Жанр: История
Жизнь и творчество С. М. ДУБНОВА
...ии у себя на дому; с разных концов города сходились к нему ученики,
с трудом пробираясь через снежные сугробы, скользя по обледенелым ухабам. Кабинет,
недавно превращенный в кухню, становился в эти часы аудиторией, в которой читался курс
новейшей истории. Прощальная лекция была посвящена перспективам новых центров
еврейства, возникших в Польше и прибалтийских государствах.
Предотъездные заметки в дневнике большей частью торопливы и лаконичны; их автор
уже чувствует себя в пути. Последняя запись, сделанная 22 апреля, гласит: "Ясный день,
кабинет залит солнцем, а былой мягкой грусти разлуки нет в душе . . . Вчера ... видел
памятные места: бывшее помещение "Восхода" на площади Большого Театра, ветхий дом у
Троицкой церкви - приют 1884 года... Но я проехал мимо, удрученный заботами узника, и
нежная грусть разлуки потускнела от их леденящего дыхания... И все же, если это - моя
последняя запись в Петербурге, я хотел бы сердечно проститься с этим "городом холода,
мглы и тоски", куда я прибыл почти 42 года назад. Тогда было "много дум в голове, много в
сердце огня", теперь и того, и другого тоже много, но иного свойства: думы зари сменились
думами заката, огонь юности - догорающим огнем старости с отблеском холодной
вечности. Закат часто бывает красивей утренней зари. Суждено ли мне иметь такой закат
после бурного дня? Оправлюсь ли после ударов последних лет настолько, чтобы на закате
довести до конца труд, начатый на заре"?
На следующий день, 23-го апреля 1922, Семен и Ида Дубновы покинули Россию.
(205)
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
ВСТРЕЧА С ЗАПАДОМ
Расхлябанный, тряский поезд шел, тяжко громыхая, на запад. Вагон был грязный, с
обтрепанными мягкими сиденьями, но чета пассажиров - пожилые люди с измученными
лицами - этого не замечали: они не отрывались от окна, мимо которого проносились
топкие луга, чуть опушенные первой весенней травкой. Монотонный стук колес упорно
твердил о том, что эту убогую русскую равнину под низким серым небом видят они в последний
раз ...
Грусть разлуки смешивалась с радостью освобождения. Поезд уносил эмигрантов из
страны, которую по пушкинскому слову вздернула на дыбы железная узда истории. Это
зрелище их пугало; они решительно отказывались шагать в ногу с крутой молодой эпохой,
разметавшей уют кабинетов, разрушившей те единственные формы быта, в которых был для
них возможен труд и отдых. Теперь, меняя страну, они меняли эпоху, возвращались из 20-го
столетия в 19-ое.
Уже первая встреча с Западом принесла веяние прежней жизни. В Риге, превратившейся
в столицу маленькой Латвии, Дубновых встретила на вокзале делегация от еврейской общины
с цветами и приветствиями, и они сразу погрузились в гущу шумного провинциального
гостеприимства. Не было конца беседам за ярко освещенным чайным столом, возле
кипящего самовара. А когда на школьном празднике дети начали на перебой декламировать
Фруга и Бялика, гость в неуклюжей толстовке из грубого сукна украдкой смахнул слезу: у
него было ощущение человека, вернувшегося в родной дом после долгой, мучительной
разлуки.
(206) Из Риги Дубновы уехали в Ковно. Небольшой город западной окраины с плохо
мощеными улицами и неказистыми провинциальными домами еще не успел освоиться с
ролью столицы. Приезжих, мечтавших о европейском комфорте, неприятно поразила
жилищная теснота, некультурность, отсутствие элементарных удобств. Не слишком
привлекательной показалась и политическая атмосфера маленькой страны, в которой
опьянение неожиданно свалившейся на голову государственностью порождало необузданный
шовинизм. Многие профессора нового университета не скрывали своего недовольства по
поводу учреждения кафедры еврейской истории. С. Дубнов стоял перед трудной дилеммой:
он считал себя обязанным чем-нибудь отблагодарить страну, которая дала ему новое
гражданство; с другой стороны - условия жизни в литовской столице казались мало
подходящими для осуществления широких научно-литературных планов. Письма той эпохи
отражают мучившие писателя сомнения. "Думал было - пишет он в середине мая 1922 г.
