Жанр: История
Баудолино
...ецианцы. Я слышал, ты поминал тут недобрым словом
генуэзскую скаредность. Так вот по сравнению с венецианцами Генуя, уверяю тебя, -
воплощенное хлебосольство. Латиняне получили корабли, но денег не было расквитаться, и
венецианский дож Дандоло (он волею судьбы тоже был слеп, но среди многих слепцов в
этой истории был самый дальновидный) потребовал, чтобы в уплату долга, чем им идти в
Святую Землю, паломники подмяли бы по его заказу город Зару. Паломники согласились, и
это было первым преступлением, поскольку крест люди принимают не для того, чтоб
завоевывать города венецианцам. Тем временем Алексей, брат Исаака Ангела, свергшего
Андроника, чтобы забрать его власть, сумел Исаака ослепить и выгнал его на морское
побережие, а сам себя объявил василевсом.
- Об этом меня генуэзцы оповестили сразу. Положение было еще сложнее, потому что
брат Исаака стал Алексеем Третьим, но имелся еще и Алексей сын Исаака, он сумел
убежать, он отправился в Зару, уже захваченную веницейцами, и попросил
пилигримов-латинян посадить его на отцов трон, в награду суля подспорье в овладении
Святой Землей.
- Легко сулить, что не твое. Алексей же Третий в то время смекнул, что империя в
опасности. До тех пор, хотя зрение у него как раз было, он заливал глаза хуже слепца:
тунеядствовал, окружал себя мздоимцами. Ты подумай, до того дошло, что, когда он хотел
строить военные корабли, он не смог добиться от блюстителя царских запасников
разрешения на рубку леса. А Михаил Стрифн, адмирал его армии, втихую продавал паруса и
снасти, штурвалы и всякий такелаж с имевшихся кораблей, дабы пополнять собственные
карманы. В Заре молодого Алексея разные народы приветствовали как императора, и к
июню прошлого года латиняне появились тут у нас, прямо перед городом, сто десять галей и
семьдесят военных кораблей, на их борту тысяча оружных дворян и тридцать тысяч солдат,
щиты по бортам, штандарты по ветру, гонфалоны на ютах и полубаках, четким строем, как
на парад, через весь пролив Святого Георгия и с командой трубить почти в сто пар
бронзовых и медных труб и бить в барабаны и кимвалы, а наши стояли на стене и глядели на
это зрелище. Кинули в них несколько булыжников, но все больше для порядка, не на
поражение. Только после того как латиняне причалили к берегу напротив Перы, этот
малоумный Алексей выпустил на них имперскую армию, и вдобавок тоже, по примеру тех,
парадом. Видать, наши константинопольские все никакие могли прочухаться. Ты, конечно,
знаешь, что проход в Суд, он же - Золотой Рог, перегораживается цепью от берега до берега.
Так вот, эту цепь наши совершенно не охраняли. Те без труда разорвали ее, вошли в порт и
высадили свою армию прямо под императорским Влахернским дворцом. Наша армия ей
выступила навстречу из стен, возглавляемая императором, дамы взирали с эскарпов и
отмечали, что наши воины совсем как ангелы и что их дивная броня очень ярко сияет на
солнце. Все начали подозревать, что дела не так чудесны, лишь после того, как император, не
подумавши сражаться, повернул назад в город. А еще через пару дней все уже совсем
хорошо все поняли, когда венецианцы атаковали стены города с моря, вскарабкались на них
и подожгли дома, стоявшие у стен. Горожане много поняли после перво-го пожара. Знаешь,
что сделал тогда Алексей Третий? Он нагрузил ночью того дня десять тысяч золотых на
корабль и покинул город. - И на трон снова сел Исаак.
