Жанр: История
Баудолино
...отревшись, убеждались, что дырки служат людскими
жилищами. Каменные поместилища и выдолбленные в скале гроты приспособились для
обитания. К их устьям были подведены легкие деревянные лестницы, лестницы пересекались
на разных этажах и все вместе образовывали вокруг каждой скалистой громадины
воздушную обитаемую сетку, в которой, как с отдаления представлялось, сновали какие-то
мелкие муравьи, это и было население, книзу и кверху.
В середине города виднелись настоящие большие здания, даже, можно сказать, дворцы,
но и они были врезаны целиком в массив, откуда выступали только фасады на несколько
локтей, и все это в высоте. Дальше вырисовывалась самая величественная громада, но и она
неровного вида, с разбросанными по поверхности отверстиями, на этот раз почти
геометричной формы, наподобие окон и дверей. Многие проемы были украшены террасами,
лоджиями, балкончиками, над некоторыми входами развевались цветные тканевые навесы, а
над другими были прицеплены соломенные циновки. В общем, все поселение являло собою
природный дол посередине дикого отрога и в то же время центр много-населенного и живого
города, хоть и не столь гармонично выстроенного, как можно было надеяться увидать.
Что город был многолюдным и живым, доказывала подвижная толпа, наполнявшая
собой все полуулицы и полуплощади, то есть все балки и ложбины между пиками,
вершинами и самородными пирамидами. Это была толпа разношерстная, с
многочисленными собаками, ослами и вьючными верблюдами, которых путники встречали с
самого начала похода, но никогда не видели разом так много, к тому же настолько
всеобразных, как в этом месте: и одногорбых и двугорбых и даже трехгорбых. Они увидели
огне-глотателя, окруженного зеваками, державшего на поводке пантеру. Но больше всего их
поразили проворные четвероногие, служившие тягловой силой. У этих тварей имелось
конское тулово, долгие ноги на бычьих копытах, все тело желтого с коричневыми пятнами
окраса, а самое странное, до чего длинна была у них шея, и на той крайней высоте торчала
маленькая верблюжья голова, увенчанная рогами. Камелопарды, сказал Гавагай. Ловить их
сложно, очень уж они здоровы бегать. Только исхиаподам под силу их догонять и
обуздывать на бегу.
В сущности, невзирая на своеобразие площадей и улиц, город являл собой бесконечный
базар. На каждом возможном месте была то раскинута палатка, то разложен ковер, то оперта
доска на двойную балку. На досках и на коврах были выложены на продажу фрукты, мясо
(похоже, здесь в ходу была камелопардятина), радужно-красочные ковры, одежда, ножи из
черного обсидиана, каменные топоры, глиняные чаши, ожерелья из косточек и из желтых и
красных камушков, шляпы причудливых видов, шали, одеяла, ларцы из резного дерева,
землекопные орудия, мячи и тряпичные куклы для малышей, а также амфоры с лазурными,
янтарными, розовыми, лимонными настоями и миски, полные перца.
Единственное, чего на этой выставке вообще не было, это предметов из металла.
Начали спрашивать, выяснилось, что Гавагай не понимает, о чем идет речь, и никогда не
слыхал ни о железе, ни о металлах вообще, ни о бронзе, ни о меди, какими бы словами и на
каких языках ни именовал их Баудолино.
Среди толпы во все стороны двигались кипучие исхиа-поды, вприпрыжку и вприскачку
переносившие на головах полные добра корзины. Видны были и блегмы, но те большею
частью сидели в отдельных будках и продавали кокосовые орехи. Паноции-мужчины
размахивали бескрайними ушами, а женщины стыдливо запахивали ими грудь и прижимали
у подбородка, будто шали. Все прочие существа, казалось, сошли с миниатюр, прямо из тех
изумительных книжек, над страницами которых Баудолино приходил в экстаз, вдохновляясь
для писем своей Беатрисе.