собрату по исторической работе И. М. Чериковеру - поселиться в Берлине ради издания
моих книг - главнейшей цели моего "исхода", но пока меня задерживает в Ковне еврейская
кафедра на литовском университете".
В конце мая Дубновы уехали в небольшой курорт Брезен под Данцигом и поселились с
семьей дочери в уютной приморской вилле. Писатель по-детски радовался тишине, общению
с природой, прогулкам с внуками - девятилетним Алей и семилетним Витей, по которым
он очень тосковал в своем петербургском одиночестве. Медленно текли солнечные дачные
дни. В открытые окна веранды вливался шум балтийского прибоя; звездочкой мерцал по
вечерам далекий маяк; ласково ударял в лицо влажный соленый ветер, смывая с души муть и
горечь. На круглом столике возле дивана громоздились новые книги и журналы, приходившие
со всех концов. Писатель, давно не видевший выходивших заграницей книг, читал
запоем; особенно увлек его исторический роман Опатошу "В лесах Польши". "Так близко
мне глубокое ощущение истории, которым проникнута вся Ваша книга, - пишет он автору,
находящемуся в Америке: - дышащие силой фигуры евреев из украинских селений, узы,
связующие десятки поколений, атмосфера давно интересовавшего меня быта коцких (207)
хасидов, польско-еврейская романтика той эпохи - всё здесь так полно жизни и так
непохоже на нашу действительность" .
Это письмо послужило началом дружеской переписки между писателями, сразу
почувствовавшими тяготение друг к другу. Неоднократно в последующих письмах С. Дубнов
подчеркивает с удовлетворением здоровую реалистическую манеру Опатошу,
противополагая ее тем явлениям в еврейской литературе, которые он раз навсегда
раздраженно окрестил "декадентством".
Лето, проведенное в общении с природой, близкими людьми и книгами, могло бы стать для
писателя настоящим праздником, если б его не угнетала неопределенность планов. Издатели
беспрерывно осаждали его предложениями печатания "Истории", целиком или по частям, на
русском, немецком и обоих еврейских языках. С. Дубнов проводил долгие часы за
письменным столом, погруженный в переписку - дружескую и деловую. Большой радостью
было возобновление оборванной историческим катаклизмом связи с друзьями, идейными
соратниками, коллегами по научной работе. 15 мая он пишет М. Л. Вишницеру, многолетнему
сотруднику по "Историко-этнографическому Обществу" и "Еврейской Старине": "я
разыскиваю затерявшихся друзей и радуюсь, когда узнаю, что они живы, работают и ткут
прерванную нить".
Главной задачей момента было издание десяти томов "Истории". По мере того, как оно
принимало конкретные формы, бледнели перспективы профессорской деятельности на
Литве. Писатель понимал всю огромность предстоящей работы. Педантически
требовательный к себе, он привык подвергать тщательному пересмотру каждую написанную
строчку. Перепечатка уже изданных произведений всегда сопровождалась основательной их
переработкой и дополнением, а также старательной шлифовкой языка. Вплоть до последней
корректуры автор неутомимо переделывал и уточнял текст, выдерживая баталии с
типографами. Теперь перспектива окончательной переработки любимого труда победила все
сомнения. С. Дубнов бесповоротно решил отказаться от кафедры и отправил в Ковно
пространное письмо, мотивирующее это решение. Рассекши Гордиев узел, он почувствовал
облегчение. Теперь, бродя по пустынному пляжу, он мог свободно предаваться мечтам о
ничем не прерываемой работе над рукописями (208) и корректурами; и в сыром морском
ветре ему чудился приятно щекочущий ноздри запах свежей типографской краски... А жена
писателя, отдыхая на веранде в глубоком кресле среди книг и газет, рисовала себе картину
домашнего уюта и тишины в обстановке большого культурного города...
