Жанр: История
Жизнь и творчество С. М. ДУБНОВА
... когда-то жила
красавица Генриетта Герц, аллеи, по которым в ее салон ходили Доротея Мендельсон,. . .
братья Шлегели и Гумбольдты ... Хотелось найти оправдание старым грехам в тогдашнем
"зеленом шуме" весны, в опьяняющем аромате романтики, в надеждах на слияние народов...
Я мысленно жил в Берлине конца 18-го века" . . . Это раздумье над прошлым нарушили
голоса современности: из России пришло известие, что правительство закрыло Еврейское
Литературное Общество в столице и все его провинциальные отделы.
Август был на исходе, когда врачи разрешили пациентке вернуться домой. Талант хирурга
совершил чудо, но силы выносливой и трудоспособной женщины были подкошены страшной
болезнью. На глухой финляндской станции вышла из вагона (163) хрупкая, сгорбленная
старушка с пеплом седины на висках и впалыми щеками...
Финляндия встретила приезжих густой, душистой августовской тишиной, ранним
золотом берез и кленов. Писатель собирался возобновить прерванную работу, когда почта
принесла официальное извещение, что министерство внутренних дел ответило отказом на
ходатайство продлить срок пребывания в столице. Чиновник, к которому он обратился за
разъяснениями, угрюмо заявил, что не обязан сообщать мотивы правительственных решений.
На сукне стола красовалась объемистая папка с документами, на которой виднелась надпись:
"Дело С. Дубнова". Впоследствии выяснилось, что в среду слушателей Курсов Востоковедения
проник агент политической полиции, который следил за "неблагонадежным"
лектором, позволявшим себе критиковать политику правительства.
Благодаря вмешательству влиятельных лиц, право жительства удалось продлить. Когда
писатель вернулся в столицу, оказалось, что его приезда с нетерпением ждали соратники из
Фолькспартей. Организация, в состав которой вошли новые члены из среды социалистовреволюционеров
и сеймовцев, переменила теперь название: она стала называться
"Объединенная национальная группа". При содействии С. Дубнова подверглась изменениям
и программа. Политическая платформа конституционно-демократической партии перестала
считаться обязательной. Расширены были параграфы, касающиеся автономизации
внутренней жизни еврейства. Новая программа устанавливала следующие тезисы: в еврейской
школе, по крайней мере, низшей, преподавание должно вестись на родном языке
учащихся; не включая религии в круг своей деятельности, Группа считает людей, формально
отрекшихся от еврейской религии и принявших другое исповедание, отрекшимися также от
национальности; сочувствуя планомерной колонизации Палестины, Группа готова
"поддерживать всякие целесообразные шаги, клонящиеся к направлению части еврейской
эмиграции в Палестину и граничащие с ней страны", С. Дубнов принял деятельное участие в
выработке этих тезисов и посвятил свою позднейшую публицистическую деятельность их
развитию и защите.
(164)
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
КАНУН ВОЙНЫ
В начале 1912 года С. Дубнов возобновил работу над 19-м веком, твердо решив довести ее до
конца. В течение двух лет ему суждено было мысленно переживать историю бурного столетия,
этап за этапом. Главы о польском и литовском еврействе систематически печатались
в "Еврейской Старине". Время от времени писатель отрывался от своего труда для
публицистики или доклада. В ежемесячнике "Ди идише Велт" (1912, № 1), органе
реорганизованной Фолькспартей, он поместил статью, озаглавленную "После
тридцатилетней войны" и подводящую итоги войне правительства с евреями. В ней
проводилась мысль, что годы гнета не убили национального чувства, не привели к
ассимиляции. В народе окрепла сила отпора: страдания дали импульс к борьбе за
равноправие, за укрепление культурных и экономических позиций, и в то же время к
созданию новых центров в Америке и в Палестине. "Думаете ли вы, спрашивал автор - что
только герои спасают народ? Нет, также и мученики, страдающие за народ, ибо дети и внуки
будут героями, ибо скрытая энергия первых превратится в открытую энергию последних".
Статья заканчивалась призывом к борьбе с малодушным дезертирством из осажденного
лагеря.
В ту пору волновало умы инсценированное реакционными кругами "дело Бейлиса",
киевского еврея, обвиненного в убийстве христианского мальчика для ритуальных целей.
