Жанр: История
Жизнь и творчество С. М. ДУБНОВА
...ждом шагу чувствую эту живую связь с моим былым читателем, и сейчас, в атмосфере
воспоминаний, мне это очень дорого ... Я возобновил мемуары, но часто меня отвлекают
другие работы (редактирование переводов и пр.)".
Связь с миром и близкими людьми поддерживала переписка, дружеская и деловая, более
оживленная, чем когда-либо. Писатель систематически читал корректуры своих книг,
выходивших заграницей. Крупное французское издательство выпустило "Новейшую
Историю"; первые тома "Всемирной Истории" печатались в Палестине. С. Дубнов сам
предпринял новое издание учебника, вышедшего в Берлине в 1932 году, и добавил к
прежнему тексту заключительную главу. "Я очень много работаю - сообщал он И.
Чериковеру, которого привык посвящать во все подробности своей литературной
деятельности: ... в голове роятся планы публицистические... Я впал бы ... в меланхолию, если
бы не любимая работа и та поэзия мысли в уединении, которая спасала мой дух в самые
трудные минуты жизни. Смотрю даже с философским спокойствием на нынешнее мировое
безумие и (239) думаю только, доживет ли наше поколение до конца этой эпидемии" ...".
Суровая снежная зима отрезала Лесной Парк от города. Лес утонул в сугробах. С. Дубнов
работал над мемуарами; вставали в памяти метельные зимы прошлого, и эта новая казалась
их прямым продолжением. В уединенном доме царила тишина, нарушавшаяся только воем
ветра в трубе. Откладывая в сторону рукопись, писатель входил на цыпочках в спальню, и
всякий раз у него сжималось сердце: безысходная резигнация глядела из глубоко запавших
глаз больной. Ставшее почти невесомым тело утратило волю к жизни: казалось, усталость,
которую Ида Дубнова мужественно преодолевала в течение целого рядадесяти-летий, легла
теперь всей своей тяжестью на бессильные плечи. Домашний врач пришел к убеждению, что
скрывать правду бесцельно: он высказал то, о чем окружающие давно догадывались сами -
что операция немыслима, положение пациентки безнадежно, и дни ее сочтены. Решено было
перевезти ее в больницу.
Потянулись недели медленной агонии в белой больничной комнате. Больная,
одурманенная наркотическими средствами, часто теряла сознание; в угасающем мозгу жило
одно желание - повидать детей. Приехать смогла только старшая дочь; сын Яков и дочь
Ольга, жившие в России, не добились разрешения на отъезд. Последнюю неделю своей
жизни Ида Дубнова провела в дремоте; иногда черты ее лица, обугленные страданием, вдруг
мягчели, запекшиеся губы шевелились в полузабытьи и что-то шептали; слов нельзя было
разобрать, но было ясно - больная разговаривала с детьми. Смерть, наступившая во сне,
преобразила ее: разгладились глубокие морщины, бороздившие лоб и щеки, и то тихое,
целомудренное, девичье, что было сутью ее натуры, проступило в неподвижном облике. В
маленьком синагогальном приделе она лежала строгая, бледно восковая, с тонко очерченным
профилем, удивительно похожая на снимок, сделанный в молодые годы.
Ее хоронили 23 января - в морозный солнечный полдень. На кладбище собрались чужие
люди; в этом городе, куда она приехала умирать, у нее почти не было друзей. Сдержанную
речь произнес раввин, торжественно прозвучала заупокойная (240) молитва, и в чужую
холодную землю опущен был маленький, легкий гроб...
Вернувшись с кладбища, писатель слег: организм не выдержал напряжения последних дней.
Тишину опустевшей квартиры нарушали время от времени осторожные звонки; заглядывали
участливые соседи, приезжали посетители из города пожать руку, выразить соболезнование.
Особенно частым гостем был недавно приехавший из Германии Даниил Чарный. Тихим
голосом рассказывал он политические и литературные новости, а иногда просто подолгу
молча сидел возле кровати больного. Долгие часы отец и дочь проводили теперь наедине,
беседуя вполголоса, вспоминая былое - людей, города, любимые стихи ... Вероятно, никогда
еще их близость не была такой полной, как в эти зимние дни в лесной глуши. Незадолго до
отъезда дочери писатель вынул из большой картонной папки конверт с четкой надписью
"только для семьи" и прочел ей отрывки из дневника, носившие личный характер, и главу из
автобиографии, не предназначенную для печати.