5 сентября Дубновы уехали в Берлин и поселились в меблированных комнатах, во флигеле,
глядевшем окнами в небольшой палисадник. Мечту о домашнем уюте, однако, нелегко было
осуществить. Внешняя благоустроенность, поражавшая по контрасту с российской
бедностью, оказалась недостаточной, чтобы создать тот спокойный очаг, о котором мечтали
усталые странники. Попав в полосу жилищного кризиса, они вынуждены были ютиться в
меблированных комнатах, бок о бок с людьми, чуждыми по душевному складу, педантически
мелочными, недолюбливавшими иностранцев. Эта мещанская среда удручала писателя, и он
неизменно жаловался в письмах и в личных беседах на "террор немецких хозяек". Он стал
мечтать о скромном собственном домике в одном из тихих зеленых пригородов, но
приобретение недвижимости требовало больших средств. Финансовый вопрос приобретал,
таким образом, исключительную остроту; от его решения зависело создание условий,
необходимых для выполнения жизненной задачи.
На письменном столе ежедневно кучей громоздились корректурные гранки: "Новейшая
История" печаталась в ускоренном темпе. Впервые она появлялась теперь в законченном
виде. Во введении, написанном еще в 1914 г., подчеркивалось, что автор применяет метод,
"рассматривающий различные стороны жизни народа - политическую, социальноэкономическую
и культурно-духовную - на фоне развития его национальной личности, ее
роста и упадка". С. Дубнов считал необходимым еще раз напомнить читателю об отличии
этой концепции от подхода таких историков, как Грец, Иост и Филипсон, сводивших
историю народа к истории иудаизма.
Как и в былые годы, в научную работу врывались, время от времени приступы тоски по
публицистике. Писатель не раз чувствовал потребность высказаться на современные темы. В
такие минуты возникало желание опубликовать некоторые отрывки из дневников; печатание
многолетних записей целиком представлялось (209) их автору преждевременным. Посылая
И. М. Чериковеру фрагменты, относящиеся к 1917-1918 г., С. Дубнов объяснял, что выбрал из
огромного материала только то, что характеризовало настроения активной части еврейской
интеллигенции. Одновременно он вел переговоры о печатании избранных отрывков и в
американском "Форвертсе".
1923-й год, проведенный в тихом предместье Лихтенраде, принес писателю большое
удовлетворение. В Москве печаталась в частном издательстве книга "Евреи в России и
Западной Европе в эпоху антисемитской реакции". В Берлине книгоиздательство "Грани"
выпустило трехтомную "Новейшую Историю". Там же появился первый том в переводе на
еврейский язык; одновременно он вышел и по- древнееврейски в Палестине в издательстве
"Мория". Прервав на время просмотр корректурных гранок, историк углубился в писание
статьи "Третья Гайдамачина", предназначенной для печатавшегося под редакцией И.
Чериковера сборника "Антисемитизм и погромы на Украине".
В коченеющем и голодном Петербурге начала 20-х годов С. Дубнов, спасаясь от меланхолии,
утешал себя надеждой: мир, выбитый из колеи четырехлетней кровавой бойней, придет
после се окончания в равновесие; социальная революция с сопутствующими ей хаосом и
развалом останется явлением, ограниченным пределами одной страны. То, что он застал на
Западе - смятение умов, экономический кризис, обострение национальных конфликтов -
давало мало пищи иллюзиям; но неистребимый оптимизм писателя заставлял его верить в
устойчивость переходных форм, созданных послевоенной действительностью, и в
магическую силу параграфов демократических конституций. Труднее всего было питать
такие иллюзии в Германии: страна была обескровлена продолжительным военным
напряжением и ушиблена версальским миром. Революция остановилась на полпути;
недовольство масс ушло в глубину и время от времени давало о себе знать грозными
вспышками. Уже в начале двадцатых годов на страну обрушился тяжкий хозяйственный
кризис. Когда инфляция приняла чудовищные размеры, и перед продовольственными
лавками выросли длинные ряды угрюмых, глухо ропщущих людей, писатель ощутил тревогу.
В письме к Опатошу, датированном 7 января 1923 г., она прорывается в неожиданно горьком
(210) предчувствии: "Мы страдаем теперь заодно с Германией, а быть может нам еще
придется страдать от нее самой". "Внешняя обстановка - говорится в этом письме - очень
тяжелая, настроение крайне подавленное, особенно в последние дни, после провала парижской
конференции... Но если б не все эти заботы, я был бы доволен моей теперешней
работой. Она идет хорошо и быстро подвигается вперед, без перебоев".