Историческое Общество считало своевременным осветить при помощи строго проверенных
данных преступные махинации творцов ритуальных процессов в прошлом. С. Дубнов
поместил в "Старине" несколько статей по истории кровавого навета в Польше и России. На
собраниях Общества прочитан был ряд докладов, посвященных (165) этой теме. На одном из
таких собраний среди присутствующих оказался Короленко, недавно подписавший протест
русских писателей против ритуальных обвинений. В ответ на приветственные слова
председателя он убежденно заявил, что борьба с расовыми предрассудками - не заслуга, а
прямая обязанность писателя. С. Дубнов отмечает этот эпизод в своей биографии: ему
запомнился светлый облик одного из лучших представителей русской интеллигенции.
Летом, на высоком балконе над розовым полем клевера писались главы об ассимиляционном
движении в среде германского еврейства в эпоху так называемого "берлинского салона". В
мозгу писателя, погруженного в созерцание исторического прошлого, вставали
воспоминания. "Реформаторский пафос моей юности - пишет он в автобиографии - лежал
трепещущий под хирургическим ножом научной критики, в свете нового миросозерцания,
которое оправдывало реформу иудаизма лишь как обновление, а не как разрушение
национальной культуры". С особенным волнением писалась глава о Берне и Гейне. Продумывая
по-новому драматическую судьбу любимцев юности - трибуна и поэта, С. Дубнов
явственно ощущал, какое огромное расстояние отделяет его от того восторженного юноши,
который в конце семидесятых годов формулировал свои политические взгляды под влиянием
статей Берне и захлебывался гейневским романтическим скептицизмом. Теперь ему
приходилось с болью в сердце осудить их обоих за уход от преследуемого народа ...
Лето 1912 г. было последним, которое писатель проводил в Линке. Умер хозяин поместья,
старый друг семьи Дубновых, и романтическая усадьба должна была перейти в чужие руки. В
часы одиноких прогулок С. Дубнов мысленно прощался с любимыми местами. Все чаще
думалось ему, что работать по настоящему можно только в деревенской глуши, но он
сознавал, что не в состоянии расстаться с Историческим Обществом, журналом, курсами,
столичными библиотеками ...
Бродя лесными тропами и постукивая наконечником тяжелой палки по мшистым корням,
писатель временами задавал себе вопрос: не пора ли начать писать часть своих работ подревнееврейски,
на языке ранней юности? Однако когда старые друзья Равницкий и Бялик
приводили в своих письмах множество доводов (166) в пользу древнееврейского языка, С.
Дубнов шутя отвечал им, что не так-то легко развестись с "иноземной" женой после того,
как она народила целую кучу детей. Переходя к серьезной аргументации, он повторял, что не
язык, а содержание определяет культурно-национальную принадлежность писателя.
Руководясь этим принципом, С. Дубнов отказался написать свою краткую биографию для
"Словаря русских писателей", составленного С. Венгеровым: он считал себя не русским, а
еврейским писателем.
Осенью Дубновы переехали в уютную, светлую квартиру на Петербургской Стороне.
Зима и весна прошли в работе над "эпохой второй эмансипации" (1848-1881 гг.). Гуляя по
тихим, заснеженным улицам, писатель обдумывал новые главы. "Меня захватывала -
вспоминает он - совершенная новизна темы, картина эпохи, конец которой совпадает с
юностью моего поколения". Работа так разрослась, что пришлось закончить том восьмидесятыми
годами. Следующий том автор намерен был посвятить периоду от 1881-го до
1905-го года. С тревогой думал он о том, что этим близким к современности главам угрожает
грубое вмешательство цензуры.
Работая над своей рукописью, С. Дубнов успевал читать множество газет и журналов и
внимательно следить за событиями. Его волновал массовый переход еврейской учащейся
молодежи в христианство. Ежегодно перед наступлением учебного года многие абитуриенты
принимали крещение ради поступления в университет. Национальная группа предложила С.
М. Дубнову составить проект обращения к еврейскому обществу с призывом
противодействовать массовому уходу от еврейства, вызванному соображениями личной
выгоды. Писатель выполнил возложенную на него миссию, но текст воззвания,
представленный им Комитету, показался большинству членов слишком резким.
Напечатанное в еврейской прессе под названием "Об уходящих" (Новый Восход, 1913, № 29,
Рассвет, № 29.), оно вызвало оживленный обмен мнений.
