Жанр: История
Баудолино
...пара, трубки плотно залеплены. Что же осталось и в тазу и внутри шара? Ничего. Пустота.
- Поглядеть бы, - бормотнул Борон.
- Поглядеть невозможно. Если ты вспорешь шар, туда сразу попадет воздух. Однако
есть у меня в замке место, где ты можешь испытать прямо на себе существование пустоты.
Беда только, что испытывать ты будешь недолго, а потом из-за недостатка воздуха
простишься с жизнью.
- И что это за такое место в замке?
- Одна из комнат. Погляди, как я заполню пустотой эту верхнюю комнату. - Он поднял
факел и осветил еще одну машину, до тех пор неразличимую в полутьме. Она была гораздо
замысловатее двух предыдущих приборов. Все ее, если можно так их назвать, кишки были
выведены наружу. Центром механизма являлся крупный цилиндр из алебастра. Внутри
цилиндра можно было разглядеть еще одно валообразное тело, наполовину утопленное в
большом цилиндре, наполовину торчащее из него и верхним краем приваренное к какой-то
громадной рукояти, которую мог бы крутить двумя руками человек, вращая ее как рычаг.
Ардзруни взялся и стал этот рычаг крутить. Вал-поршень посреди цилиндра задвигался, то
заходя в цилиндр целиком, то снова вылезая из цилиндра. Из алебастрового цилиндра, от его
верха, отходил толстый хобот, сшитый из бычачьих пузырей, намертво приделанных друг к
другу. Хобот исчезал в отверстии потолка. Снизу в том же внешнем алебастровом цилиндре
было отверстие.
- Глядите, - растолковывал Ардзруни. - Здесь все зиждется не на воде, а на воздухе.
Когда внутренний валпоршень опускается, он сжимает воздух, содержащийся в цилиндре из
алебастра, изгоняя воздух в нижнее отверстие. Когда же я рычагом подымаю внутренний
вал, в цилиндре поворачивается заглушка и нижнее отверстие закрывается. Поэтому
изгнанный из цилиндра воздух обратно поступить не может. Когда этот внутренний
вал-поршень доходит до самой высшей точки, приходит в действие другая крышечка,
впуская воздух, который по вот этому, видимому всеми вами хоботу выкачивается из той
самой верхней комнаты, которую мы недавно упоминали. Когда наш внутренний
вал-поршень спускается опять, он выгоняет из цилиндра и этот воздух. Так понемногу
машина отсосет весь воздух из этой верхней комнаты и выпустит сюда в зал. А сверху в
комнате создастся пустота.
- А новый воздух не может войти откуда-нибудь в верхнюю комнату? - спросил
Баудолино.
- Никак не может. Одновременно с запуском насосной машины по этим вот
веревочкам, которые привязаны к рычагу, передается движение на всевозможные затычки и
заглушки в той комнате, плотно перекрывая любой доступ воздуха внутрь того помещения.
- Значит, можно умертвить человека, находящегося в той комнате, - сказал Фридрих.
- Можно. Я не умертвлял никаких людей. Я оставил в той комнате петуха. Когда
кончился опыт, петух оказался мертв.
Борон качал головой и нашептывал на ухо Баудолино: - Нельзя верить ему. Все он
лжет. Если вправду петух оказался мертв, это значит, пустота существует в природе. Но
природа страшится пустот. Значит, и петух до сих пор жив и здоров. То есть, может быть, и
мертв, если его употребили на суп. - Затем Борон громко спросил Ардзруни: - Ты, наверное,
слышал и о том, что животные погибают в нижней части глубоких скважин, там, где затухает
и пламя свеч? Иногда делается вывод о том, что в скважинах, значит, нету воздуха,
следовательно, в них пустота. Но правильное суждение иное. В глубокой части скважин нету
легкого воздуха, а есть тяжелый и зловредный, он-то и душит и людей и свечи. То же,
видимо, происходит в твоей комнате. Ты высасываешь оттуда легкий воздух, в комнате
остается тяжелый, этим воздухом нельзя дышать, потому-то и издох петух.