На следующий день дочь не застала отца на обычном месте - в кресле возле столика с
газетами. Он сидел за письменным столом; перед ним лежала рукопись, испещренная
поправками и заметками на полях. В раздумьи напевал он вполголоса свою любимую
хасидскую мелодию, и взгляд его казался сосредоточенным и твердым, как всегда. Он
вернулся к работе.
Каждое утро заснеженный почтальон выбрасывал из портфеля вороха корреспонденции.
Письма приходили с разных сторон, от старых и новых друзей и знакомых, до которых дошла
весть о смерти Иды Дубновой. Писателя трогало искреннее горе немногих, которые сумели
близко подойти к сдержанной, замкнутой женщине и оценить цельность ее натуры, ее
молчаливое мужество, ее застенчивую душевную теплоту. Теперь к их скорби примешивалась
тревога за ее долголетнего спутника, оставшегося на склоне лет одиноким в чужой стране.
С. Дубнов не скрывал от своих постоянных корреспондентов, что преодоление одиночества
дается ему не легко. "Работаю еще усерднее прежнего, - пишет он в марте 1934 года - в
этом для меня единственное спасение". В письмах этого периода он часто предается
воспоминаниям о Берлине.
(241) Весной 1934 года первый том мемуаров был закончен и сдан в печать. Одновременно
готовилось издание книги в Палестине. Писатель ждал появления своей автобиографии с
непривычным волнением: эта книга, в которой нашли исход таившиеся под спудом порывы
юности, занимала особое место в длинном ряду его трудов. Было время, когда самоучка,
потрясенный знакомством с мировой литературой, возмечтал о художественном творчестве.
Эти мечты остались неосуществленными: повесть, которую он писал с большим увлечением,
оказалась неудачной, а робкие стихотворные опыты пришлось навсегда схоронить в
черновых тетрадях. Но тоска юных лет не угасла: сквозь ткань публицистики нередко
пробивалось лирическое волнение, придавая фразе особый ритм, а в отрывках исторического
повествования чувствовалось тяготение к роману. Заботясь о выдержанности научного стиля,
историк в последней редакции устранял некоторые чужеродные элементы; только в
интимных фрагментах автобиографии он дал волю тайным порывам, и образы, таившиеся
под спудом, хлынули обильным потоком ...
Первые главы "Книги Жизни" написаны были в начале двадцатых годов, когда автор их
пытался найти в прошлом убежище от бурь современности. Эта потребность с новой силой
возникла почти пятнадцать лет спустя, в дни, когда заканчивался первый том. Погружение в
прошлое помогало преодолеть и тоску одиночества, и депрессию, вызванную политической
обстановкой. Отсталая, убогая Латвия переживала тяжелый политический кризис. Ни
государственная независимость, ни демократический строй не имели в ее почве глубоких
корней. Победа гитлеризма в соседней Германии предопределила ее судьбу, и когда в мае
1934 года честолюбивый крестьянский сын, представитель консервативных элементов
деревни, отменил демократическую конституцию, страна не шелохнулась. Доморощенный
кулацкий фашизм маленькой Латвии не обладал ни динамизмом, ни кровожадным пафосом
национал-социализма; местный антисемитизм, выросший из экономической конкуренции,
не носил, по крайней мере, на первых порах, погромного характера. Но лозунг "Латвия для
латышей" был достаточно выразителен. На прогрессивную еврейскую общественность
диктатура обрушила наиболее тяжелые удары.
(242) С болью в сердце созерцал писатель-демократ новую победу реакции. Его посетители
горько жаловались на преследования, которым подвергались еврейские народные школы.
Независимая пресса доживала последние дни; в начале лета власти закрыли газету
"Фриморген", в которой С. Дубнов время от времени помещал статьи. Круг знакомых редел;
одним из первых уехал Даниил Чарный. Однажды беседу друзей в залитом солнцем кабинете
прервал резкий телефонный звонок: Д. Чарного вызывали домой. Неожиданные гости,
оказавшиеся агентами тайной полиции, предъявили ему приказ немедленно покинуть
Латвию. Спустя несколько дней С. Дубнов писал изгнаннику в Париж: "Так нам и не удалось
попрощаться... Я чувствую себя совершенно осиротевшим в раю Лесного Парка. Май в
полном цвету. Я одиноко брожу по лесу и предаюсь размышлениям. Хорошо, что русские
корректуры отнимают столько времени". В следующем письме, датированным 9 июня,
писатель развивает свою обычную тему: единственное лекарство от меланхолии -
неустанная работа. "Я сам принимаю - признается он - поистине лошадиные дозы этого
лекарства. Приходится читать три корректуры книги, состоящей из двадцати шести листов".
