша с вами процессия обретает еще больше
правдоподобия. - Соломон, сердобольнее остальных, вспоминал, что он уже слыхивал о
камнях, переменяющих цэет кожи, но слыхал и о противоядии. Ардзруии, конечно, снова
станет белым, даже белее, чем был прежде. - Да, после дождичка, в неделю трех пятниц, -
подхихикивал александриец с невоспроизводимой кличкой, остальные же александрийцы
крепко держали новоявленного мавра, потому что он покушался отгрызть говорившему ухо.
Время шло, и они вступили в рощу из густолиственных деревьев, преисполненную
плодов и ягод, и в той роще текли ручьи белого молока. Там пышнели полнотравные
лужайки, там были пальмы и винные лозы полнились изумительными гроздьями
виноградин, крупных, будто орех. На одной из зеленых лужаек стояли крепкие и простые
шалаши из чистой соломы, оттуда вышли совершенно голые люди, у мужчин лишь у
некоторых и непреднамеренно долгая, волнистая борода прикрывала причинное место.
Женщины не обинуясь показывали и груди и лоно, вид у них был целомудренный и честный.
Они не снижали взгляда перед прибывшими, но в их глазах не было ни вызова, ни призыва.
Они говорили по-гречески и вежливо приняли пришельцев, назвавшись
гимнософистами, то есть теми созданиями, которые в непорочной наготе занимаются
науками я преисполнены доброжелательности. Всех путешественников пригласили без
опасения гулять по их лесовому поместью, а вечером зазвали их на ужин, собранный только
из плодов дикорастущей местной натуры. Баудолино задал несколько вопросов самому
пожилому из хозяев, к нему все обращались с почтением. Он спросил: чем вы владеете? Тот
сказал: - Землей, деревьями, солнцем, луной и светилами. Когда мы голодны, берем плоды.
Деревья производят их самопроизвольно, по циклам солнца и луны. При жажде пьем из рек.
У каждого имеется женщина. По циклам луны, каждый оплодотворяет подругу, пока не
будут рождены два чада, одно из них дается родителю, другое родительнице.
Баудолино удивлялся, не видя там ни храма, ни могильника. Старик сказал: - Сия
долина - и наше обиталище и смертный приют. На ней мы засыпаем вечным сном. Земля
родила нас, земля нас всех питает, и под землей мы упокой-ваемся. Что же до храма, знаем,
что таких вещей немало сооружается в других местах. Их строят в, честь Создателя всех в
нашем мире вещей. Но мы считаем, что вещи мира создаются любовью - "харие", ради
самих себя, и ради самих себя, воспроизводятся, и бабочка опыляет цветок, который, идя в
рост, позднее питает бабочку.
- Я вижу, вы живете во взаимной любви и в уважении к ближнему, не убивая ни
животных, ни тем менее себе подобных. Силой какой же заповеди?
- Силой отсутствия заповедей. Лишь исповедуя добро и уча добру, мы можем утешать
себе подобных в том, что у нас и у них нет Отца.
- Отца не может не быть, - шипел Поэт на ухо Баудолино. - Гляди, как сократилось
наше славное воинство после гибели Фридриха. Они тут балахвостничают всю жизнь, откуда
им знать, каковы ее правила...
Борон же остался под впечатлением великой мудрости и обратился к старцу со
множеством вопросов.
- Кого больше, живых или умерших?
- Умерших было бы больше, но ведь их нельзя сосчитать. Поэтому и выходит, что тех,
кого видно, больше, нежели тех, кого видеть уже нельзя.
- Что сильнее, смерть или жизнь?
- Жизнь, ибо солнце, когда всходит, имеет яркие и сияющие лучи, а когда заходит,
выглядит более слабым.
- Что больше, земля или море?
- Земля, так как и у моря дно из земли.
- Что было раньше, день или ночь?
- Ночь. Все, что родится, образуется во тьме лона и только потом является на свет.
- Какая лучше часть, правая или левая?
- Правая. Ведь и солнце восходит справа и движется по своей небесной орбите в левую
сторону, и женщина вскармливает сначала из правого сосца.
- Какое самое лютое животное? - спросил тогда Поэт.
- Человек.
- Почему?
- Спроси у себя самого. Ты же зверь, имеющий при себе других зверей и из жажды
власти готовый лишить существования всех прочих зверей.
Тогда сказал Поэт: - Но если бы все были как вы, то море бы не бороздилось, земля не
обрабатывалась, и не рождались бы сильные царства, которые вводят порядок и величие в
жалкую сумятицу вещей мира.
Ветеран ответил: - Все это, конечно, превосходно, но зиждется на несчастиях других,
мы не желаем ничего такого.
Абдул спросил, знаемо ли, где живет самая миловидная и далекая из всех принцесс
земли. - Ты ищешь ее? - спросил Абдула старец. - Ищу, - сказал Абдул. - Ты видел ее
когда-либо? - Абдул сказал, что нет. - Желаешь ее? - Абдул ответил, что не знает. Тогда
старик удалился под сень своей хижины и вышел с блюдом из металла, отполированным и
блестевшим до того, что все окружающие вещи в нем отражались, как на поверхности
гладких вод. - Мы получили в подарок это зеркало, и из вежливости не отклонили дар. Но
нам ни к чему глядеть в глубь его, ибо так могло бы создаться кичение собственным телом,
или печалование из-за недостатков, от этого нам привелось бы пребывать в вечном страхе,
что кто-то взгнушается нами. В этом зеркале, может статься, ты однажды увидишь именно
то, чего ищешь.