- Ладно вам, - пресек их император. - Эти штуки презабавны, но за исключением
Архимедовых зеркал, все остальные совершенно неприменимы ни в осадах, ни в полевых
сражениях. Раз так, на что они? Я проголодался. Ты, Ардзруни, обещал нам славную трапезу.
Мне кажется, что время ужина настало.
Ардзруни поклонился и пригласил Фридриха со свитой в столовые палаты. Ужин
действительно был великолепен, особенно на вкус гостей, пробавлявшихся многие недели
скудным рационом в походе. Ардзруни угощал их отменными творениями армянской и
тюркской кулинарии, вплоть до сластей, от которых гостям показалось, что их по уши
залили медом. Как и порешили, Баудолино с друзьями пробовали каждое блюдо перед тем,
как к нему прикасался император. В обход всякого придворного этикета (на войне вообще
этикет не всегда соблюдается) все сидели за общим столом, Фридрих ел, пил, веселился,
будто был на равных с прочими. Слушал любопытную дискуссию между Вороном и
Ардзруни.
Начал ее Борон: - Ты вот упорно говоришь о пустоте, будто в пространстве может не
быть никаких тел, даже воздушных. А между тем пространство, где нет никаких тел,
существовать не может. Пространство являет собой взаимоотношение тел. И пустота
существовать не может, поскольку природа страшится пустот, как учат нас великие
философы. Ты втягиваешь в себя воздух через трубку, погруженную концом в воду, вода в
ней подымается, не допуская пустоты в том месте, откуда ты вытянул воздух. И кроме того!
Послушай! Любые предметы падают на землю, причем железная статуя падает скорее,
нежели кусок ткани, поскольку воздуху не под силу выдерживать вес статуи, а вес платка
воздух выдерживает без труда. Птицы летают потому, что, маша крыльями, перемещают
много воздуха. Он их выдерживает, хотя они имеют вес. Птиц держит воздух точно так же,
как рыб держит вода. Если бы не было воздуха, то птицы падали бы, но, прошу внимания, у
всех падающих тел скорость бы была одинаковой. Добавлю, что будь в небе настоящая
пустота, звезды передвигались бы с бесконечной скоростью, поскольку их ничто бы не
удерживало в их падении или в их кружении. Их не удерживал бы воздух. А воздух
противостоит даже огромному весу звезд.
Ардзруни ему в ответ: - Кем доказано, будто скорость тела пропорциональна весу
этого тела? Утверждал же Иоанн Филопон: скорость зависит от начального движения,
примененного к этому телу. И вдобавок скажи мне. Если бы не было пустоты, как бы
перемещались предметы? Они стукались бы об воздух, он бы их не пропускал.
- Отчего же! Когда тело передвигается, воздух, который занимал то пространство, куда
перешло тело, отодвигается на место, прежде занимавшееся этим телом. Представь себе: два
человека хотят разминуться на узкой дороге. Оба втягивают животы, прижимаются к стенам
и один пропихивается вперед, а другой мимо него назад. Наконец каждый займет то
пространство, которое прежде занимал другой.
- Да, потому что каждый из двоих по собственной воле придает движение своему телу.
Но воздуху воля не присуща. Воздух движется в зависимости от натиска какого-либо
смещающего воздух предмета. Однако натиск создает движение во времени. В ту минуту,
когда предмет перемещается и оказывает натиск на тот воздух, который впереди него, воздух
еще не двигался и, следовательно, не переходил еще на то место, которое освободил
предмет, перемещаясь. Что же существует в этом освобожденном месте, хотя бы на краткий
миг? Там существует пустота!
Фридрих до этой минуты потешался, внимая голопре-нию, но тут его терпению пришел
конец. - Кончайте спор, - распорядился он. - Завтра, коль уж на то пошло, посадите в
комнату нового петуха. А сейчас дайте спокойно мне доесть этого, и хочу надеяться, что ему
скрутили шею по-божески, по-христиански.
25. БАУДОЛИНО ВИДИТ ОБЕ СМЕРТИ ИМПЕРАТОРА
Ужин затянулся. Император захотел лечь. Баудолино с приближенными прошли за
Фридрихом в комнату и внимательно осмотрели ее при двух факелах, укрепленных на стене.