Далекие друзья писателя с тревогой следили за событиями в Прибалтике: они сознавали,
что новое гнездо построено на непрочном фундаменте. В переписке снова выдвигается на
первое место тема эмиграции. Чериковеры отстаивали свой прежний план; дочь и зять
убеждали С. Дубнова переехать в Польшу и поселиться в дачном поселке под Варшавой;
сотрудники "Иво" (Еврейский Научный Институт) заявляли, что место историка - в
старейшем центре еврейской культуры. Сам он колебался: странствия утомили его. "Я
охотнее путешествую во времени, чем в пространстве" - признавался он в письмах.
Первый том "Книги Жизни" вышел в июне. Надпись на заглавном листе гласила: "Памяти
Иды, спутницы моей жизни в течение полувека". Писатель чувствовал: настоящий памятник
долголетней подруге - не серая плита на пустынном кладбище, а книга, в которой она
неизменно присутствует, хотя имя ее упоминается на немногих страницах...
(243) В июле С. Дубнов уехал на отдых в курорт Друскеники, находящийся на границе
Польши и Литвы; там проводила лето семья дочери. Потекли прозрачные дни, напоенные
ароматом разогретой хвои; хорошо было смотреть с обрыва над быстрым Неманом на
зеленую заречную луговину и слушать, как медленной струйкой стекает в закат напев
пастушьей свирели. Радовала отшельника и атмосфера семьи: внуки, чье детство прошло на
его глазах, были его любимцами; с зятем, Генрихом Эрлихом, его связывала крепкая дружба.
Несмотря на различие воззрений, у них было много общего - требовательный идеализм,
бескомпромиссность, спокойное мужество. В спорах они редко переступали ту грань, за
которой начинается личное раздражение.
Обратный путь из Друскеник лежал через Вильну. С волнением шагал писатель по узким
тротуарам знакомых причудливо переплетающихся переулков: судьба снова привела его в
старинный город, очарования которого не нарушало ни убожество, ни грошовая рыночная
суета. Как и в былые годы, здесь чувствовалась напряженная внутренняя жизнь, ноГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
ПОБЕДА НАД ОДИНОЧЕСТВОМ
В одном из писем, относящихся к середине тридцатых годов, С. Дубнов так характеризует
свое тогдашнее состояние: "Тоскливо у нас - вокруг все мертво, все спит. Я ощущаю эту
тоску, когда мне приходится бывать среди мертвых людей; наоборот, в одиночестве я
никогда не одинок: со мной целый мир!"
В Берлине к большому огорчению друзей он неизменно отклонял приглашения в
кинематограф. "Зачем мне зрелища - твердил он - если передо мной ежедневно проходит
на огромном экране фильм еврейской истории?". Рабочая келья писателя была населена
живыми образами; связь его с прошлым никогда не прерывалась. Он боялся только одного -
чтобы эту связь не нарушили враждебные внешние силы. Работая над вторым томом
воспоминаний, он пишет Чериковерам: "У меня нет уверенности, что при создавшейся
обстановке я смогу спокойно работать даже здесь, в лесной глуши. Вы ведь знаете, что я
неотрывно слежу за всем, что творится вокруг, и часто сосет душу червяк публицистики".
Мысли, рожденные горькими переживаниями последних лет, настойчиво просились на
бумагу, и в перерыве между двумя главами мемуаров С. Дубнов написал для газеты
Конгресса небольшую статью о трагедии современного еврейства. Статья носила характер
воззвания, и автор предложил находящимся в Париже друзьям перевести ее на французский и
английский языки и широко распространить. Гитлеровская пресса обратила на нее
внимание; "Фолькишер Беобахтер", цитируя слова "дом Израиля в огне", с торжеством
добавлял: "этого мы и хотели!".
Две вести тяжело поразили в эту пору писателя: летом 1934 года пришло сообщение о смерти
Бялика в Тель-Авиве, а полгода спустя - о кончине в Вильне д-ра Цемаха Шабада.
