Жанр: История
Баудолино
...овь, чтоб люди видели, как добрая жена Баудолино
готовится сделать его отцом. А в те немногие вечера, что мы бывали вместе, мы воображали,
как будем возиться с Баудолинетто Коланд-ринино, который сидит в животе. Она почему-то
была убеждена, что Фридрих подарит ему герцогство, да и меня почти убедила. Я
рассказывал ей о царстве Пресвитера, а она говорила, что одного меня туда не отпустит ни за
какие сокровища в мире. Потому что поди знай какие там роскошные дамы! Да и самой ей
была охота повидать это лучшее на свете место. И такое преогромное, что даже больше
Александрии вместе с деревней Солеро.
Я говорил ей о Братине, а она раскрывала глаза: ты подумай, Баудолино, вот поедешь,
привезешь оттуда чашу, из которой пил Господь Спаситель! Сразу прославишься на весь
наш крещеный мир! Выставишь для поклонения эту Братину в Монтекастелло, и народ
пойдет сюда на богомолье даже из Куарньенто... Мы дурачились, как дети, и я думал про
себя: бедный Абдул считает, что достойней всего любви некая дальняя принцесса. А мою-то
дальней не назовешь, ближе некуда. Вот я целую ее за ушком, а она смеется и говорит, что
ей щекотно. Только недолго продлилось все...
- Почему?
- Потому что как раз когда она была беременна, александрийцы заключили союз с
Генуей против шайки Сильвано Д'Орба. В этой шайке было несколько мошенников, счесть
по пальцам, но они крутились вокруг города и грабили пригородных крестьян. Коландрина
пошла за крепостную стену собрать цветы. Она готовила цветы к моему приезду, а рядом
пасся гурт овец. Она остановилась поговорить с пастушонком. Он был крестьянином ее отца.
Тут банда мерзавцев набросилась на стадо. Может, ей-то они и не хотели делать зла. Но ее
толкнули, повалили на землю. Убегающие овцы на нее налетали... Ну, пастух себе удрал, а
Коландрину родичи нашли поздно вечером в горячке. Когда они заметили, что к вечеру она
не вернулась... Гуаско выслал за мной человека, я скакал во весь опор, но два-то дня все же
ушли на дорогу. Я увидел ее при смерти. Она стала просить передо мной прощенья, говоря,
что ребенок вышел наружу раньше срока. Что он погиб. Она убивалась, что не сумела родить
мне сына. Лицо ее было как у восковой мадонны. Чтоб разобрать слова, мне приходилось
прижиматься ухом к ее рту. Не смотри на меня, Баудолино, она шептала, я вся опухшая от
слез. Не только я негодная мать, но и жена... дурна на лицо... И умерла, прося меня ее
простить. А я просил простить меня, что не был с нею. Не защитил ее в опасности. Потом я
захотел посмотреть ребенка. Они не хотели показывать. Этот ребенок...
Баудолино остановился. Он помолчал, упершись взглядом в потолок, чтобы Никита не
видел глаз. - Это был уро-дик, - потом сказал он. - Как те, которых мы предполагали найти в
земле Иоанна. Какие-то щелки вместо глаз, тощая грудка, от плеч отходило что-то вроде
спрутовых щупалец. А ноги и живот были покрыты белой шерсткой. Как у барашка. Я, в
общем, не смог смотреть на него. Я дал разрешение хоронить. Но даже и не знал, годится ли
вызывать к нему священника. Я вышел из города и целую ночь блуждал по Фраскете. Я
говорил себе, что всю предыдущую жизнь протратил на то, чтобы воображать
несуществующих чудищ, созданья иных миров, они казались мне дивными дивами, в своей
непохожести на все свидетельствовавшими бесконечные возможности Творца. Но потом,
когда Творец побудил меня создать то, что создают все остальные люди, я породил не диво,
а ужасное уродство. Мой сын был воплощенная ложь природы. Прав был тогда Оттон,
десятикратно прав, когда говорил, что я лжец! И я жил как лжец, и мое семя дало ложный
плод. Мертвый ложный плод. И тогда я осознал, что...