Подготовка к печати тома Новейшей Истории заполнила лето 1913 г., проведенное в
скромной финляндской дачке. В минуты отдыха писатель убаюкивал в колясочке
полугодового черноглазого внука, сына старшей дочери, хлопотавшей в столице об (167)
арестованном муже. Чтение корректур пришлось прервать, чтобы написать злободневную
статью "Источники ритуальной лжи", содержавшую исторический и психологический
анализ кровавого навета. Влиятельная либеральная газета "Речь" отказалась ее напечатать,
опасаясь репрессий. Орган "День", поместивший статью (День, 1913, № 256), поплатился за
свою смелость: редактор приговорен был судом к году крепости.
Том, явившийся результатом двухлетней работы, вышел из печати в ноябре 1913 г. Держа в
руках книгу, терпко пахнущую типографской краской, автор ощутил наряду с чувством
удовлетворения огромную усталость. В декабре Семен и Ида Дубновы уехали на отдых в
Одессу. Они двинулись в путь внезапно, повинуясь смутному порыву: предчувствие
исторического сдвига вызвало желание повидать старых друзей.
В Одессе Дубновы сразу попали в шумный круг знакомых. Местное Литературное Общество
устроило ханукальный вечер с участием С. Абрамовича, Фруга и Бялика; усталые с дороги
столичные гости были встречены радостными приветствиями. Спустя несколько дней
торжественно праздновался день рождения Абрамовича в старой квартире при Талмуд-Торе.
Восьмидесятитрехлетний именинник был бодр, сыпал парадоксами и уверял окружающих,
что не уступит Богу ни единого года из максимального срока человеческой жизни - ста
двадцати лет. "С Абрамовичем - вспоминает С. Дубнов, описывая свое пребывание в
Одессе - я виделся почти ежедневно, и мы продолжали ткать нить наших былых длинных
бесед".
Надолго запомнился писателю вечер, устроенный в его честь Литературным Обществом. На
этот раз он, вопреки обыкновению, не отказался от "банкета", как будто предчувствуя, что
такой вечер не сможет повториться ... В небольшом ресторанном зале собралось около
пятидесяти человек. Гость занял место между Фругом, спутником юных лет, и Абрамовичем,
другом периода зрелости. Первый в своей речи пытался воскресить те далекие годы, когда
два молодых застенчивых провинциала ютились в расположенных по соседству убогих
меблированных комнатах, и не раз возвращаясь поздней ночью с товарищеской попойки,
поэт заставал своего соседа погруженным в чтение. В ответной речи С. Дубнов указал, что
неслучайно оба они, писатели среднего (168) поколения, заняли за столом места между
дедушкой Менделе и внуком Бяликом. "В этом собрании - пишет он - я с Фругом
символизировали былой ренессанс русско-еврейской литературы среди гебраистов и
идишистов, которые в своих речах звали меня в свой лагерь. Языковая проблема... внесла
некоторый диссонанс в этот вечер воспоминаний" ...
Спустя несколько дней в многолюдном собрании состоялась беседа на тему "Проблема
литературного языка в истории еврейства". С. Дубнов доказывал, ссылаясь на ряд
исторических примеров, что почти во все времена в еврейской литературе существовал
языковой дуализм или плюрализм, и что в этом следует видеть мощь национальной
культуры, пользующейся любым орудием. Новейшее национальное движение вызвало
перемещение сил внутри трехъязычной литературы, усилило значение "иврит" в одних
кругах и "идиш" в других, но не устранило потребности в литературе на русском языке.
Подводя итог, докладчик заявил:
"Догме единства народа в рассеянии должна соответствовать догма единства культуры в
разноязычии". Эта формула оказалась неприемлемой для большинства слушателей. Главным
оппонентом со стороны гебраистов был Бялик, со стороны идишистов - Мережин.
Быстро пролетели три недели отдыха в беседах и встречах. Долгие споры вел писатель с
воинствующим анти-идишистом Клаузнером, редактором "Гашилоаха" и с "железным
канцлером" сионизма Усышкиным. Для прогулок почти не оставалось времени, и только
накануне отъезда гость посетил холм, где впервые в мыслях его зародился план большого
исторического труда. Он набросал в дневнике: "...Легкий морозец, туман над морем... Сидеть
бы тут часами и вспоминать жизнь тринадцати лет, переживать ее вновь"... Уходя, он сорвал
ветку с куста кипариса; эта одесская реликвия долго хранилась потом между страницами
заветной тетради.
Приближался 25-летний юбилей деятельности Ахад-Гаама. Вернувшись в Петербург, С.