(250) Первое известие подняло волну воспоминаний о полдне жизни, о приморских
прогулках, об одесском дружеском кружке. Всплыли в мозгу отрывки из стихов, в былые
годы звучавших аккомпанементом к работе; часто, шагая по кабинету и обдумывая
очередную главу, писатель певуче декламировал строчки из "Сверчка" или свое любимое:
"новым ветром пахнуло, и открылися дали - выси неба и глубже и прозрачнее стали - с гор
в долину весна заглянула...". В последнее время переписка с Бяликом - директором
издательства "Двир" - носила скорее деловой характер, но в памяти жил молодой облик
лирического поэта.
Смерть Ц. Шабада С. Дубнов ощутил, как потерю соратника, павшего на боевом посту.
Еще несколько месяцев тому назад они проводили вместе долгие часы в помещении Иво,
уютном двухэтажном здании на тихой, заросшей зеленью улице; Шабад председательствовал
на том заседании, где историк прочел доклад о задачах Научного Института. Трудно было
представить себе Вильну без этого неутомимого, горячего общественника-идеалиста.
В ноябре 1934 года в лондонском органе "Дос фрайе ворт" появилась первая глава из
давно задуманной серии "Куда мы идем? ("Wohin gehen mir?) Она носила название "Будет ли
20-е столетие противоположностью 19-му?". Автор с горечью констатировал, что новый век
пытается уничтожить все то, что было завоевано авангардом человечества за последние 125
лет. В 19-м столетии даже реакционные правительства, подавлявшие революции, не
решались полностью ликвидировать гражданские свободы. 20-й век ввел в ряде стран
авторитарные режимы, атрофирующие самую потребность свободы. Наиболее законченной
формой диктатуры является гитлеризм, открыто заявивший, что "немецкая революция"
призвана уничтожить наследие французской. В настоящее время значительная часть Европы
живет под знаком антидемократизма и антигуманизма. Наилучший барометр этической
культуры человечества - история еврейского народа - свидетельствует о том, что уровень
морали в 20-ом веке ниже, чем в пору инквизиции. Писатель спрашивал с тревогой: "Что это
такое - не признаки ли психического и этического упадка, одичания, порожденного
страшной мировой бойней? (251) Временное ли это явление или начало новой эпохи,
надвигающегося на нас нового средневековья? Куда мы идем?".
Спустя несколько месяцев статья была перепечатана в нью-йоркском "Цукунфте"; автор
добавил к ней еще две главы из той же серии - "Зверство и гуманизм" и "Этический
критерий". Трагизм современности - утверждал он - заключается в том, что мы
переживаем кризис социальной этики. Самый тяжкий удар общечеловеческой морали нанес
расизм, который низвел человека на уровень животного (кровь, порода). Расизм - это
выродившийся национализм, типичный для XX века. Многие угнетенные народы,
боровшиеся в прошлом столетии за независимость, в наше время сами становятся
угнетателями национальных меньшинств. Симптомом этического кризиса является также
закат пацифизма. Итальянский фашизм и гитлеризм создали культ военной мощи; советская
пропаганда призывает не перековывать мечи в плуги, а обращать оружие против классового
врага. Национал-социализм отбрасывает всякую мораль и в теории и на практике;
последователи Ленина убеждены, что добро можно творить аморальными методами. Но
человек - животное скорее этическое, чем политическое; аморализм грозит повернуть
человечество вспять, к временам варварства. С этим нужно бороться; необходимо создать
целую сеть "Обществ этической культуры". Инициативу должны взять на себя по праву
исторического приоритета прямые потомки библейских пророков, провозгласивших 25 веков
назад идеи гуманизма и пацифизма. Организованному зверству должен противостоять
организованный гуманизм.
Строки, проникнутые горечью и тревогой, писались в обстановке зимней идиллии. "Мой
Лесной Парк уже надел свой белоснежный убор и хорош несказанно, - пишет С. Дубнов Д.
Чарному: в моей стеклянной вилле мир и тишина, и только изредка приезжают гости
посмотреть на человека, который живет отшельником среди сосен и сонных домов".
Писатель заканчивал в это время второй том мемуаров и уже предвкушал появление свежих
корректур. Он любил чувствовать непрерывность труда, крепкую спайку звеньев большого
плана. Болезнь обычно настигала его в короткие периоды отдыха, вынужденного или
добровольного. "Без работы я всегда хвораю" - жаловался он друзьям в такие (252) минуты.
Инстинкт самосохранения подсказывал, что наиболее верный путь к сохранению душевного
и физического здоровья - сочетание работы с продолжительными прогулками.