- Что, - сказал Никита, - тебе надо переменить жизнь...
- Наоборот, Никита. Я решил, что если в том моя судьба, бессмысленно стараться стать
как все. Что надо посвятить себя лжи. Как передать, что там сквозило у меня в голове? Я
думал: прежде, изобретая, я выдумывал неправды, но они становились правдами. Явил миру
святого Баудоли-на. Сочинил сен-викторскую библиотеку. Пустил Волхвоца-рей гулять по
свету. Спас родной город, раскормив тощую корову. Если ныне доктора учат в Болонье, это
в частности моя заслуга. В Риме поместил те mirabilia, которые римлянам до меня и не
снились. По вранью Гугона Габальского создал царство, краше которого не бывало. Не
говоря уж, что влюбился в призрак, что заставил призрак написать множество писем,
которые вовсе не были писаны, однако кружили голову всем читавшим, даже той, кто их не
написала... а ведь была не кем-нибудь, императрицей! Но в тот редкий раз, когда я вздумал
создать нечто настоящее, вдобавок от женщины, искренней которой было не найти, все
сорвалось. Я произвел такое, чему никто бы не поверил, чему никто бы не желал
существовать. Так лучше удалиться в мир дивных вымыслов, уж там-то я сам смогу решать,
до какой степени эти вымыслы дивны.
19. БАУДОЛИНО ПЕРЕИМЕНОВЫВАЕТ СВОЙ ГОРОД
- Бедный Баудолино, - сказал Никита. Приготовления к отъезду шли своим ходом. -
Лишиться и жены и сына в таком цветущем возрасте. А мне-то! И мне-то назавтра угрожает
та же участь: лишиться плоти чресл моих и возлюбленной супруги! Злодейством, может,
кого-то из этих варваров! Константинополь! Столица! Царица городов, ковчег высочайший
Господен, хвала и слава правителей, отрада чужестранцев, императрица империй, песнь
песней, светлость светлостей, редчайшее собрание наиредчайших зрелищ! Что станется с
нами, покидающими тебя, нагими, какими вышли из материной утробы? Когда увидим тебя
снова не в нынешнем обличий? Не сею юдолью плача, попираемой полчищами?
- Не надо, сударь Никита, - сказал ему Баудолино. - Ты лучше вспомни, что, поди, в
последний раз можешь отведать эти дивные брашна, достойные Апиция. Что там за шарики
из мяса, источающие все ароматы ваших рынков?
- Кефтедес. А запахи в основном от циннамона, ну и немножко от мяты, - объяснил
ему Никита, уже утешась. - Смотри. По случаю последней трапезы я сумел достать
анисовку. Пей поскорее, пока она пузырится в воде, как облако.
- Вкусно, в нос не шибает, а голова от нее кружится, - похвалил Баудолино. - Вот ее
бы мне пить после гибели Коландрины. Может, хоть на миг удалось бы забыть... Как ты
сейчас забываешь и о разрушении города, и о страхе за завтрашний отъезд. Жаль, что в те
времена я пил другое.
Местное крепкое вино. Оно клонило в сон. Но по пробуждении на душе бывало гаже,
чем прежде.
Баудолино понадобился год, чтобы выйти из печального охватившего его целиком
безумия. Год, который он не помнил вообще. Только скачки по лесам и по оврагам, и куда ни
заносил бы его конь - Баудолино напивался, падал замертво, сраженный долгими
мучительными грезами. В этих снах ему удавалось наконец настигнуть Зосиму, а настигнув -
вырвать у него, с клочьями бороды, карту, на которой указывался путь в царство, где все
рождаются в виде финси-рет и метацыпленариев. А в Александрию он не вернулся. Боялся,
как бы мать, отец или, может быть, Гуаско и сваты не заговорили с ним о Коландрине. И о
неродившемся мальчике. Вот у Фридриха он несколько раз объявлялся. Тот, заботливый, все
понимающий, по-отцовски развеивал его тоску разговорами о полезных подвигах, которые
Баудолино мог бы совершить для империи. В частности, однажды он сказал, что хорошо
если бы Баудолино отыскал все-таки решение для этой ситуации с Александрией, поскольку
досада в нем уже перегорела, и для Баудолинова удовольствия он желает уладить
осложнение (vulnus), не уничтожая при этом город.
