Жанр: История
Баудолино
...ь, поскольку начиналась ночь, и подожгли самые близкие к валу постройки, чтоб
выкурить засевших там защитников. Третий пожар за несколько месяцев, негодовали
генуэзцы, это уже не город, а куча назема какая-то, когда накапливается чересчур много -
жгут!
- О, чтоб тебя болячка задавила, - отчитывал Бойди Поэта. - По твоей милости угодили
в помойную яму! Из-за тебя не ушли! Что делать?
- Тебе-то молчать, сам знаешь, почему, - загадочно шипел Поэт.
Всю ночь во тьме сверкали дальние сполохи. На зорьке Баудолино, который как будто
спал, однако лежал открыв глаза, увидел, что Поэт подходит к Бойди, к Борону и к Гий-оту и
каждому шепчет на ухо. Потом он вышел. Через несколько минут Баудолино мог заметить:
встают и совещаются Борон и Гийот, каждый вынимает из сумки что-то, выходят, стараясь
его не разбудить.
Вскорости после этого поднялся Бойди и стал трясти его за плечо. Он был в тревоге. -
Баудолино, - сказал Бойди, - не знаю отчего, но все как будто с ума посходили. Поэт
подошел ко мне и сказал вот что, послушай. Он-де нашел Зосиму. Теперь он знает, где
Братина. Чтоб я не увиливал, а с головой Иоанна немедленно шел бы в Катабату, где Зосима
встречался с василевсом, он будет ждать пополудни, да без опозданий, дорогу я-де знаю, и
чтоб без фокусов. Какая Катабата? И о каком он толкует василевсе? Тебе он что сказал?
- Мне ничего, - отвечал Баудолино. - И даже думаю, он предпочел бы, чтоб я об этом
не узнал. Но он до того запутался, что не сообразил: Борон с Гийотом тогда были с нами, а
тебя-то не было! Дай-ка я в этом разберусь.
Он стал искать Бойямондо. - Слушай, - сказал он. - Помнишь, как ты водил нас в
крипту под старым монастырем Катабата? Мне надо опять туда.
- Вольному воля. Входи через павильон около храма Всех Святых Апостолов. Может,
ты и дойдешь до него в обход пилигримов, они, я думаю, туда еще не добрались. Если
воротишься живым, значит, я рассуждал правильно.
- Да, но постой, мне надо так войти, как будто я не вхожу. То есть... я не могу все
объяснить... мне надо проследить за теми, кто будет пробираться тем путем, но чтобы они
меня не видели. Помню, из крипты начитались какие-то подземные ходы. В них, верно,
попадают и с другого конца?
Бойямондо усмехнулся: - Ну, если не бояться мертвых... Можно войти через другой
павильон, что подле Ипподрома, и до него тоже, я мыслю, путь пока чист. Потом довольно
долго по катакомбам. Потом будет вход в усыпальницу монахов. О ней никто уже не помнит.
Ее считают разрушенной, однако она еще вполне цела. Проходы из усыпальницы ведут
прямо в крипту, и можно стать в конце коридора около входа.
- А ты проводишь меня?
- Баудолино, дружба дорога, но шкура еще дороже. Я тебе все хорошо объясню, ты
парень сообразительный, найдешь дорогу. Годится?
Бойямондо все рассказал, как и что, и дал ему два смолистых бревешка. Баудолино
вернулся к Бойди, спросил, боится ли тот мертвецов. Какое там, отвечал ему Бойди, боюсь я
только тех, кто живой. - Давай тогда так, - сказал Баудолино. - Возьми свою голову
Крестителя и я тебя отведу на их встречу. Сам постою в коридоре, посмотрим, что там
задумал этот ненормальный.
- Давай так давай, - отвечал на это Бойди.
В последний момент Баудолино о чем-то вспомнил, вернулся и взял свою собственную
голову Иоанна, перемотал ее тряпкой, сунул за пазуху. Еще о чем-то вспомнил и засадил
себе крепко за пояс те два арабских кинжала, которые были куплены на каллиполисском
рынке.