- Да, но Исаак был стар и притом без глаз. Латиняне намекнули ему, что на одном с
ним троне должен сидеть и сын, звавшийся теперь Алексеем Четвертым. С этим молодцом
латиняне договорились о многом, что нам было неизвестно: что Византийская империя
возвращалась в под-чинение католической римской церкви, что василевс дол-жен был
выплатить пилигримам двести тысяч серебряных марок, продовольствовать их целый год,
выставить десять тысяч конников для броска на Иерусалим и на свой счет организовать
полутысячный гарнизон в одном из городов Палестины. Исаак заметил, что не хватало денег
в импер-ской казне, что вряд ли было возможно принудить клир и прихожан с
бухты-барахты вдруг возвратиться под руку римского папы... Так начался фарс,
продолжавшийся меся-цы. С одной стороны, Исаак и его сын, дабы разжиться деньгами,
обирали православные церкви, вырубали топора-ми образа Спаса, выдрав ризы, швыряли
иконы в огонь, а все серебряное и золотое переплавляли. С другой стороны, латиняне,
засевшие в Пере, хозяйничали по ту и эту сторону гавани, садились за стол с Исааком, везде
нахальничали и никуда не собирались отчаливать. Прежде, говорили, пусть им положенное
заплатят. Сильнее прочих настаивал на выплатах дож Дандоло с венецианцами, по сути же, я
думаю, они здесь жили как в раю и роскошествовали на нашем иждивении. Не насытившись
грабежом одних христиан и чтоб отдалить обвинения, зачем они медлят и не меряются силой
с сарацинами в Иерусалиме, латиняне пошли очищать квартиры константинопольских
сарацин, премирно себе обитавших, и от этих-то стычек занялся второй страшный пожар, в
котором я потерял наилучшую из моих резиденций.
- А василевсы не пробовали усовестить своих союзников?
- Они теперь были заложниками в руках латинян, а Алексей Четвертый - так просто
игрушкой: однажды, когда он находился у них в лагере и развлекался, как рядовой дворянин,
они схватили у него с головы золотую шапку и стали надевать на себя. Когда еще
византийского василевса так унижали! А Исаак терял остатки ума среди обжорливых
монахов, бредил, что станет повелителем мира, вновь обретет глаза... Народ взъярился на
него и выбрал василевсом Николая Канава. Тот был вполне приличный человек, однако в
оное время входил уже в силу Алексей Дука Мурцуфл, поддерживаемый военными. Он без
труда захватил власть. Исаак умер от сердца, Канав был обезглавлен, Алексей Четвертый
удавлен, Мурцуфл был коронован Алексеем Пятым.
- Вот, мы как раз приехали в то время, когда уже никто не понимал, кто же начальник:
Исаак, Алексей, Канав, Мурцуфл, или же пилигримы, вдобавок было непонятно, что всякий
раз имеется в виду под "Алексей": Алексей третий, четвертый, пятый? Мы добрались до
генуэзцев, нашли их на обычном месте, на том же самом, где ты впоследствии пожил у них,
венецианский и пизанский же кварталы выгорели во втором пожаре и их жители
перебрались в Перу. В этом-то несчастливом городе Поэт нацелился наконец устраивать свое
счастье.
Во время анархии, говорил Поэт, любой может стать царем. Но для начала надо найти
деньги. Все пятеро были обтрепаны, грязны и нищи. Генуэзцы приняли их гостеприимно, но
дали понять, что гость как рыба, уже на третий день завоняется. Поэт обстоятельно помылся,
подрезал волосы и бороду, одолжил у хозяев пристойное платье и с раннего утра отправился
в город разузнавать, что к чему.
Он вернулся вечером, сказав: - С нынешнего дня Мур-цуфл василевс, он слопал
остальных, и, кажется, думает понравиться подданным, задираясь с латинянами. Те считают
его узурпатором, потому что договаривались с бедолагой Алексеем Четвертым, земля пухом,
такой молодой, но, видать, было написано на роду. Латиняне ждут, пока Мурцуфл на чем-то
проступится. Пока что наливаются брагой по кабакам, но знают, что рано или поздно
выставят его пинком под зад и разнесут этот город в щепу. Они знают уже, где и сколько
можно набрать себе золота, знают, что везде по городу запрятаны святые мощи, но знают и
что с мощами не разгуляешься, на них зарятся военачальники, чтоб развозить по своим
городам. Но так как greculi их тоже не лучше, пилигримы с ними усиленно снюхиваются,
дабы застолбить себе, за небольшие деньги, самые значительные реликвии. Мораль сей
басни. Кто хочет заработать состояние немедленно, продает священные останки, кто хочет
заработать состояние по возвращении, их покупает.