Они миновали тех, кто, вероятно, носил имя пигмеев: темно-смуглая кожа, соломенная
набедренная повязь, на шее болтается лук, тот самый, из которого беспрестанно они бьют
стрелами журавлей, неотвязных своих злодеев. Видно было, что в этих баталиях пигмеям
нередко достается роль победителей, поскольку они предлагали на продажу свою убоину,
которую тащили на жердях, держа по двое с каждого конца, до того были увесисты журавли.
Крупные туши волоклись по земле, пигмеи подвязывали их к жердям за шеи, так чтоб в пыли
оказывались лапы. После прохода пигмеев на пыльных дорогах оставались извилистые
следы.
Дойдя до понцев и припомнив все о них читанное, друзья не могли не окинуть
любопытным взглядом этих диковинных существ на палочных бессуставных ногах,
решительно печатавших шаги своими конскими копытами. Удивительней всего было, что у
мужчин детородник болтался прямо под подбородком, и там же было расположено у
женщин производительное место, только женщины целомудренно укрывали его под
платками, завязанными узлом на спине. В полном согласии с традицией, они пасли
шести-рогих козочек и именно ими торговали здесь в городе на базаре.
- Ну точно все так, как написано в книгах, - не переставал восхищаться Борон. Потом
он прокричал погромче, чтоб услышал Ардзруни: - И в книгах, в тех самых книгах, пишут,
что в природе нет пустоты. Понцы существуют. Следовательно, пустоты не существует. -
Ардзруни передернул плечами и продолжал интересоваться самым для себя насущным: не
продается ли где-нибудь настойка, высветляющая кожу.
Для наведения порядка в многолюдном торгующем рое то и дело появлялись отряды
черных людей высокого роста, до пояса обнаженных, одетых в мавританские шаровары,
белые тюрбаны, вооруженных узлистыми дубинами, одним ударом которых они, конечно,
уложили бы вола. Обитатели Пндапетцима как мухи налетали поглазеть на новоприбывших,
а скорее на их лошадей, которых здесь, несомненно, не видывали; но чуть стоило публике
затолпиться, чернокожие охранники одним своим приближением разгоняли скоп народа. Им
достаточно было повертеть в воздухе дубинами, и переполненное место тотчас опустевало.
От внимания Баудолино не укрылось, что в любой людной точке не кто иной как
Гавагай подзывал знаками черных служителей. Дело в том, что из толпы многие выражали
жестами, что готовы послужить провожатыми для новоприбывших. Видимо, Гавагай не
желал ни с кем разделять свою роль и красовался перед сородичами: - Эти гости мои, и не
подумайте коснуться их!
Что же до чернокожих, то они, как пояснил Гавагай, были нубийские охранники
Диакона, предки которых переселились из дальних областей Африки, но теперь они давно
уже не чужие в провинции, поскольку множество их поколений обитает на окраине
Пндапетцима, и Диакону они преданы до самозабвения.
Потом наши друзья увидели, что нубийцы - не самые рослые в городе. Над ними
высились на несколько пядей великаны, огромного размера, об одном глазу. Нечесаные и
драные, они или строили жилища в толще стены, или пасли овец и быков, управляясь с
бесподобною ловкостью, поскольку каждого быка могли повернуть за рога, а если баран
отбивался от стада, то без какой бы то ни было собаки они возвращали его восвояси,
легонечко ткнув кулаком.
- Вот эти тоже ваши враги? - спросил Баудолино.
- Никто никому не враги, - отвечал Гавагай. - Ты видишь, все тут со всеми совместно
продаешь, покупаешь, по-свойски, по-христиански. Потом каждый вернешься в свой дом, не
будешь с другими ни есть ни спать. Всяк думаешь как себе пожелаешь, даже кто думаешь
худо.
- А великаны думают худо?
- О! Великаны так худо, что хуже невозможно! Они артотириты! Думаешь, будто
Христос на Тайной Вечери пресуществил хлеб и сыры. Они говоришь, что это нормальное
питание древних патриархов. Так они богохульно причащаешься хлебом и сыром и считаешь
еретиками всех, кто пьет пресуществленный бурк. Да вообще у нас тех, кто думаешь худо,
большинство. Кроме только одних исхиа-подов.