38. БАУДОЛИНО НА РАЗБИРАТЕЛЬСТВЕ
Баудолино с Бойди дошли до Ипподрома, когда туда подступали и языки пламени;
кругом перепуганные ромеи кидались в стороны, крича, что пилигримы то тут, то там.
Нашли указанный павильон, толкнули дверку, сбили хлипкий засов, спустились в
подземелье, нашарили ход, зажгли полученные от Бойямондо факелы.
Идти пришлось немало, так как коридор вел с Ипподрома за самую Константинову
стену. Потом они поднялись несколько ступеней, оскальзываясь на слизи, и ощутили
смертный смрад. Смердело не так, как, бывает, от свежих трупов, а это был тяжкий запах
старой падали, мозгопрело-го мяса, прошедшего разложение и иссохшего.
Идя подземным ходом (направо и налево ответвлялись коридоры, куда наши путники
не смотрели), они миновали нишу за нишей, где обитали подземные жители: мертвецы
живого вида. Они были безусловно мертвы, эти полностью одетые тела, воздвигнутые
каждый в своем алькове, на железных, что ли, штырях, протыкающих тело со спины. Но
время, похоже, не докончило разрушительную работу, потому что высохшие пергаментные
лица, издырявленные пустыми глазами, искаженные беззубыми ухмылками, были будто не
умершие. Тление не превратило покойников в скелеты, а всосало во внутренности тел
высохшие, измельчившиеся кишки, сохранив не только остов, но и кожу, и даже некоторые
мускулы.
- Сударь Никита, нас окружали знаменитые катакомбы, где катабатские монахи спокон
веков сохраняли тела собратьев, не погребая: за счет чудотворной комбинации почвы,
воздуха и какой-то сочившейся с туфовых стенок подземной жижи они консервировались в
целости.
- А я думал, это больше не применяется. Я, представь себе, ничего не знал об этом
катабатском могильнике. Это доказывает, сколь многие тайны даже и доднесь хранит
славный город Константинополь, в частности от тех, кто его знает хорошо. Однако я
встречал рассказы... знаю, что в старинных монастырях, пособничая природе, затворники
оставляли трупы на восемь месяцев среди выделений туфа, потом выносили, купали мертвых
братьев в уксусе и ставили на свежий воздух на несколько дней, снова одевали, снова
вносили в углубление и бальзамическим выдохом недр доводили до чаянного сушеного
бессмертия.
Идя вдоль вереницы вяленых монахов, многие из которых были в служебных ризах,
будто готовились отправить мессу и лобызать фиолетовыми губами искрящиеся золотом
иконы, друзья засматривались на лица, на полумученические аскетские улыбки: кому-то
милостью живых были возвращены и прикреплены клеем бороды с усами, тем самым придан
былой торжественный облик; кому-то опустили веки, чтоб он казался не ослепшим, а
спящим; а у других облезшие головы являли миру совершенно голые черепа с рваными
копчеными шкурками, присохшими на скулах ниже подглазий. За много столетий некоторые
тела покосились и походили на уродов, несчастливо рожденных из чрева; на перекорченных
костяках с трудом удерживались расшитые стихари с выцветшими узорами и епитрахили,
сказать бы о них - кружевные, если б то не были проедины" от могильных червей. У
некоторых мертвецов одежды совершенно истлели, и под оставшимися лоскутьями сквозили
тощие торсы с ребрами напоказ под барабанной ороговевщей оболочкой.
- Если был набожен расчет всей этой священной композиции, - говорил Баудолино
Никите, - то мне жаль: по-моему, ничего набожного не осталось в страшном произведении
живых, в этом наглядном показе покойников, полном обременительных угроз и ни в малой
степени не способном мирить нас с идеей смерти. Как будешь молиться за упокой души
такого, кто в это время пялится на тебя от стены и говорит: я тут и никуда отсюда не
стронусь? Как можно верить в плотское возжитие, в преображение земных телес после
Страшного Суда, если тела торчат перед нашим носом и каждый день все сильнее
протухают? Мертвецов я, увы, в своей жизни перевидал немало, но я хотя бы мог уповать,
что, рассеявшись в земле, они снова, когда наступит должный день, будут воскрешены,
целенькие, цветущие, как розы. Но если по скончании времян там, наверху, пойдут
разгуливать такие вот красавцы, я говорил себе, то лучше уж ад, там жгут и рубят, и все
выглядит приблизительно так же как тут у нас на земле, в Константинополе. Бойди, не столь
чувствительный, как я, к запредельным вопросам, все норовил задрать им полы, чтоб
посмотреть, на что похожи неприличные части; но если кто-то выставляет напоказ такое, с
чего удивляться, что другим приходит в голову этакое.