Это занятие помогло Баудолино вернуться к жизни. Фридрих был близок к подписанию
окончательного мира с ломбардскими коммунами. Баудолино понимал, что с Александрией
все упирается в характер и в упрямство. Фридрих не мог согласиться, чтобы существовал
город, заложенный без его одобрения да и вдобавок названный именем его врага. Значит,
если бы Фридриху дали возможность повторно заложить тот же самый город... Пусть и на
том же самом месте, но, возможно, под новым именем. Как в свое время был вторично
заложен Лоди под тем же именем, но на новом месте... Глядишь, так и удалось бы не
поступиться, а помириться!
Взять тоже александрийцев. Им-то что требовалось? Иметь себе свой город и в нем
заниматься своими промыслами. Из-за чистой случайности их город назван по Александру
Третьему. Но этот Александр-то умер, и теперь уж не обидится, если город переназовут. Вот
она идея! Пусть в одно прекрасное утро Фридрих с рыцарями появится перед стенами
Александрии. Жители из города выйдут, в город вступит крестный ход епископов, город
отлучат от церкви... если считать, что он когда бы то ни было освящался... или, назовем это
иначе, раскрестят, а потом снова покрестят... В общем, перекрестят в Кесарею. В честь
кесаря, императора. Александрийцы прошествуют перед Фридрихом, воздавая ему должные
почести, и войдут в стены нового для них города. Это будет совершенно новый город,
основанный императором Фридрихом, и заживут в нем бывшие александрийцы и на славу, и
долго, и счастливо.
Так для Баудолино, чтобы выйти из безнадежности, понадобился новый всплеск
горячего воображения.
Фридриху идея пришлась по вкусу. Сложность была лишь в том, что он не располагал
временем для поездки в Италию. Он был по уши затянут в устройство дел с але-манскими
ленниками. Баудолино взялся представительствовать от имени Фридриха. Перед въездом в
Александрию он замешкался. Но тут навстречу вышли его отец с матерью. Пролились реки
слез, и после этого всем стало легче. Старые знакомые делали вид, будто никакой жены у
Баудолино никогда не было. Они сразу с порога потащили его, не дав даже времени
рассказать о сути поручения, в ту памятную остерию. Там сперва как следует выпили, но не
крепкого красного, а легкого, терпкого белого вина из Гави. Оно не усыпляло, а помогало
фантазии. Баудолино выложил свой план.
Первым высказался Гальяудо: - Оно и видно с кем ты водишься, чьей дури набрался.
Ну сам скажи, виданное ли дело, бегать туда и сюда как блажные! То всей толпой из города,
а то всей толпой в город! Прошу покорно, нет, сначала вы проходите. Не забудьте только
бубны и дудки. Спляшем хоровод в честь святого Баудолина.
- Ну нет, задумка не так уж чтоб плоха, - сказал Бойди. - Вот только после этого как
же нам прозываться? Были александрийцы, а сделались кесарийцы? Это мне как-то
неудобно. Не знаю как и рассказывать в Асти про такое дело.
- Перестанемте говорить чепуху, - перебил Оберто дель Форо, - а то мы будто уж
ничего другого не умеем. По мне, пусть он перекрещивает город сколько хочет, но вот
отдавать ему почести, это дудки. В конце концов это не он нам, а мы ему как следует
вставили. Пусть сильно не выпендривается.
Куттика из Куарньенто сказал, что перекрещиваться согласен, ему плевать, будет город
прозываться Кесареей, Фесареей, Бесареей, пусть зовется хоть Чезирой, Оливией,
Софронией и Евтропией, а зато важно, нашлет ли Фридрих на них своего подесту или
удоволится тем, чтоб подвердить инвеституру консулов, которых они сами выберут из
местных.