Поэт пожелал проверить даже отверстие дымохода, но тот сужался почти сразу и никак не
позволил бы пролезть человеку. "Тут дай бог дыму выйти", - хмыкнул он. Друзья
обследовали и нужную камору. Никто не мог бы пробраться через сточный канал.
Возле постели, рядом с зажженным фонарем, стоял кувшин, Баудолино отхлебнул
воду. Поэту пришло в голову, а не посыпана ли ядовитым порошком подушка в том месте,
куда император дотронется ртом во сне? Неплохо было бы, добавил он, всегда иметь под
рукой противоядие, ибо...
Фридрих прервал его просьбой беспокоиться меньше. Рабби Соломон смиренно
возразил: - Господин, ты, очевидно, слышал, что я предан всей душой, пусть и будучи
иудеем, тому предприятию, которое в случае успеха увенчает тебя вечной славой. И твоя мне
жизнь собственной дороже. Послушай. Я купил в Каллиполисе мощное противоядие. Возьми
его, - произнес он, вынимая склянку из халата. - Отдаю его тебе, потому что в моей скудной
бытности мало случаев подвергнуться злобе знатных недоброжелателей. Буде выпадет тебе
когда ни то ночью ощутить недомогание, выпей эту склянку сразу. Если даже тебе подсунут
вредное яство, снадобье тебе поможет.
- Я благодарен, Рабби Соломон, - растроганно вымолвил Фридрих. - И благо мы
делаем, тевтонцы, что защищаем твою родню по крови, и быть сему во все последующие
веки! Мы, немцы, вас, евреев, никогда не дадим в обиду, клянусь своим народом! Приму
твое противоядие. Вот я что с ним сделаю. - Он вынул из переметной сумы кивот с
Братиной, которую постоянно и ревниво носил при себе. - Гляди, вот видишь, - продолжал
он, - вот я вливаю состав, подаренный тобою, иудеем, в ту чашу, где содержалась кровь
Господня.
Соломон поклонился, хотя и с сомнением прошептал на ухо Баудолино: - Эликсир
иудея становится кровью лжемессии... Творец благословен, Святой Он и да простит Он. По
существу, эту историю с Мессией выдумали вы, язычники, а не Иешуа из Назарета, который
был праведником и, по словам наших раввинов, толковал Талмуд с рабби Иешуа бен
Пера-Хиа. К тому же твой император нравится мне. Думаю, следует слушать побуждения
сердца...
Фридрих взял в руки Братину и поднял, чтобы поставить внутрь ковчега, но тут его
остановил Гийот. В этот вечер все невесть почему считали, что имеют право обращаться к
императору без приглашения. Чувствовалась особая доверительность между горсткой
преданных людей и их властителем, оказавшимися в тесном укрывище, неизвестно пока,
спасительном или пагубном. Потому Гийот сказал: - Владыка, не думай, будто я не верю
Рабби Соломону... но и он мог обмануться... Позволь испробовать напиток.
- Владыка, позволь отпить Гийоту, - отозвался Соломон.
Фридрих кивнул. Гийот высоко поднял чашу, будто освящал ее, потом приложился к
краю жестом причастия. В эту минуту даже Баудолино показалось, что в зале
распространилось сияние, но, наверное, это просто один из факелов поморгал, справляясь с
оплывающей смолой, и засветил ровнее и чище. Гийот помедлил, не отрывая уст от края
чаши, шевеля губами, будто смакуя ту немногую жидкость, которую отпил. Потом
обернулся, прижимая к груди чашу, и благоговейно поставил ее в ковчег. Медленно затворил
дверки, без хлопка и без звука.
- Дивные ароматы, - бормотал про себя Борон.
- Видели, как засияло? - спрашивал у друзей Абдул.
- Будто все ангелы с неба сошли на нас, - с убеждением произнес Зосима, крестясь
задом наперед.