Почти в конце сплетения коридоров они вошли в круговой зал, где купол был пробит, в
отверстии сияло небо. Видимо, сделанный колодец служил для пропуска воздуха. Они
загасили факелы. Без пламени, при слабом естественном свете, едва доходившем до ниш,
мертвецы еще хуже пугали. Казалось, при свете дня им самое время ожить. Бойди, взглянув
на них, перекрестился.
Наконец стало видно, что оттуда, где они стоят, есть проход прямо за колонны,
окружающие крипту, где они в тот давний день ловили Зосиму. Друзья приблизились на
цыпочках, поскольку из крипты сочился свет. Крипта, как и тогда, была освещена двумя
треножниками. Не хватало только круглого таза - подточильника, над коим Зосима
изображал чернокнижество. Под иконостасом уже переминались и нервничали Борон с
Гййотом. Баудолино велел Бойди пройти кругом и появиться из-за иконостаса, как будто
прибыв тем же путем, что другие, а он сам, Баудоли-но, не станет показываться.
Бойди вошел, другие встретили его без удивления. - Значит, Поэт тебе тоже объяснил,
как дойти сюда, - произнес Борон. - Думаю, Баудолино не позван, в противном случае к
чему конспирация? Ты знаешь, зачем нас сюда вызывают?
- Он поминал Братину и Зосиму и странно угрожал, - отвечал Бойди.
- Нам тоже, - отозвались Гийот с Вороном.
Послышался глас, будто бы шедший из уст Вседержителя на верхнем тябле иконостаса.
Баудолино разглядел в глазницах Христа черные миндалевидные прорези: кто-то через
икону глядел, что происходит в крипте. И искаженный голос все-таки узнавался,
принадлежал Поэту. - Добро пожаловать, - сказал голос. - Вам я не виден, однако все вы
мне видны. Я нацелил на вас лук и стрелы и могу пронзить каждого, кто захочет убежать.
- Да с чего это, Поэт? Что мы сделали? - спросил в испуге Борон.
- Вы знаете, что вы сделали. Знаете лучше меня. Сейчас мы разберемся. Входи,
ничтожный. - Тут послышался полусдавленный стон, затем выступила из-за иконостаса
шаткая фигура.
Хоть миновало немало лет и хоть пришедший тащился съежась, волочась, хоть борода
и патлы из черных сделались белыми, было очевидно, что перед ними Зосима.
- Да, Зосима! - пророкотал Поэт. - Вчера я натолкнулся на него неожиданно. Он
попрошайничал в переулке. Он слеп, все члены его выворочены, но это Зосима. Расскажи же
друзьям, что с тобой случилось, когда ты бежал из резиденции Ардзруни.
Зосима жалобно повел рассказ. Он выкрал голову, в которой была спрятана Братина, и
ударился в бега, но так как не только не имел при себе, а даже и никогда не видел карту
Космы, он не знал, куда идти. Он ехал куда попало. Издох мул. Пришлось идти пешком по
самым негостеприимным в мире землям. Глаза, помраченные от солнца, не отличали запада
от востока, севера от юга. Набрел на город, населенный христианами, и был привечен. Он им
сказал, что являет собой последнего Волхва, все остальные уже опочили в мире с Богом и
возлежат в одном соборе на дальнем Западе. Он добавил возвышенным голосом, что при нем
есть релик-варий, где хранится священная Братина для отдачи Пресвитеру Иоанну.