- Ты говоришь, что в вашем городе есть и евнухи? И они тоже мыслят инако?
- Я не говоришь про евнухов. Евнухи слишком сильны. Не чета простецам. Но и они
мыслишь инако.
- А за вычетом инакомыслия, по-твоему, и евнухи такие самые, как ты?
- А что, у нас что-то разное?
- Да ты, попрыгун дурацкий, - неистовствовал Поэт, - ты с феминами-то знаешься?
- Знаешься. С исхиаподскими. Они не мыслят инако.
- Так значит, ты засаживаешь этим исхиаподским феминам этот самый твой дрюк,
только где же он у тебя?
- Под коленкой, как у каждого.
- Хоть у меня он вовсе не под коленкой, и хоть мы видели давеча, что у кого-то он над
пупом, но мне сейчас интересно только, знаешь ли ты, что у евнухов его вовсе нет и что с
феминами они не спознаются?
- Ну, наверное, евнухам не нравишься фемины... Наверно, потому, что в Пндапетциме
не найти фемин евнухов! Бедные евнухи, не находишь себе фемины и не можешь
спознаваться с феминами блегмов или паноциев, ибо те мыслишь инако!
- Ну, хоть глаз-то, глаз-то у великанов один, а у тебя два!
- И у меня один. Вот я закроешь глаз и имеешь один глаз.
- Держите меня, я его убью, - скрежетал Поэт зубами.
- Ладно, - сказал на все это Баудолино. - Блегмы мыслят инако, великаны мыслят худо,
все на свете мыслят худо, кроме вас, исхиаподов. А что скажешь насчет мыслей Диакона?
- Диакон не мыслишь. Он повелеваешь.
В конце этого разговора один нубиец бросился прямо под копыта Коландринова коня и
на коленях, протягивая руки, склоняя выю, заголосил что-то на неизвестном языке. По тону
было понятно, что речь идет о слезной просьбе.
- Что ему надо? - спросил Гавагая Коландрино. отвечал, что нубиец умоляет за ради
Бога отрубить ему голову тем славным мечом, который у Коландрино на поясе.
- Чтобы я убил его? С чего вдруг?
Гавагай находился в затруднении. - Нубийцы странные. Ты знаешь, они
циркумкелионы... околокелейные... Хорошие воины, их мечта принять мученичество. Теперь
нет войны, все равно их мечта принять мученичество. Нубийцы как дети. Подавай им и все и
сразу. - Он хорошенько отчитал нубийца, и тот удалился, повесив нос. На вопрос, кто такие
эти околокелейные, Гавагай сказал, что они циркумкелионы, и что это относится ко всем
нубийцам. Потом добавил, что закат уже почти наступил, что на рынке все сворачивают
торговлю и пора подниматься на башню.
Толпа редела на глазах. Торгующие собирали товары в большие корзины. Из-под
разных арок, разверзавших собою скалистую стену, выпускались бечевки и чьи-то руки
втягивали в жилища корзины и тюки. Мельтешня, беготня продлились недолго, все вокруг
стало пустынно. Город за-мерещился необъятным погостом с множеством гробовых ниш.
Хорошо, что одна за другою ниши засветились, это обитатели Пндапетцима зажигали печи и
фонари, готовились к вечеру. Через непонятно где проходящие дымоходы от печей в высоту
на оконечностях горных вершин стал вытягиваться дым и белесое неказистое небо зачернело
полосками, которые постепенно вливались в облака.
Так они прошли остававшийся участок Пндапетцима и попали на площадку, за которой
замыкалась стена, отрезая всякую дорогу. Полувделанная в толщу горы, перед путниками
высилась единственная рукотворная постройка этого города. Это была башня, то есть
нижняя часть уступчатой башни, понизу широкая, по мере повышения сужавшаяся, но не на
манер стопки лепешек, каждая новая чуть поменьше низлежащей, а сужавшаяся по спирали,
за счет дорожки, непрерывно переходившей со ступени на ступень, входившей в гору,
выходившей из горы: эта дорожка вела от основания каланчи к ее макушке. Вдобавок башня
была пронизана арочными дверями, плотно приставленными друг к другу и разделенными за
счет косяков. Получалось чудище о тысяче очей. Соломон сказал, что таково должно было
быть столпное творение, возведенное в Вавилоне жестоким Нимвродом, дабы бросить вызов
Ему, Благословенному Святому Творцу.