- Значит, настала минута выложить наши головы Иоанна! - с воодушевлением выпалил
Бойди.
- Мы знаем, Бойди, что у тебя есть рот, - презрительно отрезал Поэт. - Прежде всего,
голов Крестителя в одном городе можно пристроить только одну, потому что потом могут
начаться слухи. Во-вторых, как мне сообщили, в Константинополе есть уже одна его голова,
даже две. Вы представьте себе только, что две уже были проданы, а теперь мы явимся с
третьей, это значит, нам перережут глотку. Следовательно, никаких голов Иоанна. Чтоб
искать остальные останки, у нас нет времени. Предлагаю не искать их, а делать. Одинаковые
с теми, что здесь обретались и были известны, только до сих пор не найдены. Я тут погулял,
послушал: говорят о багрянице Христовой, о лозе, коей секли Христа, о столпе от бичевания,
о губке, напоенной желчью и уксусом, поданной нашему Господу при смерти, хоть она
теперь, конечно, высохла; о терновом венце; о ларчике, в котором лежит кус хлеба
преломления, освященного на Тайной Вечери; о волосках бороды распятого и о нешвен-ном
вретище Иисуса, которое стражники разыграли в кости у подножия лобного места; об
одеянии Мадонны...
- Посмотрим, что из этого нетрудно изготовить, - задумчиво проговорил Баудолино.
- Вот, вот, - отозвался Поэт. - Лозу-то долго ли подобрать. А что касается столпа, я бы
не стал с ним связываться, тем более что это невозможно толкнуть из-под полы.
- Зачем нам рисковать с продажей дублетов, выплывут истинные реликвии и с нас
потребуют деньги обратно, - размышлял вслух Борон. - Вы лучше подумайте, сколько еще
святых частиц может быть найдено. Подумайте. Целых двенадцать корзин от умножения
хлебов и рыб. В корзинах я не вижу недостатка, возьмем, немножко подгрязним для
придания древности. Подумайте: топор, которым Ной рубил бревна на ковчег! Как раз
генуэзцы хотели выкинуть вон тот, что у них затупился.
- Идея недурна, - одобрил Бойди. - Пойти на кладбище, выкопать там челюсть святого
Павла. Не голову, а так, к примеру, левый локоть святого Иоанна Крестителя. И так далее.
Останки святой Агаты, святого Лазаря, пророков Даниила, Самуила и Исайи, череп святой
Елены, частицу головы святого апостола Филиппа.
- Да уж тогда, - поддержал их Певере, начавший входить во вкус, - порыться в
подполе, отыщется прекрасная частица вифлеемских яслей, небольшая такая, уж не упомню,
откуда взялась у нас.
- Сотворим невиданные мощи, - согласился Поэт. - Но воспроизведем и те, которые
уже виданы, потому что именно о них поговаривают в городе и именно они каждый день
растут в цене.
Квартира генуэзцев превратилась на неделю в артельную кузню. Бойди, споткнувшись
на опилках, обрел гвоздь с честного креста. Бойямондо протерзался ночь жестокою болью,
утром привязал гарусинку, дернул, гнилой зуб вынулся и стал зубом святой Агаты. Грилло
сушил сухари на солнце и раскладывал по коробкам, которые Тарабурло мастерил из
лежалых деревяшек. Певере убедил остальных бросить задумку о хлебных и рыбных
корзинах. Надо думать, после подобного чуда толпа не оставила их там где были, а
растащила хлебы вместе с корзинами по домам, так что никакому Константину не удалось
бы их собрать заново вместе. А если торговать корзинами по одной... корзина выглядит не
слишком авантажно, вдобавок товар громоздкий... Коли Христос накормил такую прорву
народу, значит, корзины были объемистые, втихую не перепродашь, не какие-то там туески,
под плащами не видимые... Бог с корзинами, сказал Поэт, но, пожалуйста, Ноев топор я вас
попрошу. Зачем просить, отвечал Певере, вот он, гляди: лезвие что твоя пила, а рукоять
неведомо когда вся обгорела.