Принимающим хозяевам приводилось уже слышать и о первой и о втором, так что они пали
ниц перед Зосимой, ввели его торжественным ходом во храм, и там он воссел на епископское
кресло, вслед за чем зажил изрекая пророчества, давая советы о ведении дел, еды и питья у
него стало вдоволь, а общего уважения и того больше.
Короче, будучи последним из чтимых Царей, хранителем преосвященной Братины, он
смог облечься высочайшей духовной властью в той дальней общине. Ежеутренне отправлял
мессу, а перед перенесением Святых Даров переносил свой собственный реликварий, и
паства становилась на колени и утверждала, будто обоняет струимые мироблаго-вония.
Прихожане вводили в храм также и падших женщин, дабы Зосима наставил их на путь.
Он говорил, что милосердие Господне беспредельно, и принимал их в церкви на закате дня,
готовый вечеровать и ночевать с ними, как пояснял он, в бесперемежных молитвах.
Распространились слухи, что он обращает этих непотребниц в Магдалин и они затем отдают
себя на его служение. Днем готовят ему изысканные кушанья, подносят тонкие вина,
умащивают пахучими ароматами, а ночью бдеют с ним пред алтарем. И до того себя не
щадил, рассказывал Зосима, что всякое утро выходил с кругами под глазами от такого
старательства. Зосима наконец обрел себе долгожданный рай и решил никогда не оставлять
эту божесвятную деятельность.
Он испустил глубокий вздох и полузакрыл ладонями лицо, как будто во мраке
наблюдал какое-то горчайшее зрелище. - Друзья мои, - сказал он вслед за тем. - Любую
посетившую вас мысль престрого вопрошайте: ты от добра или от лукавого? Я не упомнил
этого непреложного правила, я обещал, что на пасхальную утреню открою свой реликварий
и всенародно предъявлю, наконец-таки, святую Братину. В страстную пятницу я, быв один,
взломал печать.
В футляре лежала одна из тех мерзких мертвых голов, которые показывал Ардзруни. Я
убежден, что всунул чашу в левую голову и левую же забрал с собой, когда бежал из замка,
Но кто-то, и конечно, это был один из вас, переставил реликварии, так что у меня оказался не
тот, который с Братиной. Кующий железо да рассуждает загодя, что он намерен отковать,
серп ли, меч ли, или секиру. Я порешил: молчать. Преподобный Агафон три года прожил с
камнем во рту, пока не стал истым безмолвником. Я порешил: скажу, будто имел явление
Господня ангела и он мне возвестил, что в городе еще немало грешников, так что община не
достойна узреть святыню. Вечер страстной субботы я пре-провел, как личит честному
постриженнику, в изнурении плоти, наверное, чрезмерном, поскольку на следующее утро
ощущал немочь, вроде бы с вечера до утра творил, Господи спаси, блудодеяния и возлияния.
Служил я мессу шатко и валко, и в тот торжественный момент, когда обычно реликварии
возносился над молящимися, я споткнулся на ступеньке алтаря и рухнул. Реликварии
выскочил из моих рук, от падения раскрылся, и все увидели, что в нем вовсе не Братина, а
сухой череп. Нет большей несправедливости, нежели наказание праведного, ибо последнему
грешнику, друзья, прощают последнее греходеяние, а праведному не прощают и первого.
Эти причетные сочли, что я их морочил, я, который, Бог свидетель, прежде того дня был до
крайности праводушен! Кинулись на меня, сорвали одежды, били дубинками и навсегда
свернули мне ноги, руки и спину, потом потащили на суд, там присудили вырвать мне глаза.
Они выгнали меня за ворота города, будто шелудивую собаку. Вы не знаете, сколько я
настрадался. Божьим человеком таскался долгие годы, слепой и увечный, покуда меня не
подобрали сарацины, несчастного, сарацинские купцы, купеческий караван, державший путь
на Константинополь. Единственную помощь я получил от неверных, да вознаградит их
Господь, то есть да не будут они прокляты, как вообще-то они заслуживают. Так несколько
лет назад я воротился в этот мой город и пробавлялся милостыней, и к счастью, кто-то
сжалился, добрая душа, отвел меня за руку в руины здешнего монастыря, где мне все
знакомо на ощупь и есть где ночью укрыться от холода, жары и небесных ливней.