- И это, - проговорил Гавагай пламенно и горделиво, - это дворец Диакона Иоанна. Вы
постоишь тут и подождешь. Им уже ведомо, что вы прибываешь, и будешь торжественная
встреча. А мне пора в путь.
- Куда ты уходишь?
- Мне не позволено в башню. Когда вы будешь на обратном пути от Диакона, вы снова
меня тут встретишь. Я ваш вожатый по Пндапетциму. Я вас не бросишь. Надо остерегаться
евнухов, он молодой, - и показал пальцем на Коландрино. - Евнухам нравишься молодой.
Аве, евхаристия, салям. - Он попрощался, вытянувшись в струнку на ноге, почти
военно-щеголевато, развернулся и через миг был уже далеко.
30. БАУДОЛИНО ВСТРЕЧАЕТ ДИАКОНА ИОАННА
Когда они были за пол-сотни шагов от башни, оттуда вышла процессия. В авангарде
выступали нубийцы, убранные поприличнее, нежели те, что надзирали на рынке. Эти от
пояса и ниже были обмотаны белыми лентами, пеленавшими ноги, и прикрывались
юбочками до половины бедра. Голые до пояса, с плеч свисали красные плащи, у горла
болтались кожаные ошейники с цветными инкрустациями, но не с ювелирными каменьями, а
с обыкновенными речными гальками, выложенными в узор. На головах нубийцев
красовались белые колпаки с кисточками. На бицепсах, вокруг запястий и на пальцах -
браслеты, кольца: все из витых бечевок. Шедшие впереди играли в дудки и били в бубны,
второй же ряд нес угрожающие дубины, оперев на крепкое плечо. Третий ряд был вооружен
только луками, повешенными через грудь.
Следующий этап образовывали те, кто безусловно должен был именоваться евнухами.
Их облекали мягкие широкие одежды, их лица покрывал женский грим, тюрбаны были как
кафедральные соборы. Шедший у них посреди нес полную тарелку лепешек. По его следам,
под прикрытием двух нубийцев, овевавших его опахалами из павлиньих перьев, выступал
тот, кому принадлежал главный сан в этой веренице. На нем был тюрбан выше двух
кафедральных соборов, выплетенный из шелковых тканей всех существующих цветов. В
уши просунуты серьги из разноцветных камушков, а на руках - много браслетов, в которые
были вплетены яркие пестрые птичьи перья. У него тоже длинное платье добалтывалось до
пола, он единственный из всех был опоясан голубой шелковой лентой в пядь высоты, а на
шее носил разрисованное деревянное распятие. Он был уже в почтенных летах. От
подкраски губ и подводки глаз заметней были дряблость кожи и колыхавшийся при ходьбе
зоб. Пухлые пальцы оканчивались непомерными ногтями под розовым лаком.
Приблизившись к путникам, пышный ход замер. Нубийцы расступились в две колонны,
евнухи более скромного званья преклонили колени, тот, что с тарелкой, поклонился и
предложил угощаться. Баудолино с товарищами, поколебавшись, спешились, приняли по
куску лепешки и старательно зажевали, одновременно благодаря и кланяясь. На их
благодарности отозвался главный евнух, он простерся лицом в пыль, затем встал и повел
свою речь по-гречески.