- Хамово отродье, - прошипел Поэт в ухо Баудолино, - нашел увертку! Втихаря
отслужил святую мессу со святой Братиной! Вернется в свои края и будет хвастать этим
поступком от Шампани до Бретани. - Баудолино шепотом отозвался, что не следует
злобствовать и что Гийот действительно находится будто под наитием самого высокого из
небес.
- Ничто не сможет нас сломить, - ораторствовал Фридрих во власти сильного
мистического волненья. - Иерусалим скоро будет освобожден. После этого, все вместе, на
поиски Пресвитера Иоанна, чтобы вернуть ему эту святейшую реликвию. Баудолино,
благодарю за то, что ты вручил мне... Я в самом деле и священник и царь...
Он и смеялся и дрожал. Недолгий обряд, видно было, потряс его. - Устал я, -
поделился он с присутствующими. - Баудолино, я запрусь теперь на засов. Сторожите
хорошенько. И спасибо всем за преданную службу. Не будите меня, пока солнце не взойдет
на высоту. А с утра пойду купаться. - Помолчал и еще добавил: - Я ужасно устал. Хочется
спать и проспать много столетий.
- Лучше проспи одну тихую долгую ночь, отец, - отозвался с любовью Баудолино, -
никуда ведь не выезжаем на заре. Пусть подымется как следует солнце и прогреет и воздух и
воду. Так спи спокойно.
Они вышли. Фридрих плотно свел створки двери и послышался скрежет щеколды. Все
расселись по сундукам в большой зале.
- Не имея такой нужной каморы, как у императора, - сказал Баудолино, - выйдем же
поскорее каждый по своей нужде на двор. Да поочередно, не оставляя эту залу без
присмотра. Ардзруни, может, и благонадежный человек, но доверять мы можем только
самим себе.
Через несколько минут все уже сходили и облегчились. Баудолино загасил фонарь,
пожелал всем доброй ночи и стал стараться заснуть.
- Я был неспокоен, сударь Никита, без всяких видимых причин. Сон был тревожный, я
то и дело пробуждался от кратких и вязких сновидений, наподобие кошмаров. Я видел
бедную Коландрину, она отпивала из черной каменной братины и падала мертвая на пол.
Примерно через час послышалось какое-то шуршанье. В нашем оружием зале было окошко,
откуда поступал неяркий ночной свет. Луна, как помню, находилась в первой четверти. Я
смог определить, что это Поэт выходит. Видать, ему опять приспичило... Позднее, не могу
сказать через какое время, поскольку я задремывал и просыпался, и каждый раз мне
чудилось, будто время почти не идет, хотя этого не могло быть, я увидел, удаляется Борон.
Он возвратился, и тогда Гийот зашептал ему... с чего-то не спится, выйти освежиться,
глотнуть воздуху. Я подумал, что мое-то дело - следить, чтоб не заходили чужие, а пока
выходят свои... Все мы были нервно встревожены. Иного не помню. Я не слышал, когда
вернулся Поэт. Где-то перед рассветом все наконец глубоко заснули. Спящими я их увидел и
утром, когда при первых проблесках солнца я наконец окончательно пробудился.
Оружейная зала вся сияла в победительном утреннем свете. Явились слуги, внесли хлеб
и вино и какие-то местные фрукты. Баудолино просил не шуметь, не будить императора, но
друзья добродушно гомонили. Через час Баудолино решил, что хоть Фридрих и просил не
будить раньше срока, но теперь уже срок наступил. Он пошел постучать в дверь. Никакого
ответа. Постучал снова.
- Здорово разоспался, - хмыкнул Поэт.
- Я надеюсь, что ему не стало плохо, - буркнул в ответ Баудолино.
Они стали стучать громко, Фридрих никак не отзывался.
- Вечером он выглядел неважно, - говорил Баудолино. - Может, ночью с ним случился
какой-то приступ? Предлагаю выломать дверь.
- Тише, тише, - осадил его Поэт. - Выбить дверь, ведущую в покои императора? Это
почти святотатство!
- Пускай будет святотатство, - выпалил Баудолино. - Мне все это совсем не нравится.
Стали беспорядочно давить на дверь, крепкую и прочную и, видимо, с надежным
запором.