- Вы слышали историю Зосимы, - прорек голос Поэта. - Его состояние
свидетельствует, хотя бы на нынешний случай, о правоте его слов. Итак, один из нас с вами,
увидев, куда положил Зосима Братину, переменил порядок голов, чтоб тот отправился себя
губить, да и принял на себя все подозрения. А между тем нужная голова досталась тому
самому, кто убил императора Фридриха. И я знаю, кто это был.
- Поэт, - воскликнул Гийот. - Как ты можешь утверждать такое? Почему ты позвал нас
троих, без Баудолино? Зачем вызвал сюда от генуэзцев?
- Я вас вызвал, так как не мог тащить через город убогого калеку и не хотел говорить
при генуэзцах, а особенно при Баудолино. Баудолино отныне к нам с вами отношения не
имеет. Тот, кто надо, отдаст мне Братину, а что потом, мое личное дело.
- Ты уверен, что она не у Баудолино?
- Баудолино не убивал Фридриха. Он любил его. И ему не было смысла похищать
Братину, потому что он единственный из нас в самом деле собирался преподнести ее
Пресвитеру от имени императора. Кроме того, вспомните, что сталось с каждой из шести
голов после побега Зосимы. Все мы взяли по одной: я, Борон, Гийот, Бойди, Абдул и
Баудолино. Я вчера, выслушав рассказ Зосимы, открыл свою голову. Там лежал сушеный
череп. Что касается Абдуловой, все вы видели: Ардзруни отворил ее и вынул череп и поло-
• жил ему в руки в качестве амулета, или чего-то вроде, в ми-
- нуту смерти, и этот череп мы закопали с ним в могиле. Баудолино отдал свою
Праксею, тот распечатал голову при нас, там лежал череп. Так что остаются только три
заклеенные, и это ваши. Мне-то известно, кто из вас носит при себе Братину, и я знаю, что он
это тоже знает. Мы оба знаем, что
это вышло совершенно не случайно, а было задумано с той
самой минуты, как этот человек убил Фридриха. Но я хочу,
чтобы он нашел в себе смелость признаться перед всеми нами, что нас обманывал
долгие годы. Когда он признается, я убью его. Так что решайтесь. Кто должен говорить,
пусть скажет. Наш путь оканчивается здесь.
- Дальше произошло нечто замечательное, сударь Никита. Я из своего укрытия все
слышал и легко воображал себя на месте троих друзей. Так, предположим, что один из них,
назовем его Эго, знает, что Братина у него и что он в чем-то повинен. Значит, он скажет: я
рискую головой, надо хватать меч, кинжал, ударяться в бега, прорываться в водохранилище,
выбираться из подземелья. Думаю, этого ждал Поэт. Может, он и не понимал окончательно,
кто из троих прячет от него Братину, и выжидал, кто же бросится бежать. Но теперь
вообразим, что этот Эго до конца не убежден, что у него Братина, что в свой реликварий он
ни единого разу не заглядывал, и все же совесть у него неспокойна в отношении смерти
Фридриха. Следовательно, Эго подождет, посмотрит, не двинется ли кто прежде него.
Кто-нибудь, у кого Братина. Не побежит ли, выдавая свою тайну. Эго ждет, не шевелится. Но
он видит, что и прочие не двигаются. А, понимает Эго, ни у того ни у другого Братины нет и
ни тот ни другой не причисляют себя к возможным подозреваемым. А следовательно, делает
вывод Эго, Поэт имеет в виду меня, надо бежать. В нерешительности он берется за рукоять
меча или кинжала и делает первый шаг. Однако видит, что и товарищи повторяют это
движение. Тогда он снова останавливается, надеясь, что остальные двое чувствуют больше
вины, чем он. Именно это случилось в крипте. Каждый из трех, каждый из них рассуждал в
совершенности как тот, кого для примера я поименовал Эго. Сперва они стояли, потом
ступили вперед по шагу, а потом замерли. Из этого я сделал вывод, что ни один из них не
думал, что Братина у него, но каждый за что-то имел причину себя укорять. Поэт это понял
преотлично и высказал то, что он о них понял, а я перескажу тебе.