- От рождения Господа Иисуса ожидаем мы вашего возвращения, если вы, разумеется,
те, о ком мы радеем, и мне горько было узнать, что двенадцатый из вас, однако первый, как
все вы, между христианами, отбился от пути из-за козней немилосердной натуры. Ныне,
обязав охранников безустанно осматривать горизонт в ожидании чаемого гостя, желаю вам
счастливого пребывания в Пндапет-циме, - произнес он скопческим голосом. - От имени
Диакона Иоанна вас приветствует Праксей, верховный распорядитель придворных евнухов,
протонотариус провинции, единоличный представитель Диакона пред лицом Пресвитера,
главный хранитель и логофет Таинственного Пути. - Он произнес все это так, как будто
даже Волхвам следовало опешить перед лицом подобного великолепия.
- Ничего же себе, - крякнул Алерамо Скаккабароцци, с известным прозвищем. - Ну
дает!
Баудолино часто обдумывал, как, приди час, он представится Пресвитеру. Но ему не
приходило в голову просчитывать, как надо будет представляться главному евнуху
Пресви-терова диакона. Осталось следовать намеченной линии. - Государь мой, - сказал
он. - Я выражаю нашу живую радость по случаю входа в сей благородный, богатейший,
видный город Пндапетцим, которого пышнее и изобильнее мы не встречали ни единого на
всем нашем пути сюда. Мы прибыли издали и доставили Пресвитеру Иоанну дивную
реликвию христианского человечества: чашу, из коей Иисус пил во время Тайной Вечери. К
сожалению, нечистый дух, полный зависти, выпустил супротив нас враждебные силы
естества, способствовав потере одного из собратьев, того самого, кто являлся носителем
дара, купно и прочих подтверждений нашего почтения к Иоанну Пресвитеру...
- С ним пропали, например, - вмешался Поэт, - сотня слитков цельного золота, двести
больших обезьян, корона в тысячу золотых ливров со смарагдами, десять низок
несравненного жемчуга, восемьдесят ящиков слоновой кости, пять слонов, три прирученных
леопарда, тридцать псов-людоедов и тридцать боевых буйволов, триста бивней, тысяча
пантерьих шкур и три тысячи эбеновых палок!
- Мы слышали о таких богатствах и о веществах, нам самим незнакомых, коими полна
земля, в пределах которой закатывается солнце, - отвечал Праксей, и глаза его блестели. - О
хваление небесам, если прежде, чем оставлю здешнюю юдоль слез, я сподоблюсь узреть сие!
- Что, не мог ты заткнуть свой вонючий рот? - бормотал Бойди за спиной у Поэта, тыча
тому в ребра кулаком. - А как явится Зосима и как увидят, что он еще хуже оборванец, чем
мы?
- Цыц, - шипел ему Поэт, перекосившись. - Мы же говорим, что во всем виноват
нечистый: коли так, нечистый унесет сокровища. Кроме Братины.
- Ох, сейчас пришлось бы кстати что-нибудь... сунуть бы им, пусть увидят, что мы не
такие уж голоштанные... - не успокаивался Бойди.
- Может, голову Крестителя? - прошептал Баудолино. - Голов вообще-то всего только
пять, - процедил
Поэт, не разжимая губ. - Но это не имеет значения. Пока мы остаемся в здешнем
царстве, остальные головы все равно пристроить невозможно.
Один Баудолино знал, что вместе с Абдуловой головой их по-прежнему шесть. Он
нашарил одну в своем мешке и подал ее Праксею, с объяснением, что до поры до времени,
пока эбены и леопарды еще не подошли, они желают преподнести Диакону единственный
памятный знак, сохранившийся на нашей земле от мужа, коему некогда выпало крестить
Спасителя.
Праксей в потрясении принял в руки предмет, для него бесценный хотя бы за счет
блестящего футляра, выполненного из того желтого вещества, о коем он слышал
восторженные рассказы. Торопясь почтить священные останки и с видом, будто любой дар
Диакону поступает в его, Праксея, личное владение, тот разломил без усилия череп
(следовательно, это была Абдулова голова, незапечатанная, отметил Баудолино), взял в
ладони коричневый высохший шар, чудесное произведение Ардзруни, и возопил
сдавленным голосом, что никогда за всю жизнь не созерцал более ошеломительной святыни.