- Ну-ка снова, теперь все вместе, по моему счету одновременно наддадим плечами, -
распорядился Поэт, сознавая, что уж если император не просыпается когда в его спальне
срывают дверь, значит, сон достаточно подозрительный. Дверь держалась. Поэт пошел
отвязывать Зосиму, спавшего на цепи. Общество распределилось на две группы, чтобы бить
одновременно в обе створки. На четвертом их налете дверь открылась.
На середине комнаты, на полу, бездыханный Фридрих, почти раздетый, лежал в том
виде, в каком отходил ко сну. Откатившись от императора на несколько шагов, валялась
пустая Братина. В устье очага дотлевали пережженные угли: ясно было, что очаг топился
всю ночь, а к утру огонь догорел. Окно было закрыто. В спальне пахло горелыми дровами и
чадом. Борон, давясь от кашля, подбежал к окну - скорей впустить свежий воздух.
Полагая, что кто-нибудь проник в комнату и еще нахо-дится в ней, Поэт с Вороном,
выхватывая мечи, кинулись обыскивать закоулки, а Баудолино на коленях у тела Фрид-риха
подымал его голову и легонько хлопал по щекам. Бой-ди вспомнил, что купил в Каллиполисе
лекарство, сковырнул крышку кольца и, раздвинув губы императора, вливал зелье. Фридрих
в чувство не приходил. Цвет лица оставался землистым. Рабби Соломон склонился над ним,
попытался поднять ему веки, щупал лоб, щупал шею, считал пульс и в конце концов
проговорил дрожа: - Этот человек мертв... Благословен Святой Творец, Он да будет
милосерден к его душе!
- Христе Царю, я не верю, невозможно! - взвыл Баудолино. Однако даже и не будучи
сведущ в медицине, он не мог не видеть, что священный и римский император Фридрих,
хранитель пресвятой Братины, упование человечества, последний законный преемник
Цезаря, Августа и святого Карла Великого, опочил. Тогда Баудолино заплакал, осыпал
поцелуями бледное лицо, вскричал, что он его возлюбленный сын, чтоб тот проснулся, но
тот не слышал, тогда Баудолино понял, что все на свете бесполезно.
Он поднялся, прокричал, чтоб друзья как следует осмотрели все, под кроватью, на
кровати, искали подземные ходы, простукали как следует все стены, но было очевидно, что
злоумышленников не только не было, но и до этого не бывало в том месте. Фридрих
Краснобородый умер в комнате, герметически закупоренной изнутри и охраняемой извне
самыми внимательными, самыми преданными сыновьями.
- Позвать Ардзруни, Ардзруни знаток медицины, - кричал Баудолино.
- Я тоже знаток медицины, - причитал Рабби Соломон, - поверь, твой отец мертв.
- Боже, о Боже мой, - убивался Баудолино, - мой отец мертв! Известите стражу,
позовите его сына, и ищите его убийц!
- Одну минуточку, - сказал Поэт. - Отчего это вдруг убийц? Он был в закупоренной
комнате. Он там умер. Видишь, у ног его на земле Братина, где находилось противоядие.
Очевидно, что императору стало худо, он подумал, что отравился, и выпил зелье. В то же
время, мы видим, он зажег очаг. Кто же еще мог зажечь очаг, если не император? Бывает, что
некоторым людям становится худо, болит в груди, они покрываются ледяным потом, хотят
согреться, стучат зубами и умирают через короткое время. Может быть, дым камина
ухудшил его недомогание.
- Да что все-таки было в той Братине? - заорал вдруг Зосима, вращая глазами, налетел
на Рабби Соломона и затряс его за грудки.
- Отойди, прохвост, - цыкнул на него Баудолино. - Видел же, что Гийот пил и с ним
ничего не сделалось.
- Мало пил, мало пил, - не утихал Зосима, терзая Соломона. - От глотка не опьянеешь!
Идиоты! Доверились еврею!
- Идиоты, что доверяемся такому гадостному греку, как ты. - Поэт дал Зосиме пинка и
высвободил бедного Рабби, лязгавшего челюстями от страха.