Итак, Поэт сказал: - Все вы трое ничтожества. Каждый из вас виноват. Я знаю, я всегда
знал, что все вы приложили руку к убийству императора Фридриха, так что он, можно
сказать, был убит трижды. Тою ночью я вышел очень рано из комнаты охраны, а вернулся в
нее последним. Мне не спалось, я, по-видимому, слишком много выпил, я мочился три раза
на дворе и решил не идти в дом, чтобы не тревожить отдых товарищей. Я видел со двора, как
выходил Борон и свернул с лестницы в первый этаж. Я пошел за ним. Он вошел в машинную
залу и направился прямо к цилиндру, создающему пустоту, стал крутить рычаги машины. Я
не сразу догадался, к чему все это, но наутро мне стало ясно. То ли Ардзруни проболтался,
то ли Борон дошел своим умом, однако бесспорно, что та комната, в которой создавалась
пустота, та, в которой был доведен до гибели петух, это та самая, куда устроили ночевать
императора Фридриха, и ее-то Ардзруни использовал, чтоб избавляться от врагов, которых
коварно заманивал в гости. Ты, Борон, стоял и крутил рычаг до тех пор, покуда в комнате
императора не создалась пустота, или, по крайней мере, поскольку ты не веришь в
существование пустоты, скажу иначе: тот тяжелый и плотный воздух, в котором гаснут
свечи и дохнут звери. Фридрих заметил, что воздух кончается. Сначала он подумал, что это
действие яда, и потянулся за Братиной, то есть за противоядием, в нее налитым. Но не достал
и, бездыханный, рухнул. На следующее утро ты пошел воровать Братину, пользуясь
смятением, но Зосима оказался проворней. Но все же ты за ним проследил и увидел, где он
прячет предмет. Дальше, проще простого, ты переменил порядок голов и в момент дележа
выбрал для себя ту, что с Братиной.
Борон слушал его в поту. - Поэт, - сказал он. - Ты правильно увидел, я подходил к
насосу. После спора о пустоте с Ардзруни мне не терпелось рассмотреть машину. Я
попробовал завести ее, но я не знал, клянусь, с какой там она соединяется комнатой. И, с
другой стороны, я вообще был убежден, что насос работать не будет. Я просто забавлялся,
соглашаюсь, но забавлялся, а не устраивал убийство. К тому же, будь по твоему рассказу, как
объяснишь ты, что у Фридриха в комнате все дрова в печи прогорели? Если бы пустоту
вправду можно было создать и тем самым убить императора, ведь огонь очага не мог бы
гореть.
- Не волнуйся об очаге, - оборвал его Поэт. - Я и на очаг отвечу. Открывай лучше
реликварий, если ты уверен, что Братины в нем нет.
Борон, пробормотав, что пусть Господь разразит его на месте, если он помышлял быть
владетелем Братины, поддел кинжалом сургуч и из металлической головы на землю
выкатился мертвый череп, меньшего размера, нежели остальные, видно, Ардзруни не
гнушался осквернением и детских могил.
- Нет у тебя Братины, и прекрасно, - продолжал греметь голос, - но это тебя не
извиняет. Возьмемся теперь за тебя, Гийот. Ты вышел сразу же, и с таким видом, будто тебе
необходим свежий воздух. Но, видно, воздуха тебе занадобилось много, если ты догулял до
самых дальних эскарпов, до того места, где находились зеркала Архимеда. Я шел за тобой, я
тебя видел. Ты их потрогал, покрутил то зеркало, что было рассчитано на близкую
дистанцию, по объяснению Ардзруни, и повернул его под таким углом, который точно был
не случаен, уж очень долго ты его вертел и прилаживал. Ты приспособил это зеркало так,
чтобы первые лучи взошедшего солнца сошлись в острый пучок и отразились прямо в окно
комнаты, где спал Фридрих. Так и произошло. Лучи зажгли в очаге дрова. В тот час пустота,
нагнетенная Вороном, уже уступила место новому воздуху, поэтому пламя получило
подпитку. Ты понимал, что Фридриха пробудит чад от очага и он подумает, что отравлен, и
возьмется за чашу. Я знаю, что ты сам отпивал из чаши в тот вечер. Но никто не проследил
за тобой, когда ты ставил чашу в ковчежец. Ты успел купить яду на базаре в Каллиполисе, ты
подлил несколько капель в Братину. Фридрих выпил ядовитый раствор. Но он выпил до того,
как пробудился от чада. Раньше. Когда Борон вытянул из комнаты воздух.