Дубнов написал для юбилейной книжки "Гашилоаха" статью под названием "Отрицание и
утверждение голута в учении -Ахад-Гаама"( Гашилоах, 1914, XXX, 206-210). Статья
подводила итог спору, (169) длившемуся четверть века. Не раз за эти годы ее автору приходилось
доказывать, что конфликт между духовным сионизмом и автономизмом основан на
недоразумении, ибо, в сущности, эти течения - две стороны медали, на которой начертано:
"возрождение большинства нации в диаспоре и меньшинства в Сионе".
На очереди стояло новое издание "Всеобщей Истории". По первоначальному плану оно
должно было состоять из пяти томов, но вскоре выяснилось, что план придется значительно
расширить. А тем временем энергия уходила на небольшие работы, на заседания и целый ряд
докладов - о деятельности Ахад-Гаама, о проблеме языка, о хасидизме. В записи от 4-го
марта писатель жалуется: "Живу не своей жизнью, не сосредоточенной, а разбросанной ... За
главный труд еще не взялся, а с самим собою мало и редко говорю. А ведь существо моей
натуры - мало говорить с людьми, много со своей душой". Прикосновение к почве истории
вернуло автору дневника обычную бодрость. Спустя некоторое время он пишет с чувством
удовлетворения: "прочитываю сотни страниц новых исследований для исправления и
дополнения двух-трех десятков страниц моего текста. Новые раскопки на Востоке придают
всё более реальную историческую физиономию библейским сказаниям".
В мир древних легенд вторгались то и дело голоса современности. В среде петербургской
интеллигенции возникла мысль о создании в западной Европе еврейского университета,
предназначенного главным образом для молодежи, лишенной доступа к высшему
образованию. В то время, как в столице группа общественных деятелей обсуждала этот
проект, на сионистском конгрессе бурей рукоплесканий встречено было предложение
Усышкина о создании университета в Иерусалиме. Началась яростная полемика в печати
между "отрицателями голута" и противниками тезиса "Тора из Сиона". С. Дубнов
протестовал против резкой фермы спора, утверждая, что европейский и палестинский проекты
могут быть осуществлены одновременно.
Незадолго до войны приехал в Петербург из Швейцарии Шолом-Алейхем. Встреча со старым
другом после десятилетней разлуки взволновала С. Дубнова. "В моей памяти - пишет он -
ярко запечатлелась картина ... солнечного майского дня, когда мы сидели на балконе
фешенебельного отеля... Внизу (170) колыхалось людское море... а мы... вспоминали лето в
Боярке 1890 г., в Люстдорфе 1891 г. Тут Шолом-Алейхем мне сказал, что пишет свою
автобиографию, где упоминает также о наших встречах в литературе и в жизни. Он мне
рассказывал о красоте и покое Лозанны, а я говорил, как был бы я счастлив, дописать свой
исторический труд в этом городе ... Не думалось нам тогда, что мы беседуем в последний раз,
что мы как будто исповедались друг перед другом перед вечной разлукой". Через три недели
тревожные события заставили Шолом-Алейхема покинуть Россию. Спустя два года пришло
известие об его смерти в Нью-Йорке.
Когда летом 1914 года С. и И. Дубновы уехали на отдых в финляндский курорт
Нодендаль, на горизонте Европы уже скоплялись грозовые тучи. Вскоре из Петербурга
пришло известие о забастовке трамвайных рабочих, которая совпала с приездом
французского президента Пуанкаре. С каждым днем росла тревога. Записи в дневнике, очень
частые в этот период, отражают овладевшее писателем смятение: предчувствия катастрофы
чередуются с надеждами на то, что война вызовет революцию в России. "У нас - говорится
в дневнике - психология узников, приветствующих пожар, который сожжет тюрьму, может
быть, вместе с ними самими. Пусть умрет душа моя с филистимлянами!". 2-го августа
писатель отмечает: "Германия объявила войну России в ответ на мобилизацию... Финляндия
на военном положении ... В нашем Нодендале паника сегодня достигла высшей точки... Я
принадлежу к спокойным, выжидающим, хотя ум мутится перед ужасом предстоящей резни
народов, перед самоистреблением Европы"...