Гийот тем временем поднял Братину и почтительно перенес ее в ковчег на верхней
полке поставца.
- Ну так что же, - обратился Баудолино к Поэту, - значит, не убит? Умер сам по воле
Божией?
- Самый простой вывод. Проще, чем думать, будто некое воздушное существо смогло
просочиться сквозь дверь, которую мы строго охраняли.
- Тогда зовем сына и сторожей, - сказал Гийот.
- Нельзя, - ответил Поэт. - Друзья, тут на кону наша жизнь. Фридрих мертв; нам
вполне ясно, что никто не мог зайти к нему в комнату; но для сына и других баронов это не
вполне ясно. Они подумают на нас.
- Что за гнусная мысль! - отозвался плачущий Баудолино.
Поэт продолжил: - Баудолино, сын Фридриха тебя не любит, не любит нас и никогда
не доверял нам. Мы охраняли, император умер, значит, мы отвечаем. Не успеем мы и слова
сказать, как сын вздернет нас на первую осину, а не найдет осин в этом распроклятом
ущелье, найдет крюк на стене. Знаешь, Баудолино, сыну императора эти разговоры о Братине
всегда казались предлогом, чтобы затаскивать его отца туда, куда не следовало. Он нас
прикончит, единым махом избавится от всех обуз. А уж бароны... Услышат, что императора
Фридриха убили... чем искать виноватых меж собой, с риском кровопролития, куда как
удобнее иметь козлов отпущения в нашем лице. Кто станет верить такому, как ты, выскочке,
уж извини за откровенность? Или такому, как я, пьянице? Или еврею? Или раскольнику?
Трем перехожим клирикам? Кто станет верить Бойди, который из Александрии, а
следовательно, имел веские причины точить зуб на императора? Мы уже умерли, Баудолино,
не меньше нежели твой приемный отец.
- И значит... - не понимал Баудолино.
- И значит, единственное решение - устроить, чтобы все подумали, что Фридрих умер
не здесь, не там, где мы были приставлены охранять его.
- Но как?
- Он ведь предупреждал, что намерен пойти купаться? Оденем его, закутаем в плащ. И
спустим на задний двор, где никого, полагаю, не встретим, и где поставлены с вечера кони.
Привяжем к седлу, довезем до реки, и воды пусть сделают свое дело. Достойная смерть для
этого правителя, что и в преклонных годах всегда желал кинуть вызов буйным силам
природы. Сын решит, следовать ли ему на Иерусалим или поворачивать к дому. А мы
сможем сказать, что решили держать путь в Индию, дабы выполнить последнее желание
Фридриха. Сын, конечно, не верит в эту Братину. Мы возьмем ее, мы докончим то деяние,
что задумывалось императором.
- Но придется утопить его, - пролепетал Баудолино, потерянно озираясь.
- Но ведь он уже умер? Умер. Всем нам жаль, но император умер. Мы же не топим
человека, который жив? Он умер, и да примет Господь его в лик святых. Мы всего-то и
скажем что он утонул в реке, на открытом месте, а не в комнате, которую мы обязаны были
охранять. Это ложь? Не такая уж сильная. Ну какая разница, умер он в комнате или на
улице? Разве мы его убили? Все мы знаем, что не убивали. Коли так, умертвим же его в
таком месте, где даже самые дурно расположенные к нам люди нас не смогут оклеветать.
Баудолино, единственный наш путь - этот, другого не дано, спасаешь ли ты свою шкуру или
же хочешь добраться до Пресвитера Иоанна и совершить перед ним наивысшее
восславление Фридриха.
Поэт, при всей его омерзительной для Баудолино холодности, был, разумеется, прав, и
все согласились с ним. Императора одели, отнесли на задний двор, привязали на седло,
примостив за спину шест, в точности как Поэту уже пришлось проделывать однажды с
мертвыми Волхвоцаря-ми; таким образом Фридрих по виду плотно и крепко сидел на коне.