Затем наши друзья переоделись армянскими купцами (генуэзцы, раз такое дело,
решились профинансировать начинание) и засновали из корчмы в корчму, из одного
христианского лагеря в другой. То там, то здесь роняли по пол-словечку, намекали: товары
непростые, цена соразмерная, не сносить головы, ну и так далее, в подобном роде и духе.
Однажды вечером Бойди оповестил компанию, что вроде бы один рыцарь из
Монферрато берет Ноев топор, но только с гарантией, что вещь настоящая. - Понятно, -
отозвался Баудолино. - Пойдем к Ною, возьмем расписку.
- А Ной что, умел писать? - поинтересовался Борон.
- Ной только умел нализываться в доску, - ответил Бойди. - Видать, был совсем готов,
когда нагружал свой ковчег, нагнал туда комаров без счета, а единорогов забыл пригласить,
поэтому их теперь не видно на свете...
- Да видно их, еще как видно, - пробормотал Баудолино, у которого вдруг начисто
испортилось настроение.
Певере заявил, что в одном путешествии его учили рисовать иудейские каракули и он
может ножиком выцарапать на топоре что-нибудь. - Ведь Ной же иудей, неужто нет? -
Иудей, иудей, подтвердили товарищи... Бедолага Соломон, хорошо он не слышит этого, как
бы ему привелось страдать. Но Бойди все-таки пристроил этот топор.
Иногда покупатели редели, это когда город приходил в брожение, пилигримов
внезапно созывали в лагеря, объявлялась тревога. Например, вдруг распространились слухи,
что Мурцуфл нацелился атаковать Филею, город, что был недалеко на морском берегу, и
пилигримы сплотили ряды и ему ответили, и из этого вышла битва, или скорее потасовка, в
общем, Мурцуфла отлупили, и отобрали у него гонфа-лон с образом Пресвятой Девы,
который у его армии был вместо палладиума. Мурцуфл вернулся в Константинополь, но не
стал признаваться своим, чтоб не иметь нестерпимого срама. Латиняне узнали, что он всех
обманывает, и вскоре поутру пустили мимо стен города свою галею, установив на ней тот
гонфалон, сопровождая проезд глумливыми жестами, то показывая фиги, то стукая левой
ладонью по сгибу правого локтя. Мурцуфл здорово обделался, и ромеи распевали о нем на
улицах куплеты.
Пока склепаешь путную реликвию, пока найдешь годящего клиента, так слово за слово
январь нечувствительно перешел в март, тем временем подбородки святого Эобана и бедра
святой Кунигунды позволили им не только расплатиться с генуэзцами, но и самим зажить
припеваючи.
- Вот тебе причина, сударь Никита, откуда взялось в твоем городе на недавних днях так
много двойных мощей, и уж теперь одному Богу ведомо, которые из них неподдельные. Но
ты попробуй стань и на нашу доску: хотели жить, приходилось поворачиваться между
латинянами, готовыми разбойничать, и твоими родными greculi, то есть, извини, твоими
родными римлянами, готовыми латинян обжуливать. Так что, по существу, мы обжуливали
жулье.
- Ну ладно, - миролюбиво изрек Никита. - Надеюсь, этими частицами навеются святые
помышления твоим обварварившимся латинянам в их суеварварских церквах. Святится
помышление, святятся мощи. Преизобильны Божий пути.
На этом можно было бы удовлетвориться и разъезжаться кто куда. Гийот с Вороном
ничего не замышляли, они забросили поиски Братины и Зосимы с нею. Бойди сказал, что с
такими деньгами в Александрии он купит виноградники и заживет синьором. Баудолино был
еще скуднее мыслями. Без поисков Пресвитера и без Гипатии ни жизнь, ни смерть для него
ничего не значили. Поэт же, не в пример всем прочим, находился на новом взлете мечты о
всемогуществе. Распространяя знамения Господа по крещеному миру, он собирался перейти
от пилигримов мелкого разбора к высокопоставленным командирам и заработать их
благосклонность.