Весной 1935 года С. Дубнов с радостью принял предложение прочесть в Еврейском Клубе,
организованном группой интеллигенции, лекцию о Рамбаме, в связи с восьмисотлетней годовщиной:
захотелось высказать мысли, накопившиеся за месяцы молчания. Лекция носила
исторический характер, но ее выводы упирались в современность. Лектор с увлечением
рисовал образ еврейского энциклопедиста, жившего в атмосфере, пропитанной влияниями
трех культур - еврейской, христианской и мусульманской. Этот знаменитый кодификатор,
систематизировавший религиозную письменность, прилежно изучал точные науки и считал
себя учеником Аристотеля. От него тянулись нити к Спинозе, Мендельсону и рационалистам
19-го века. Историк полагал, что следует вспомнить о передовом мыслителе средних веков в
пору, "когда новое мрачное средневековье надвигается на европейский мир. Именно теперь,
когда в большой европейской стране царит расистская теория, классифицирующая людей,
как скот, по породам, и объявляющая древнейший культурный народ низшей расой,
своевременно вспомнить, что 800 лет назад жил в среде этого народа человек, деливший
людей ... сообразно духовному критерию." С. Дубнов закончил лекцию словами: "Мы сами
достаточно ограждены от озверения и антигуманизма, этой заразы, идущей на человечество.
Потомки пророков ... создавших почти 3000 лет назад идеалы гуманизма и справедливости,
потомки таких мыслителей, как Рамбам, мы должны помнить, что прошли через всю
историю, как духовная нация, благодаря силе духа. И если новые поклонники Вотана,
апостолы грубой силы, захотят нас уничтожить, надо напомнить им, что мы устояли и перед
более рафинированным культом Зевса и Аполлона, и перед железным кулаком древнего
Рима!"
Вся весна прошла в работе над корректурами второго тома "Книги Жизни". После того как
книга вышла из печати, автор ее углубился в чтение сокращенной "Всемирной Истории",
составленной А. Штейнбергом, и с чувством удовлетворения констатировал, что переводчику
десятитомного труда удалось сократить его, сохранив стиль и не упустив ничего
существенного. В (253) августе С. Дубнов уехал в Вильну на съезд, созванный в связи с
десятилетней годовщиной существования Еврейского Научного Института.
В Вильне его охватила повышенная атмосфера большого праздника культуры. Многолюдный
съезд был настоящим смотром научных, литературных, общественных сил еврейства. Он
происходил в своеобразной обстановке: на горизонте Европы ширилась зловещая тень,
отбрасываемая гитлеризмом, но с ростом тревоги за культурные ценности, угрожаемые
варварством, росла и решимость защищать их до последней возможности. Этой решимостью
дышала речь С. Дубнова на открытии съезда. Сразу, как будто чувствуя себя рупором
полуторатысячной аудитории, он поставил вопрос: не странно ли, что в такое время, когда
евреям в одной из крупнейших европейских стран угрожает смертельная опасность, когда
тлетворное поветрие отравляет атмосферу Европы, организуется научная конференция?
Можно ли создавать культурные ценности в пору морального землетрясения? Не только
можно, но и должно - убежденно заявил историк. Подобно тому, как физическое
землетрясение не ниспровергает законов природы, моральный кризис не нарушает законов
истории. С особенной настойчивостью нужно культивировать подлинную науку в дни, когда
наука фальсифицируется по приказу диктатуры. Еврейский народ привык созидать свою
культуру вопреки внешним препятствиям. Теперь он строит ее двумя путями: не случайно
совпали во времени два праздника науки - десятилетие Иво и десятилетие иерусалимского
университета. Наказом эпохи является сотрудничество между этими двумя академиями.
Культурный и языковой дуализм - явление не новое в истории еврейства; он возник еще в
пору существования иудейского государства под протекторатом Рима, когда очагами
культуры наравне с Иерусалимом были академические центры Вавилонии и Александрия.
Вавилонский Талмуд ценился последующими поколениями не менее, чем иерусалимский,
арамейский язык был орудием письменности наравне с еврейским. В настоящее время наши
академии дополняют друг друга: палестинский университет сосредоточивает свое внимание
главным образом на исследовании прошлого, виленский Научный Институт - на проблемах
современности и подготовке кадров культурных деятелей.