Какими именами, спросил евнух, величать почтеннейших посетителей? Предание
донесло до нас несметное число именований, никто не знает, какие истинные. С великой
осторожностью Баудолино высказался на сей счет, что-де хотя бы до тех пор как не
предстанут пред очами Пресвитера, они желают прозываться так, как их всегда звали на
далеком Западе. И перечислил имена присутствующих. Имена Ардзруни и Бойди показались
Праксею волшебными; Баудолино, Коландрино и Скаккабароцци, торжественными и
пышными. А услышав, как зовут Порчелли и Куттику, он как будто побывал в экзотическом
путешествии. Согласившись уважать скромность новоприбывших, он переменил тему речи:
- А теперь прошу входить. Час уж поздний, Диакон вас примет завтра. Нынче вы мои гости.
Заверяю вас, что ни одно пиршество не бывало богаче и обильней. Вы отведаете кушаний,
которые заставят вас презирать все, что вам предлагалось в тех землях, где солнце
закатывается.
- Какие ободранцы. У нас последняя баба доконала бы мужа, но оделась бы лучше
них, - бубнил Поэт. - Мы дотащились досюда, мы натерпелись всего, что приходилось
терпеть! Чтоб видеть россыпи смарагдов! Когда мы писали письмо Пресвитера, тебя
тошнило от топазов! А тут, оказывается, носят речные камушки на грязных веревочках и
думают, что переплюнули всех богачей!
- Ты помолчи, там видно будет, - шептал Баудолино.
Праксей во главе колонны повел их внутрь башни. Они оказались в безоконной зале, со
светом от факельных треног, посередине на раскатанном ковре стояли миски и подносы из
глины, а по бокам были подушки, где и расселись приглашенные, подвернув под себя ноги.
Прислуживали отроки, несомненные евнухи, полунагие, умащенные благовониями. Они
обнесли пришедших ароматическими мазями, в которые евнухи окунали пальцы, потом ими
терли мочки ушей и ноздри. Окропляясь, евнухи вяло приласкива-ли юношей. Потом те
подошли с духами к новоприбывшим, и те последовали обычаю этих мест, хотя Поэт
прорычал, что если до него хоть кто-нибудь дотронется, он вышибет тому все зубы единым
тыком.
На ужин было подано много хлеба, то есть давешних лепешек; горы вареных овощей с
преобладанием капусты; капустная вонь, однако, в нос не шибала, поскольку все было
посыпано специями; миски бурого горячего соуса, называвшегося "сорк", в который
следовало обмакивать лепешки; Порчелли, пригубивший первым, так кашлял, как будто ему
сунули в нос уголь, так что друзья, на него глядючи, заопасались и едва отведали приправу
(тем не менее все равно их ждала ночью неутишная жажда); сухая, тощая речная рыба,
называемая финсиретой (гляди-ка, дивовались наши путники), обвалянная в манной крупе и
утопленная в кипящем масле, которое, верно, не меняли в течение многих трапез; суп из
семени льна, так называемый "марак", по определению Поэта имевший вкус дерьма, и в супе
плавали непроваренные и жесткие, будто сырая кожа, куски какого-то пернатого, о котором
сказал Праксей, что это метацып-ленарий (ну надо же, хмыкали путники, перепихиваясь
локтями), горчица, называемая "ченфелек", с добавлением цукатов, но жгучести в ней было
до отказа, а цукатов недостаточно. При каждой перемене блюд евнухи сладострастно
кидались на новое и прожорливо жевали, причмокивая губами, чтоб передать все
наслаждение, и перемигивались с гостями, как будто говоря: "Вот вкусно, правда? Воистину
дары небес!"
Они любую пищу ели руками, не исключая супа: зачерпывали его горстью. Что же до
прочего, они грубо мешали все со всем в ладони и заправляли полный кулак в рот. И все это
одной правой; левую держали на плече у мальчика, который приставлен был служить. Руку
они снимали только когда хотели пить; хватали этой левой кувшины, подымали высоко над
головою и лили воду из кувшина в рот, разбрызгивая фонтаном.