Однажды он объявил, что в Константинополе находится Mandylion, эдесский Убрус,
неизмеримой цены.
- А что такое убрус? - спросил Бойямондо.
- Такой небольшой платок, лицо утирать, - пояснил Поэт. - На нем отпечаталось лицо
Господа. Не нарисовано, а самой природой отпечатано. Получился нерукотворный образ,
называется acheiropoieton. Абгар Пятый, царь Эдессы, был прокаженный, он посылал своего
бытописателя Ханнана за Иисусом, чтоб тот пришел исцелить его. Иисус прийти к царю не
мог, а вместо этого взял платок, вытер лицо, и отпечатались черты его лика. Как вы уже
догадываетесь, получив тот Убрус, царь излечился и обратился в истинную веру. В давние
времена, когда персы осаждали Эдессу, горожане выставили на стену Mandylion и тем
спаслись. После этого Константин выкупил Убрус и перевез сюда, его сперва возложили в
церкви Влахерна, а потом в Святой Софии, а потом в Фаросской часовне. Это истинный
Mandylion, хоть молва и гласит, будто существуют иные: в каппадокийской Камулии, в
египетском Мемфисе и в Анаблате подле Иерусалима. Что не противоречит логике, потому
что Иисус в течение жизни мог вытираться полотенцем не один раз. Однако эдесский Убрус
несомненно важнее всех прочих, потому что в пасхальное воскресенье лик преображается
каждый час: на рассвете имеет вид новорожденного Иисуса, в третьем часу представляется
отроком, и так далее до девятого часу, когда он являет облик Иисуса мужа в пору Страстей.
- Как ты все это узнал?
- Рассказал один монах. Так вот, эти-то мощи честные, и имея вещь такого пошиба,
тот, кто вернется в наши края, будет иметь и почести и пребенды, только найти нужного
епископа, вроде как Баудолино всунул Райнальду своих трех Волхвов. До сих пор мы
продавали мощи. Настал момент покупать. Но покупать надо с умом, чтобы нажить на этом
состояние.
- У кого ж ты торгуешь святой Убрус? - спросил Баудолино, которого уже тошнило от
непрерывного святокупства.
- Его пока купил один сириец, мы пили с ним третьего дня, он на службе у герцога
Афинского. Однако, по его словам, герцог отдаст и Убрус и с ним что еще только захотят,
лишь бы заиметь Sydoine.
- Теперь остается узнать, что такое Sydoine.
- Судя по их рассказам, в церкви Святой Марии во Влахерне хранился святой Сударь,
Sydoine, это плащаница, на которой отпечатано в полный рост туловище Иисуса. Об этом в
городе известно, и вроде бы ту самую плащаницу видел Амальрих, царь Иерусалима, когда
посещал Мануила Комнина. Еще мне говорили, что Sydoine, то есть Сударь, был передан на
хранение в церковь Пресвятой Девы в Буколеоне. Однако его никто на самом деле не видел,
и если он и был, то уже давно исчез.
- Не знаю куда ты клонишь, - сказал Баудолино. - Есть у кого-то этот Убрус,
прекрасно. Он хочет менять Убрус на Сударь. Но Сударя у тебя нет, и я с трудом себе
представляю, как это мы вдруг возьмемся рисовать образ Господа нашего Иисуса.
Следовательно...
- Следовательно, у меня Сударя нет, - сказал Поэт. - Сударь есть у тебя.
- У меня?
- Помнишь, я спросил, какой это сверток тебе дали приспешники Диакона при бегстве
из Пндапетцима? Ты отвечал, что портрет того несчастного, напечатленный на
погребальную плащаницу. Ну, покажи ее.
- Ты обезумел, это заповедное, это завещано Диаконом для передачи Пресвитеру
Иоанну!
- Баудолино, тебе уже шестьдесят, тебе даже больше, ты все еще веришь в Пресвитера
Иоанна? Мы же потрогали и пощупали. Пресвитера нет. Давай показывай.