- Ты безумен, Поэт, - прокричал Гийот, бледный как смерть. - Ничего не знаю о твоей
чаше, погляди, я открываю свою голову... Видишь, тут только череп!
- Ну, ну, ну, череп, замечательно, - сказал Поэт. - Но ведь ты трогал зеркала...
- Я объяснил. Мне не спалось, хотелось подышать ночным воздухом. Я забавлялся
зеркалами, но разрази меня Господь, ежели мог полагать, что запалю огонь в той самой
комнате! Но ты не думай, что ни разу за эти годы я не раздумывал о неосторожной игре! Я
сокрушался в сомнениях, не по моей ли вине зажегся тогда огонь и не имел ли тот огонь
отношения к гибели императора. Годы, о, годы я так промучился. Ты меня спас сейчас,
потому что объяснил, что Фридрих был уже мертв! А что до яда, как тебе приходит в голову
такая подлая напраслина? Я ведь отпил тогда, принося себя в жертву...
- Так вы все тут невинные овечки, я вижу! Вы тут овечки, которые почти пятнадцать
лет промаялись недоумением, не умертвили ли они случайно императора. Ведь так, Борон?
Ну ладно, теперь наступила очередь Бойди. Остался только ты. Братина у тебя. В тот вечер
ты не выходил. Как все, ты обнаружил бесчувственное тело императора наутро следующего
дня. Ты не надеялся на эту удачу, но ее использовал. Ты был готов, ты много лет готовился к
этой минуте. Ведь ты единственный имел причины ненавидеть Фридриха. Под стенами
Александрии он перебил твоих родных и друзей. В Каллиполисе ты сказал, что покупаешь
перстень с лекарством под камнем. Никто не слышал, о чем ты шушукался с
купцом-травником! Да точно ли лекарство было там? Ты загодя носил в перстне отраву! И
понял, что нужный миг настает. Ты думал: может быть, Фридрих только лишился чувства.
Ты бросил ему яд в рот, приговаривая, будто оживляешь, и после того, заметьте, лишь после
того Соломон объявил, что находит императора мертвым.
- Поэт, - вскричал Бойди, кидаясь на колени. - Кто знал бы, сколько раз за эти годы я
себя спрашивал, лекарство ли содержалось в кольце или, часом, отрава. Но ты доказал
сейчас, что Фридрих погиб еще раньше, по вине то ли Гийота, то ли Борона, то ли обоих
сразу, благодаренье Всевышнему!
- Брось ты об этом, - громко перебил Поэт. - Важно намерение. Но за намерения
ответишь не мне, а Богу. Мне нужна Братина. Давай ее.
Бойди дрожащей рукой стал ковырять голову, три раза поддел сургуч, но тот залип
прочно. Борон с Гийотом отошли подальше от Бойди, тот, навалившись на заклятую
мощехранительницу, колол кинжалом, как искупительную жертву. Нанес четвертый удар,
голова открылась, там оказался очередной череп.
- О все распроклятущие святые, - прохрипел Поэт, выходя из-за алтаря.
- Он был воплощенная картина ненависти и помрачения, сударь Никита, и я не узнавал
стародавнего знакомого. В то же время я лихорадочно восстанавливал в памяти тот день, ту
самую минуту, когда вошел в комнату с реликвариями сразу после того как Ардзруни
предложил нам разобрать по голове и взять в странствие, и, естественно, вскоре после того
как Зосима подменил один из черепов Братиной. Я взял в руки одну голову, как мне
припоминалось - самую левую, внимательно посмотрел на нее. И водворил на ларь обратно.
Сейчас я тщился восста
...Закладка в соц.сетях