(171)
ПОД ГРОХОТ ОРУДИЙ
В духоте и давке вагона, переполненного встревоженными пассажирами, возвращались
Дубновы в столицу с финского побережья. Мимо проносились воинские поезда; молодые
рекруты кричали: прощайте! Им в ответ раздавалось: дай Бог счастья! Сосед по вагону,
известный этнограф, заметил: "наступают времена больших событий, необходимо делать
записи". Писатель и сам про себя решил, что отныне его дневник должен превратиться в
политическую хронику и регистрировать не столько настроения и раздумья, сколько факты.
Но отказаться от оценки этих фактов он не смог, да вероятно и не пытался...
Первая запись после приезда в Петербург гласит: "Вчерашнее экстренное заседание
Государственной Думы. Гром патриотических возгласов в декларациях представителей
партий и национальностей. Жалко прозвучала речь еврейского депутата, столь смиренная,
что ей аплодировали правые ... Много постыдного было в еврейской манифестации на улицах
Петербурга на прошлой неделе, с коленопреклонением перед памятником Александру 3-му...
Не могу ни о чем думать, кроме мировой катастрофы, готовящей переворот в истории.
Поражение Германии, этого паука милитаризма, опутавшего своей паутиной всю Европу,
принесет избавление миру. Совокупная победа России, Франции и Англии не грозит
усилением реакции в России, - напротив, атмосфера может очиститься. Но пока, пока -
"красная смерть", бойня, гибель культуры, опустошение души".
В некоторых кругах еврейской столичной интеллигенции война вызвала взрыв патриотизма.
С. Дубнов напоминал, что обязанности неотделимы от прав, что евреи, мобилизуемые
наравне с остальными гражданами, должны требовать для себя (172) равноправия и в других
областях жизни. Пришла пора - утверждал он - когда необходимо заявить во
всеуслышание, что евреи сражаются за будущую свободную Россию. Он развивал эти мысли
на заседаниях новой организации, которая состояла из представителей различных еврейских
партий и ставила себе целью защиту еврейского населения от произвола военных властей.
Организация, назвавшая себя Политическим Совещанием, собирала материал, касающийся
преследований евреев в прифронтовой полосе. Вести из городов и местечек черты оседлости
наряду с рассказами беглецов из западной Европы, создавали гнетущую атмосферу. С. М.
Дубнов писал в дневнике: "Хочется верить в обновление человечества после войны, но пока
мы вращаемся в атмосфере озверения и одичания даже культурнейших народов. Прибывающие
ежедневно через Швецию и Финляндию изгнанники из Германии рассказывают ужасы о
немецких зверствах".
Трудно было уйти в прошлое от волнений современности. "Где найти спокойствие,
необходимое для работы? - в смятении вопрошает историк: - как взяться за работу,
необходимую для спокойствия, для душевного равновесия? Заколдованный круг!" С тяжелым
чувством вписывал он последние строки в объемистую тетрадь дневника, обнимающую
четыре года: "Внимая ужасам войны, закрываю эту книгу записей... Взволнованный стою перед
могилой прошлого и загадкой близкого будущего. Какой-то великий перелом готовится в
мировой истории и в истории моего народа. Буду вести дальше летопись одной жизни,
сотканной с жизнью нации в прошлом и настоящем".
Вскоре, под впечатлением сообщений о разгроме еврейского населения прифронтовой
полосы, С. Дубнов пишет: "Вчера вечером второе совещание о помощи жертвам войны. Вся
необъятность задачи предстала перед глазами: спасать от голодной смерти чуть ли не
половину населения черты оседлости, бегущего, разоренного. Политическая помощь
сомнительна". Когда делегация еврейских общественных деятелей пыталась добиться
допущения беженцев в города, лежащие "вне черты", председатель Совета министров
изумился: "откуда у вас, евреев, берется такой оптимизм?". В то же время министр
просвещения заявил, что тщетны надежды на отмену вероисповедных ограничений. "Так с
нами говорят - замечает писатель - в дни, когда тысячи наших (173) братьев лежат на
полях Польши, Волыни, Подолии, сраженные в борьбе за Россию".
Огромным усилием воли заставил он себя вернуться к прерванной работе. Вспомнилось, как
в молодые годы он заодно с Берне осуждал Гете, который во время сражений при Иене
невозмутимо сидел над книгами. "Теперь - признается писатель в дневнике - я глубже
смотрю на дело. Если для Гете наука... являлась ... глубокой потребностью души, то в
указанном факте можно видеть только величие духа, стоящего над судьбами людей. Однако,
мне трудно себя заморозить на этой высоте".