- Так ты езжай и спроси, как он там все это понимает, твой Фридрих, - сделал вывод за
всех Бойди. На это Баудолино: - Вот еще, так я и стану мотаться взад-вперед по Альпам
Пиренеям, пока вы не договоритесь. Нет уж, милые, пусть двое из вас едут выборными со
мной к императору и решим на месте, какой способ устраивает всех. Фридриху стоит
завидеть александрийцев, даже только двух из вас, как ему сразу сделается тошно. Он будет
так спешить отослать вас обратно, что увидите, общий с ним язык вы быстро найдете.
Так с Баудолино отправились двое выборных граждан, Ансельмо Конзани и Теобальдо,
один из сыновей Гуаско. Посольство съехалось с императором в Нюрнберге. Соглашение
было достигнуто. На месте решился и вопрос о консулах. Как всегда, все зависело от формы.
Пусть консулов выбирают сами александрийцы, главное, чтобы утверждались они
императором. Что же до почестей, Баудолино отвел Фридриха в сторону и тихо сказал ему: -
Отец, ты ехать не можешь, ты пошлешь своего легата. Так пошли меня. Я в конце концов
министериал, и в таковом качестве ты в неизъяснимой доброте своей удостоил меня
рыцарского пояса, так что я стал Ritter, как говорится в ваших краях.
- Да, но ты же из служилого дворянства, можешь иметь феод, но не можешь
присваивать феоды, ты не можешь обладать вассалами, ты...
- Да, но моим-то землякам какое до этого дело? Им лишь бы только воевода был на
коне и отдавал приказы. Они воздадут почесть твоему представителю, через него воздадут
тебе. В то же время твоим представителем буду я, а я из их среды, и вряд ли они станут
переживать, что почести эти в твой адрес. Конечно, если хочешь, почести и все остальное
может принимать какой-нибудь имперский каме-рарий, которого ты пошлешь со мной. А
те-то, они не сообразят даже, который из двух посланников важнее. Нужно же учитывать,
как устроены люди. И пусть на этом вопрос утрясется навсегда. Ведь всем станет лучше?
Станет лучше, ведь правда?
И вот в середине марта 1183 года церемония состоялась. Баудолино нарядился в такое
убранство, что выглядел важнее маркиза Монферрато. Родители пожирали его глазами. Под
рукавицей яблоко меча. Белый конь вытанцовывает пируэты. "Разукрасили, как ту барскую
собаку", - приговаривала очарованная мать. Что, кроме Баудолино, там были и два
имперских знаменосца, оба с парадными штандартами, и Рудольф, императорский
камерарий, а также многие знатные нобили империи, а уж епископов, так тех и подавно не
мерено, - это александрийцев, похоже, не впечатлило. Припожаловали и представители
других ломбардских городов: Ланфранко из Комо, Сиро Салимбене из Павии, Фи-липпо из
Казале, Герардо из Новары, Паттинерио из Оссоны и Малависка из Брешии.
Поскольку Баудолино установился прямо у ворот, то все александрийцы выходили
прямо на него по очереди, со всеми малолетками на руках и с древними дедами на закорках,
вывозили на повозках больных, выводили дураков и припадочных, вытаскивали героев
осады без ног, без рук или вовсе с голыми задницами на деревянных плашках,
отпихивавшихся руками. Поскольку не было представления, сколько времени придется быть
им вовне, многие несли с собою закуску: кто хлеб с колбасой, кто жареную курицу. У
многих были и корзинки с фруктами. Выглядело все это как выход для приятной складчины
на траве.
На самом же деле стояла холодная погода. Позем обледенел, не сядешь. Осиротелые
горожане переминались, притопывали от холода, грели дыханием руки. Были ворчавшие:
"Ну, скоро кончат они свой базар? У нас варево на огне осталось!"
Имперские посланные въехали в город и неизвестно чем они в городе занимались.