Баудолино с тяжелым сердцем вынуя из сумки сверток и раскатал, дав знак
окружающим подвинуть столы и стулья, чтобы высвободить на полу место для широкой и
длинной простыни.
На простыне была двоекратно оттиснута человеческая фигура спереди и сзади. Очень
четко вырисовывалось лицо, рассыпанные по плечам волосы, усы, борода, закрытые глаза.
Благодатная краса смерти изменила несчастного Диакона, отразив на полотне безмятежное
лицо и мощное тело, на котором лишь с трудом различались раны, кровоподтеки, язвы
проказы, его сгубившей.
Баудолино созерцал замерев и размышляя, до чего шли этому мертвому стигматы
горькой величественности. И наконец пробормотал: - Не продавать же портрет
прокажен-ника, вдобавок несторианина, в качестве Господа Иисуса Христа.
- Во-первых, герцогу Афинскому ничего об этом не известно, - ответил Поэт, - а
всучивать это мы будем ему, а не тебе. Во-вторых, не продавать, а выменивать, то есть к
деньгам это не имеет отношения. Я пошел к сирийцу.
- Сириец спросит, почему ты меняешь Sydoine, предмет гораздо большей ценности, на
какой-то там Mandylion.
- Меняю на то, что легче вывезти из Константинополя, Sydoine стоит слишком дорого,
в покупатели годятся только короли, а святой Убрус можно предложить не таким важным
цацам, пусть только платят на месте и наличными. Потому что предложить святой Сударь
христианскому князю значит признаться, что мы его выкрали отсюда, за это нас повесят, а
Убрус эдесский может с таким же успехом сойти за камулийский, мемфисский или
анаблатский. Сириец меня поймет, мы с ним родня по крови.
- Понятно, - отвечал Баудолино. - Ты ввернешь плащаницу герцогу Афинскому, и мне
побоку, что он повезет к себе домой поддельный образ Христа. Но ты ведь знаешь, для
меня-то этот образ куда дороже Христова, ты знаешь, о чем он мне напоминает, ты не
можешь спекулировать этой памятью...
- Баудолино, - сказал тогда Поэт. - Мы не знаем, что нас ждет по приезде домой. С
эдесским Убрусом прибьемся к какому-нибудь архиепископу и будущее наше обеспечено. И
вообще, Баудолино, если бы ты не вывез плащаницу из Пндапетцима, белые гунны пустили
бы ее на подтирку. Тебе был дорог этот человек, ты рассказывал мне его историю во время
странствий по пустыне, во время сидения в плену, ты оплакивал его гибель, бессмысленную,
безвестную. Ну что ж: его посмертное изображение теперь будут почитать, как Христа.
Можно ли лучше увековечить память дорогого покойника? Мы не принижаем память о его
телесном облике, а... как бы это лучше сказать, Борон?
- Преображаем ее.
- Вот именно.
- Надо предположить, что в маразме тех недель я утерял представление о праведном и
грешном. Надо предположить, что я слишком устал. Как бы то ни было, государь Никита, я
дал согласие. Поэт мгновенно рыскнул обменивать нашу плащаницу, то есть мою, то есть
Диаконову, на этот самый святой Убрус.
Баудолино давился смехом, Никита не понимал в чем дело.
- Смысл штуки дошел до нас только вечером. Поэт попал в нужную таверну, совершил
свою бесчестную сделку. Желая подпоить сирийца, напился до изнеможения сам, а выйдя,
был нагнан кем-то очень хорошо осведомленным о его делах. Возможно, просто этим же
сирийцем, не зря же говорил Поэт, что они родня по крови. Его нагнали в переулке, избили
до полусмерти, и он вернулся домой пьянее Ноя, в крови, в ушибах, без Сударя и без Убруса.
Я бы, клянусь, не оставил на нем живого места. Но он и так был конченый человек. Он во
второй раз терял царство. Все следующие дни мы его кормили силком. Я говорил себе:
счастье, что у меня не бывает таких амбиций. Утрата амбиций, оказывается, вот до чего
может довести. Хотя, если подумать, я тоже был жертвой немалых упований. Я потерял
возлюбленного отца, и не нашел ему то царство, которым отец грезил, и не остался с
любимой женщиной... Но только мне уже разъяснили, что Демиург недоделывает все на
свете. Поэт же продолжал верить, что в жизни возможны победы.