Отношение военных властей к евреям ухудшалось с каждым месяцем. Официальным
предлогом для репрессий был пущенный антисемитской пропагандой слух, что многие евреи
на западной границе держатся "австрийской ориентации" и помогают неприятелю. В то
время, как представители столичной общественности в бесконечных совещаниях бились над
текстом резолюций протеста, военные власти, раздраженные поражениями, беспощадно
расправлялись с еврейскими заложниками. Ощущение бессилия терзало душу писателя,
нервно метавшегося между научной работой и общественной, между прошлым и настоящим.
В сентябре 1914 г. С. Дубнову исполнилось 54 года. Он пишет в дневнике: "Пятьдесят
четыре года позади. Уже 54? Только 54? Таков двойственный вопрос. Многое сделано, но
еще очень многое не доделано". В день рождения он ощутил острую потребность воскресить
прошлое. Под мелко накрапывающим дождем бродил по серым улицам торгового квартала
невысокий седобородый человек в широкополой шляпе, ища следов своей молодости. Он
постоял немного перед старым желтым домом, где жил в середине восьмидесятых годов, а
потом зашагал по горбатому мостику к мрачному зданию, где когда-то помещалась редакция
"Восхода". Столько раз, бывало, взбегал он, волнуясь, по этой крутой лестнице с торчащей из
оттопыренного кармана рукописью, слова которой жгли мозг в бессонные ночи ... С тех пор
прошло целое тридцатилетие - и какое!
Элегически начатый день закончился, как обычно, шумным заседанием. А на следующее
утро в дневнике появилась запись: "...бесконечные прения, неосуществленные решения -
работа нужная, но с массой бесплодно потраченных сил... Неужели (174) опять гореть в
переживаниях дня, утром при чтении газет, вечером в заседаниях, а среди дня, между двумя
адами, творить историографию ?"
Погружению в прошлое мешала не только душевная тревога. Война нанесла тяжелый удар
научной работе. "Еврейская Старина" лишилась сотрудников из Польши, поставлявших
обильный и ценный материал. Редактор пытался заполнить этот пробел материалами из
своего архива - письмами, документами. Его собственным обширным планам грозила
катастрофа. Приостановилось печатание переработанного тома древней истории; пришлось
отказаться также от проекта издания Новейшей Истории на древнееврейском и немецком
языках. "Жизнь в осадном положении ... - говорит писатель в дневнике: ...сбыт моих
изданий остановился. Книгопродавцы не платят. Приходится жить на небольшие
сбережения. Почти прекращены сношения с внешним миром".
Документы, собранные Комитетом помощи, рисовали потрясающую картину. С. Дубнов
проводил долгие часы над чтением страниц, содержавших сухой перечень фактов. Хотелось
оповестить об этом широкие круги читателей, дать исход гневу и скорби, но мешала военная
цензура. "Хочется кричать, а нельзя говорить даже шепотом, полусловами - пишет историк
19 декабря 1914 года. Мне покою не дает план серии коротких статей под заглавием "Inter
Arma". Первая статья из этой серии, носившая название: "Права и обязанности" вскоре
появилась в "Новом Восходе" (1915, кн. 1). Критикуя речь одного из представителей
еврейской общественности, автор писал: "Народу, наиболее обездоленному, советуют не
думать во время войны ... о том простом акте гражданской справедливости, который по
велению совести должен последовать за нынешней войной, с опозданием, по крайней мере,
на сто лет.. . Создалось бы представление о евреях, как об илотах, идущих даже в бой с
клеймом вечного рабства".
За первой статьей, в которой цензор сделал некоторые сокращения, последовал ряд других.
(Нов. Восх. № 2, 3, 4, 5, 6). Болью дышат строки: "Говорят о трагедии Польши, сыны которой
сражаются в армиях трех государств. Но что же сказать о трагедии нации, дети которой
проливают свою кровь в армиях восьми государств, из которых пять стоят на одной стороне,
а три - на другой?".
(175) В цитируемой статье впервые высказана мысль, которая проходит через всю серию
"Inter Arma", внося в нее нотку оптимизма: писатель убежден, что в результате мировой
войны еврейский вопрос вступит в новый фазис - международный. С особенной
отчетливостью разработана эта проблема в большой статье о перспективах войны
(Еврейский вопрос в перспективе мировой войны, "Национальные проблемы", 1915, № 2.).
Приняв за исходный пункт заявление держав Антанты о "свободе малых наций", автор
предвидит создание после войны новых государств и возможност
...Закладка в соц.сетях