Баудолино с ними не въезжал, он предпочел у главных городских ворот дождаться обратного
шествия. Показался один епископ и возгласил, что имя граду сему Кесарея, милостивым
соизволением святоримского кесаря. Имперские посланные за спиной Баудолино воздели
оружие и штандарты и прокричали славу императору Фридриху. Баудолино пустил своего
коня рысью, подскакал к первым рядам изверженных и оповестил их, в качестве имперского
нунция, что Фридрих только что создал этот новый город из семи округ: Гамондио, Маренго,
Бергольо, Роборето, Солеро, Форо и Овильо, а также что Фридрих присвоил городу имя
Кесарей и уступает его жителям вышеозначенных округ, объединив их, и призывает их
войти во владение подаренным башенным градом.
Императорский камерарий стал читать избранные места из монаршей грамоты. Но все
невыносимо мерзли. Поэтому были сокращены подробности касательно regalia, подушных и
поземельных пошлин, путевого оброка и всего, что узаконивало вступление договора в
силу. - Кончай, Рудольф, - сказал Баудолино имперскому камерарию, - чем раньше свернем
эту комедию, тем лучше.
Выселенцы побрели обратно. Там были все, кроме Обер-то дель Форо, который не
принял позорного условия, так как это он в свое время разбил Фридриха, а не Фридрих его.
Оберто выставил вместо себя двоих выборных нунциев, nuncii civitatis: Ансельмо Конзани с
Теобальдо Гуаско.
Доехав до Баудолино, нунции новой Кесарей дали формальную присягу, даром что на
такой чудовищной латыни, что если бы они потом заявили, что присягнули обратное, никто
не смог бы их оспорить. Что же до остальных... остальные при проходе как-то вяло
подрыгивали рукой, в чем заключался весь салют. Многие приговаривали:
"А, Баудолино! Как дела, Баудолино? Эге-ге, Баудолино! Человек с человеком
встречается, верно? Ну как жизнь?"
Гальяудо, проходя, буркнул, что все это несерьезно, но все-таки был настолько
деликатен, что даже нехотя стащил с головы шапку, а учитывая, что он ее снял перед этим
шалабоном, собственным сыном, жест значил даже больше, нежели чем, пожалуй, облизать
ноги императору Фридриху.
По окончании церемонии как ломбардцы, так и тевтоны поскорее разъехались,
устыженные. Баудолино, наоборот, с земляками поехал в центр города и слышал, как они
переговаривались:
- Ух ты какой город!
- Послушай, а никак он похож на тот, не помню названия, ну, сначала тут стоял?
- Ай да сноровка, ай да алеманы. За два полчаса такой город отгрохали, что любо
дорого глянуть!
- Гляди, гляди, дом-то точь в точь как и мой, не отличить, вот как подделали!
- Ребята, - проорал Баудолино, - радуйтесь, что обошлось без откупных!
- А ты не пыжься сильно! Гляди не лопни!
И наступил распрекрасный день. Баудолино, сложив с себя все знаки величия, пошел со
всеми праздновать. Против собора на площади кружился девичий хоровод. Бойди зазвал
Баудолино в остерию. В подвале, пропахшем чесноком, народ нацеживал себе прямо из
стоявших бочек, поскольку в такой день не бывает ни хозяев и ни слуг. В особенности не
бывает, как их ни ищи, кабацких служанок. Всех до одной, похоже, разобрали по верхним
комнатам предприимчивые посетители, но что поделать, красиво жить не запретишь.
- Христова кровь, - цокал языком Гальяудо, накрапывая вино себе на рукав, чтоб
показать, что в ткань оно не впитывается, а капля сохраняет форму с рубиновым блеском; и
впрямь праздниковое вино. - Ладно, показываем это дело Кесареей пару годочков, хотя бы
на пергаментах с печатями, - шепнул Бойди на ухо Баудолино. - Потом вернемся к старому
порядку. Посмотрим, кому это помешает.
- Правильно, - сказал Баудолино. - Потом вернитесь к старому порядку. Зовите так,
как называла светлый ангел, Коландрина. Чтоб она не ошибалась, когда из Рая посылает вам
молитвы.