В первые числа апреля всем друзьям стало ясно и понятно: дни Константинополя
сочтены. Имели место серьезные раздоры между дожем Дандоло, который, будто проглотив
палку, торчал выпрямившись на носу своей предводительской галеи, и Дукой Мурцуфлом,
который осыпал его проклятиями с земли, требуя, чтоб латиняне навсегда убраться из его
владений. Было понятно, что Мурцуфл спятил, что латиняне за это съедят его не разжевывая.
За Золотым Рогом все видели, как готовятся к набегу пилигримы, как суетятся солдаты и
матросы на палубах судов, построенных на рейде.
Бойди и Баудолино сказали, что при тех деньгах, которые у них накопились, имеет
смысл покидать Константинополь, ибо городов на милости победителя они уже перевидали
достаточно. Борон с Гийотом были согласны, Поэт же попросил еще несколько дней.
Оправившись от нового удара, он, без сомнения, решил использовать последние часы для
какого-то своего решающего прорыва, какого - не знал он сам. В его глазах уже замечался
сумасшедший блеск, а с сумасшедшими, ясно, не спорят. Просьбу Поэта удовлетворили,
утешая себя тем, что будет видно по кораблям, когда придет момент ударяться в бега в
направлении суши.
Поэт отсутствовал целых два дня, для описанных обстоятельств слишком долго. В
страстную пятницу с утра его еще не было, а пилигримы уже высаживались на побережье от
Влахерна до монастыря Эвергета, в районе, называемом Петрия, севернее Константиновых
стен.
Это значило, наши упустили время, из стен им было уже не выйти, война шла со всех
сторон. Проклиная авантюриста, Баудолино и друзья засели затаившись у генуэзцев, в
квартале, где пока что было тихо. Им доносили, что происходило в Петрии.
На кораблях атакующего войска было множество напад-ных машин. Мурцуфл стоял на
взгорье за стеной с командирами и дворянами, с трубачами, со штандартами. Армия
действовала без оглядки на тот парад, сражалась яростно; латиняне перепробовали все, но
армия императора каждый раз их отпихивала, и greculi в восторге скакали на стенах и
показывали штурмовикам голые зады, а Дука Мурцуфл радовался сильнее всех, как будто
бил их сам, и дал приказание трубачам дудеть победные песни.
Могло показаться, что Дандоло и его военачальники отказались от мысли завоевывать
город. Суббота и воскресенье миновали тихо, хотя все были напряжены. Баудолино
воспользовался перерывом, чтобы обегать вдоль и поперек город в поисках Поэта:
безрезультатно.
Стояла уже воскресная ночь, когда Поэт пришел сам. Вид у него был еще более
блажной. Он ничего не объяснял и пил в безмолвии до самого рассвета.
На ранней понедельниковой заре паломники снова пошли на приступ, он длился весь
день. Трапы с венецианских кораблей докинулись до нескольких сторожевых башен, и
крестоносцы вошли... нет, новая версия: вошел только один, но исполин, в высоком шлеме,
он всех перепугал и разогнал защитников... Да ничего подобного, просто один из
высадившихся нашел потайной выход из замка, стал бить киркой, проделал лаз! Это-то
правда, но пролезавших в лаз поотбивали, а дело в том, что тем временем некоторые башни
они сумели захватить...
Поэт метался в комнате, как пойманный зверь, похоже, ему требовалось, чтобы
сражение закончилось, а как, неважно; он поглядывал на Баудолино и порывался что-то
сказать, потом передумывал и сверлил пасмурным взором лица других троих товарищей.
Пришло известие, что убежал Мурцуфл и бросил на произвол судьбы армию, защитники
утратили всю храбрость, паломники вломились, паломники взяли стены; дальше идти они не
решалис
...Закладка в соц.сетях