- К реке его везут только Абдул с Баудолино, - сказал Поэт, - поскольку
многочисленная свита может привлечь внимание конвоя. Как бы сторожевым не вздумалось
пристать к выезду. Мы останемся в комнате, присмотрим, чтобы не совали сюда нос
Ардзруни и его холопы, и тем временем приберем. Вот еще что, я пойду на зубцы и
поговорю с охраной, чтоб отвлечь их, а вы пока выезжайте наружу стены.
По всей видимости, один Поэт был в состоянии принимать решения. Стали делать, как
он велел. Баудолино и Абдул выехали с заднего двора медленно, ведя между собой
императорскую лошадь. Преодолев всю дорогу под стеной, спустились по подъездной тропе,
ступень за ступенью, и после этого мелкой рысью достигли реки. Пикетчики с крепостных
стен отдавали салют императору. Медленный путь, казалось, продлился целую вечность, но
вот наконец они на самом берегу.
Заехали за рощицу. - Отсюда никому нас не видно, - сказал Баудолино. - теченье
быстрое, и тело моментально унесет вода. Мы бросимся за ним верхами, будто спасать, но
так как дно неровное, настигнуть императора не удастся. Тогда поскачем по берегу, крича на
помощь... Теченье понесет его прямо на палаточный лагерь.
Труп императора отвязали, сняли одежду, оставив то немногое, что даже плавающему
монарху необходимо, дабы защитить свой стыд. Как только они вытолкнули его на
стремнину, теченье засосало его и тело, вертясь и подпрыгивая, понеслось по реке. Они
вскакали в воду, дернули удила, чтобы показалось, будто лошади упрямятся, вернулись на
берег и понеслись галопом, следя глазами за бедным телом, бившимся о корни и о камни,
размахивая руками, вопя о помощи, чтоб из лагеря люди бежали на спасение императора.
В лагере увидели эти знаки, но не понимали, к чему они. Тело Фридриха болталось в
водоворотах и воронках, оборачивалось то вверх, то вниз лицом, то вперед головой, то
вперед ногами, уходило под воду и снова выныривало на поверхность. Издалека было
невдомек, что речь идет об утопающем человеке. В конце концов лагерные как-то
догадались, три всадника въехали в воду, однако тело, доставленное водой до них,
стукнулось о копыта испуганных коней, отлетело и было унесено дальше. Ниже по течению
солдаты загородили поток пиками и в конце концов загарпунили труп и подтащили к берегу.
Когда Баудолино и Абдул доскакали, Фридрих был изломан и избит камнями, и никак
нельзя было надеяться, что он жив. Поднялись стенания, оповестили сына и тот примчался,
бледный, в лихорадке, сетуя, что отец захотел упорствовать в своем намерении сразиться с
бурной быстриной. Накинулся на Баудолино и Абдула, но те напомнили ему, что
не умеют плавать, подобно большей части наземных тварей. И что ему великолепно
известно: когда император затевал купанье, остановить его никому не удавалось.
Труп Фридриха выглядел раздутым, хотя он умер за несколько часов до того и никак не
мог наглотаться воды. Но что уж тут поделать. Вытаскивая мертвое тело из реки, все
думают, что это утопленник, и на утопленника оно и похоже.
Пока Фридрих Свевский с баронами перекладывали тело и горестно решали, что с ним
делать, пока Ардзруни спускался в долину, извещенный о несчастии, Баудолино и Абдул
поехали в замок, дабы удостовериться, что там все приведено в порядок.
- Теперь попробуй угадать, что произошло в наше отсутствие, государь Никита, -
сказал Баудолино.
- Тут нечего угадывать, - улыбнулся Никита. - Священная чаша, ваша Братина,
исчезла.
- Совершенно верно. Никто не мог сказать, исчезла ли она в то время как мы на заднем
дворе вязали труп императора на лошадь, или потом, когда все старались как можно скорее
привести в порядок дом. Все были взвинчены, метались и гудели как пчелы, Поэт ушел
заговаривать зубы охранникам, так что никто не отдавал здравых указаний. Наконец, когда
все решили, что можно оставить комнату, вид которой уже не напоминал о драматических
событиях, Гийот глянул на ковчежец и обнаружил, что Братины в ковчеге н
...Закладка в соц.сетях