- Сударь Никита, я почти что примирился в тот день со всеми злоключениями. Вместо
сына, которого мне не было дано, вместо жены, которая дана мне была столь ненадолго, я
создал город, которому уже ничто и ничем не угрожало. Быть может, - продолжил
Баудолино, воодушевленный анисовкой, - когда-нибудь Александрия станет новым
Константинополем, третьим Римом, башни, базилики, новое чудо света.
- Бог в помочь, - пожелал в ответ Никита и поднял кубок.
20. БАУДОЛИНО НАХОДИТ ЗОСИМУ
В апреле в Костанце император и Лига ломбардских городов-коммун подписали
окончательный мир. В июне пришли кое-какие новые сведения из Византии.
Три года как преставился Мануил. Наследником стал Алексей, едва не мальчик.
Причем невоспитанный мальчик, вставил Никита, этот мальчишка всегда занимался бог
знает чем, не имел представления о печалях и радостях, целыми днями наездничал и травил
зверей, а также играл с другими, как он, мальчишками. А при дворе все кому не лень
старались окрутить его мать, василиссу. Придворные то и дело поливались духами и
надевали ожерелья, как женщины. Иные расходовали без счета государственную казну. Все
следовали своим капризам, все строили козни против прочих. Как будто с выбитой опорной
колонной, все здание начало оползать.
- Во исполнение чуда, явившегося при смерти Мануила, - сказал Никита. - Тогда одна
женщина произвела на свет мужского урода с короткими неразвитыми конечностями,
большой головою. Это и было предвестием полиархии, которая мать анархии.
- Что мне сразу донесли шпионы, это какие интриги затевал один из сродников:
Андроник, - сказал Баудолино.
- Он сын брата отца Мануила. Следовательно, Алексею он приходился дядей. До той
поры он жил в изгнании, Мануил считал его коварным предателем. А потом он втерся в
доверие к юному Алексею, создав видимость, будто раскаивается в прошлом, предлагает
тому помощь и защиту.
Постепенно он обретал чем дальше, тем сильнейшую власть. Заговорами,
отравлениями прокладывал себе дорогу к трону. Под конец, будучи уже в годах и истерзан
ненавистью и алчбой, он подстрекал восстать граждан Константинополя. Те восстали,
провозгласили его василевсом. Когда он получил чашу с благословенной просфорой, он
клялся, что взял власть, дабы оберечь слишком юного племянника. Но сразу после того его
прислужник и злой гений Стефан Агиохристофорит удавил юного Алексея тетивой от лука.
Перед трупом страдальца Андроник приказал бросить его в глубокое море, отрубив прежде
голову, а голову спрятать в монастыре Катабата. Я не понял, почему там. Речь шла о старой
полуразрушенной обители снаружи Константинова вала.
- А я знаю почему там. Лазутчики доложили мне, что при Агиохристофорите состоял
монах-духовидец, которого Андроник пригрел после смерти Мануила за знание
некромантии. И, подумать только, звался этот монах Зосима! Якобы он умел воскрешать
мертвых средь руин монастыря. В подземелье монастыря были устроены ему роскошные
палаты. Это значило, что я отыскал Зосиму. По крайней мере понимал, где искать. Шел
ноябрь тысяча сто восемьдесят четвертого года. Как раз тогда внезапно преставилась
Бургундская Беатриса...
Опять молчание. Баудолино снова налил и выпил.
- Я принял эту смерть как наказание. Как справедливость: вслед за второю главной
женщиной моей жизни теперь ушла первая. Тем временем мне стукнуло сорок. Я слышал,
что в Тортоне не то была, не то еще есть церковь, где если крестят дитя, оно проживает не
менее сорока лет. Я пересек предел, данный счастливчикам. Я мог умирать спокойно. На
Фридриха не было сил глядеть. Смерть Беатрисы раздавила его. Он много занимался первым
сыном, тот в двадцать лет был хилым и недужным, и медленно готовил престолонаследие в
пользу меньшого, Генриха. В этих целях Генриха возвели на итальянский престол и
короновали. Он старился, бедный отец, переставал быть Барбароссой - борода побелела... Я
снова съездил в Александрию и увидел, что еще сильнее одряхлевали мои родные родители.