(254) На первом научном пленуме съезда С. Дубнов прочел доклад на тему "Современное
состояние еврейской историографии". В сжатом обзоре он показал, как с течением времени
менялась не только форма научного исследования, но и содержание. В первой стадии,
теологической, длившейся ряд столетий, научная работа сводилась к схоластическому
комментаторству, исключавшему критику. Содержанием второй стадии - спиритуалистической
- было изучение иудаизма, как основы исторического процесса; оно велось в духе
умеренного традиционализма. В третьей стадии - социологической - предметом изучения
становится жизнь народа во всех аспектах - политическом, хозяйственном, культурном,
этнографическом; здесь впервые осуществляется критический подход к освященным
традицией методам. Эпоха Греца (1860-1890), сменившая эпоху Цунца (1820-1860),
знаменует переход к социологическому методу, но сам ее создатель поставил в центре своей
"Истории евреев" процесс развития религиозной письменности и не решился отказаться от
догматической трактовки библейского периода. С этой трактовкой вступила в спор
библейская критика; результаты ее исследований в сочетании с открытиями выдающихся
ориенталистов сделали достоянием исторической науки самый туманный, легендарный
период еврейской истории. Научные достижения Запада совпали во времени (конец 19-го
века и начало 20-го) с расцветом на востоке Европы социологического метода,
рассматривающего иудаизм, как продукт, а не как источник народной жизни, а еврейскую
историю - как часть истории человечества. В последнее время среди молодых историков
обнаружилось стремление превратить социологический метод в социально-экономический;
у одних (Шиппер, Каро) эта тенденция была реакцией против традиционного пренебрежения
к экономике, у других вытекала из марксистского понимания истории. Считая метод
исторического материализма односторонним, докладчик отмечал, что недавно появившиеся
монографии молодых историков-марксистов (Рингельблюм, Фридман) являются крупным
вкладом в еврейскую историографию.
В заключительной части доклада С. Дубнов вернулся к теме, затронутой во вступительной
речи - сравнению методов работы виленского Научного Института и иерусалимского (255)
университета. Сопоставив оглавление журнальных книжек, вышедших одновременно в
Вильне и в Иерусалиме, он охарактеризовал бросающееся в глаза различие тематики и
подчеркнул, что издания обеих академий, дополняя друг друга, творят единое дело. Доклад
заканчивался словами: "Подлинное творчество историка - воскрешение мертвых: его задача
не в том, чтобы... создавать марионетки на потребу определенной идеологии, а в том, чтобы
на основании материалов восстанавливать былое в его действительном облике. Идеология
должна быть выводом из исторического исследования, а не теорией, под которую искусственно
подгоняются историографические построения... Древние мудрецы говорили:
мировая история - это мировой трибунал... История всемирного еврейства должна стать
судом над всеми обидами и гонениями, которым подвергался народ-страдалец. В составе
этого суда мы надеемся увидеть лучших, наиболее гуманных представителей всех народов
мира".
Пленарные заседания сменялись собраниями секций; писателя особенно интересовала
деятельность исторической секции, председателем которой он состоял с давних пор.
Доклады подтверждали впечатление, что за последние годы еврейская историография
шагнула далеко вперед. С. Дубнов был в приподнятом настроении; радовало его общение в
часы работы и досуга с людьми, близкими по духу - берлинскими друзьями, приехавшими
на съезд, и местными деятелями - 3. Кальмановичем, М. Вайнрайхом, 3. Рейзиным. Когда
по окончании съезда он уехал с дочерью и внуком на подгородную дачу, беседы со старыми и
новыми знакомыми были перенесены на мшистые поляны и зеленые берега Вилии.
Постоянными участниками лесных сборищ стали поселившиеся по соседству М. Шагал с
женой. Писатель принадлежал к поколению, которое мало интересовалось пластическими
искусствами и в живописи признавало только примитивный дидактический реализм;
визионерское творчество Шагала было ему чуждо, но он ценил в художнике органическое
народное начало.
В последнее время рижский отшельник стал склоняться к плану переселения в Польшу;
виленские друзья горячо этот план поддерживали. Но незадолго до отъезда писателя
произошел (256) эпизод, вызвавший новые колебания. Однажды, возвращаясь с прогулки, С.
Дубнов и его спутники сели на речной пароход; на палубе оказалась группа познанских
студентов, совершавших паломничество к древним католическим святыням. Появление евреев
взбесило паломников; решительные молодчики стали требовать удаления иноверцев, а
некоторые из них ринулись к
...Закладка в соц.сетях