В самом конце этого царского приема Праксей махнул, и нубийцы внесли чарки с
белесым пойлом. Поэт молодецки опрокинул содержимое в глотку, хрипнул, заалел и рухнул
на землю, так что его пришлось приводить в сознание всем сбежавшимся отрокам и лить ему
в лицо воду. Праксей пояснил, что винное дерево в их краях не водится; единственный
продукт, из которого гонят алкоголь, это "бурк", довольно распространенная местная ягода.
Беда, что настой получается до того ядреный, что принимать его внутрь можно только
крошечными глотками, лучше даже слизывать по капле с краев чарки. И прискорбно, что нет
того вина, о котором пишут евангелисты, потому что священнослужители в Пндапетциме
всякий раз, когда служат мессу, ниспровергаются в самое достопорицаемое пьянство и с
трудом дотягивают до заключительной части.
- Впрочем, чего еще ждать от этих уродов? - безнадежно вздохнул Праксей, беседуя в
углу с Баудолино, в то время как другие евнухи, любопытствуя и повизгивая, осматривали
железное оружие путешественников.
- Уродов? - переспросил Баудолино с напускной наивностью. - А я-то думал, что тут
никто не замечает удивительных расхождений с окружающими.
- Ты уже слышал разговоры одного, - ответил Праксей, глумливо осклабливаясь. -
Живут все вместе веками, привыкли к остальным и отказываются видеть уродства соседей,
не говоря уж о собственных. Они уроды, конечно, и больше смахивают на тварей, чем на
людей, еще и плодятся как кролики. Извольте повелевать таким народом, вдобавок твердой
рукой, чтобы они не перегрызлись из-за ересей. Поэтому много веков назад Пресвитер всех
их выселил сюда, на околицу державы, чтоб не смущали гадким видом доброкачественных
подданных, которые, заверяю тебя, сударь Баудолино, все отменно хороши собой. Однако
естественно, чтоб естество порождало и уродов, и даже удивительно, что полностью в
чудовищ не выродилось все человеческое племя, после того как совершило самое жуткое
преступление, распяв на кресте Отца-Бога.
Тут Баудолино смекнул, что худо мыслят также и евнухи, и задал несколько
вопросов. - Некоторые из этих чудищ, - сказал ему Праксей, - полагают, что Сын был
только усыновленным для Отца. Другие, надрываясь, оспаривают, кто из кого произошел, и
всякий погрязает в свойственном ему, уроду, химерическом заблуждении, преумножая
ипостаси Божественного, веруя, будто бы Высшее Благо имеет три различные сущности, а
иные веруют, будто четыре. Кумир-ники! Божественная сущность лишь одна. Она и есть
порождающая: се Отец. Она и есть порождаемая: се Сын. Она и есть преосвящающая: се Дух
Снятый. Это одно единое божественное естество. Все прочее личины, коими укрывается
Господь. Единая сущность и одно тройственное лицо! А не, как утверждают иные еретики,
три лица в одной сущности! Но если это так, и если Бог, целиком, заметь, а не
уполномочивая какого-то усыновленного отпрыска, Бог принимает исполнение телесное,
следовательно, Отцом был распятый на кресте. Распять Отца! Постигаешь? Только
отъявленная порода могла дойти до такого бессрамия. Задача верующих - мстить за Отца.
Ни капли жалости к отъявленной породе Адамовой!
С тех пор как начался рассказ о странствии, Никита слушал в молчании, не перебивая
Баудолино. Но тут он все же вмешался, почувствовав, что собеседник колеблется и не знает,
как истолковывать рассказываемое. - Ты думаешь, - спросил он, - евнухи ненавидели род
людской за то, что люди замучили Отца, или они ударились в эту ересь из-за того, что
ненавидели род людской?
- Вот именно этим вопросом задался и я в тот вечер и впоследствии, но ответа не смог
найти.
- Я знаю, как мыслят евнухи. Я многих их узнал при императорском служении.
Сосредоточивают в руках власть, дабы избыть зависть к тем, кто способен рождать. Однако
часто, как показывает мой долг
...Закладка в соц.сетях