Хрупкие, легонькие, седоголовые... точь-в-точь те белесые комья цветочной пыли, что
ветер носит по нашим окрестным полям весною. Они проводили дни у очага, ругаясь за
сдвинутую с места сковородку или за битое яйцо. Меня они тоже ругали, стоило мне
наведаться: почему я никогда не наведываюсь. Тогда я решил бросить вызов судьбе и
тронуться в Византию, на поиски Зосимы, пусть даже кончится эта затея в какой-нибудь
темнице, где с выколотыми глазами мне будет суждено скончать остаток дней.
Поездка в Константинополь была довольно опасной, поскольку всего немногими
годами раньше, и как раз по наущению Андроника, еще не захватившего полную власть,
обитатели города восставали против латинян, живших между ними, и замучили немало, а
пограбили и выслали на Принцевы острова вообще без счету. Ныне, по слухам, венецианцы,
генуэзцы и пизанцы снова имели право селиться в Константинополе, поскольку были
полезны для благоденствия империи. Но Вильгельм Второй, король Сицилии, двигался с
войском на Византию. Для greculi латинянином был любой провансалец, алеман, сицилиец
или житель Рима; греки не проводили различий. Так что разумнее всего было отплывать из
Венеции под видом каравана купцов, шедшего (идея Абдула) с Тапробаны. Где находится
Тапро-бана, не мог знать никто. И никто из византийцев, безусловно, не мог знать, на каком
языке там говорят.
Баудолино переоблачился в персидского вельможу. Раб-би Соломон, который и в
Иудее выглядел бы таким евреем, что дальше некуда, взял на себя роль судового врача,
нацепив прекрасную темную накидку с золотыми зодиаками. Поэт стал турецким
барышником, небесно-голубой кафтан, а Гийот сошел бы за ливанца, из тех, кто одевается в
отрепья, но прячет кошель золотых. Абдул побрил себе голову, чтоб не торчала рыжина. Тем
самым он преобразился в высокопоставленного евнуха, со слугой Вороном.
Что до общего языка, они приняли решение употреблять воровской говор, который
выучили в Париже и в котором знатно понаторели: из чего видно, как усердно занимались
они науками в те блаженные деньки. Непонятное даже парижанам наречие шаромыг на слух
византийцев должно был великолепно сойти за язык Тапробаны.
Из Венеции отплывали в начале лета. Причалив к берегу в августе, они узнали, что
сицилийцы захватили Фессалони-ки и, может, роятся уже у северного берега Пропонтиды.
Поэтому, войдя в пролив самым поздним вечером, капитан предпочел проследовать вдоль
правого берега, а оттуда повернуть на Константинополь, будто судно идет из Халке-донии.
Чтобы скрасить для пассажиров удлинившийся маршрут, капитан пообещал великолепный
вид на пристань. Потому что, говорил он, Константинополь так и должен открываться:
спереди и в первых лучах солнца.
Когда Баудолино с товарищами вышли на палубу на рассвете, первое их чувство было
разочарованием, ибо суша затянулась густой занавеской тумана. Но капитан обнадежил:
это-де и требуется, медленно приближаться к городу, глядя, как водяной пар, который тем
временем начинал окрашиваться розовой зарей, побледнеет и постепенно выветрится.
Еще час приближения к рейду и капитан навел палец на беленькое пятнышко. Это
оказался купол. Купол выглянул из тумана... скоро в парном молоке стали различаться на
набережной и колонны, и фасады дворцов, и цвета окраски фасадов... Колокольни розового
колера. Между ними, внизу, крепостные башни и зубцы. В высоте неожиданно нарисовалась
огромная светлая тень. На ее фоне отрывались и улетали в высоту клочья водяного дыма, и
вот наконец во всем своем блеске, во всей соразмерности посверкивая под солнцем,
навершие Святой Софии, будто мир
...Закладка в соц.сетях