Все уже засыпали, когда Бойди сказал, не стараясь скрыть слезы: - Давайте будем жить
тут.
- Хорош ты будешь, голый как червь, - парировал Поэт.
- Мы захотели слишком многого, - подвел итог Рабби Соломон. - Но теперь уже не
можем перестать хотеть.
С утра назавтра они отправились.
27. БАУДОЛИНО В ТЕМНОТЕ АБХАЗИИ
Уйдя от гимнософистов, они странствовали очень долго и все время гадали, как бы
достичь Самбатиона, не встретив тех ужасов, о которых слышали от местных. Все тщетно!
Пересекали равнины, перебредали потоки, карабкались по дыбистым укосам. Ардзруни
постоянно производил расчеты по карте Космы и объявлял, что до Тигра, до Евфрата, до
Ганга осталось немного. Поэт шипел: замолчи, гадкий чернавец! Соломон успокаивал, что
рано или поздно он снова побелеет. Проходили однообразные месяцы и дни.
Однажды они расположились около озерца. Вода была не так прозрачна, но ее хватало.
Особенно кони резвились на приволье. Друзья уже ложились, когда выкатилась луна и в
первых ее лучах они заприметили в тени угрюмое ко-пошенье. Это были несметные
скорпионы, все с напруженными на концах хвостов жалами, жаждущие воды, а за ними
наползали сонмы змей самых причудливых расцветок: с красными, черными, белыми
кожами. Иные переливались, как злато. Вся околица наполнилась гадючьим сипом, друзьями
овладел великий страх. Они сбились в круг, выставив мечи наружу, собираясь поражать
гадостных выползней, чтобы те не подступали вплотную. Однако змеи и скорпии
интересовались не путешественниками, а водопоем, и насытив жажду, постепенно убрались,
утекли в растресканную землю.
В полночь, едва товарищи умостились, прибыли гре-бешковые змеи, каждая о двух или
трех головах. Их чешуи драли землю, распахнутые пасти обнажали по три языка. Смрад их
чувствовался за милю, и казалось, будто очи, полыхающие лунным светом, разбрызгивают
отраву, наподобие очей василиска. Путники бились не менее часа, ибо эти животные были
задиристы, не чета первым, а может, голодны и кровожадны. Некоторых удалось убить. Их
сородичи накинулись на мертвые трупы и, глодая, отвлеклись от людей. Уже вроде миновала
и эта помеха, но тогда заявились раки, не менее сотни, в пластинчатых панцирях, как
крокодилы, непроницаемых для мечей. Добро хоть Коландрино с отчаяния изобрел
замечательный способ: давать им сильного пинка сапогом внизу под брюхо, в нежное место,
отчего раки переворачивались и оголтело размахивали клешнями; тут их надо было
быстренько окружить, закидать хворостом и поджечь. Выяснилось даже, что в печеном и
облупленном виде раки были вполне съедобны, так что у друзей на два дня оказалось полно
сладковатого и волокнистого, довольно приятного и питательного мяса.
А потом они взаправду встретили василиска. Он был такой, каким его изображают
рассказчики, что подтверждает достоверность их описаний. Он выскочил из камня, расщепил
скалу, как повествуется у Плиния. Вид его был: когти и голова петуха, на гребне красный
нарост в форме короны, желтые выпуклые, как у лягушки, глаза, тело змеиное. Василиск был
изумрудно-зеленый и отливал серебром, на первый взгляд мог показаться красивым, однако
все знали, что стоит ему дыхнуть, как погибнут и животные и люди. И далеко разносилось
его нестерпимое зловоние.
- Не подходите, - выкрикнул Соломон. - А наипаче не вздумайте глядеть в глаза, ибо в
них ядовитая сила! - Василиск пресмыкался в их направлении, вонючий запах
распространялся все явственней, и вдруг Баудолино пришла в голову мысль, каким способом
извести его. - Зеркало! - крикнул он Абдулу. Тот выхватил металлическую тарелку, взятую в
дар от гимнософистов. Баудолино с этим зеркалом, держа его впереди в правой руке, как
щит, повернутый к чудовищу, левой загородил глаза, дабы не встретиться с ним взором, и
пошел, глядя только под ноги. Он остановился перед зловещим гадом и вытянул зеркало
вперед. Тот в любопытстве уставился жабьим зраком на изображение, не прекращая жарко
сопеть. И вдруг задрожал всем туловищем, захлопал лиловыми веками, исторг сумасшедший
вопль и рухнул без жизни. Тогда все поняли, что зеркало обратило вспять василиску
убийственную мощь взора и смертное дыхание, и от этих-то двух заклятий он сам пал
бездыханною жертвою.
- Вот мы и в земле страшилищ, - удовлетворенно сказал Поэт. - До царства остается
немного. - Баудолино гадал, что имеет в виду тот под царством: Пресвитерово или
собственное будущее.
Так, натыкаясь то на человекоядных гиппопотамов, то на нетопыре
...Закладка в соц.сетях