Инфляция вызвала эпидемию банкротств. Пошатнулись и некоторые издательские фирмы;
опасность угрожала новым планам издания "Истории". Окружающая обстановка порождала
сомнения в прочности тех политических форм, которые создались в Германии после
крушения старого режима. Это ощущение неуверенности мешало Семену и Иде Дубновым
чувствовать, что после ряда тяжелых лет они обрели, наконец, тихую пристань, и
набрасывало тень на жизнь, строго подчиненную плану. Берлин во многих отношениях
оправдал возлагавшиеся на него надежды: сочетание высокого уровня цивилизации и
комфорта с тишиной живописных городских окраин создавало идеальную обстановку для
научной работы. К услугам писателя были огромные библиотеки - государственная и
университетская, а также богатое книгохранилище, принадлежавшее еврейской общине. Ида
Дубнова, в свою очередь, ценила удобства западно-европейской жизни, облегчавшие
домашнюю работу и позволявшие посвящать несколько часов в день переписке наново
переработанных глав "Истории" или чтению периодических изданий.
Еще большим даром судьбы, чем внешняя благоустроенность, была возможность
постоянного общения с людьми, родственными по духу. В немецкой столице, ставшей в 20ых
годах центром русско-еврейской эмиграции, С. Дубнов нашел то, что было ему дано
только в далекие одесские годы: кружок близких друзей, атмосферу задушевности, радость
плодотворного обмена мыслей. Новые друзья - И. и Р. Чериковеры, Я. и Л. Лещинские,
братья А. и И. Штейнберги, Д. и А. Чарные - были моложе его на целое поколение, но он не
чувствовал разницы лет: ощущение старости было ему чуждо. Все те люди, с которыми он
теперь сообща работал и проводил часы досуга, в большой или меньшей степени впитали в
себя русскую культуру и сочетали ее с горячим национальным чувством, большой еврейской
эрудицией, (211) активностью в области еврейской общественности и науки. Всё это
роднило с ними писателя, побуждало к частым встречам, обсуждению волнующих проблем,
перспектив личных и общественных. Нередко обращался он к друзьям и за практическим
советом. Несмотря на энергию и настойчивость в проведении литературных планов, С.
Дубнов бывал детски беспомощен в житейских делах, особенно в обстановке чужбины, и как
многие кабинетные люди, под влиянием неудачи легко переходили от излишней доверчивости
к крайнему пессимизму. Необходима была умелая дружеская помощь, чтобы
восстановить утраченное равновесие.
Общение с близкими людьми стало составной частью трудовой, деятельной берлинской
жизни. Встречи происходили то с глазу на глаз, то в тесном кружке за уютным чайным
столом;
иногда Дубновы проводили вечера и в более обширном кругу знакомых. Уезжая на взморье
или в горы, писатель заботился о том, чтобы общение с друзьями не прекращалось; если не
удавалось сорганизовать совместный отдых, он посвящал много времени переписке. Письма,
даже написанные в легком, шутливом тоне, или носящие деловой характер, почти всегда
отражали общественную настроенность их автора, привыкшего делиться с друзьями своими
сомнениями и тревогами. А действительность не скупилась на тревожные предостережения,
врываясь своими диссонансами в гармонию спокойного заката жизни, посвященной
любимому труду.
(212)
ИСПОЛНЕНИЕ ОБЕТОВ
С юных лет С. Дубнов привык заглушать работой душевную тревогу; так поступил он и в
дни поразившего Германию кризиса. События смутного времени ненадолго нарушили его
внутреннее равновесие. До окраины, застроенной виллами, не докатывался глухой ропот
рабочих предместий; сумрачные фигуры безработных не появлялись на широких зеленых
бульварах, по которым писатель совершал свою ежедневную прогулку - такой же прямой,
как и в былые годы, в неизменной старомодной шляпе. После долгих скитаний Дубновы
обосновались на несколько лет в просторной солнечной квартире на тихой боковой улице.
Под высокими окнами кабинета зеленели верхушки деревьев. Писатель бодро расхаживал
взад и вперед по слегка потертому старинному ковру вдоль длинных полок: книги на этих
полках, верные спутники жизненных скитаний, казались ему звеном, соединяющим
настоящее с прошлым. Редко и только по крайней нужде покидал он свой уголок. Уйдя
целиком в подготовку к печати монументального труда, он систематически отказывался от
участия в местных общественных организациях, но с большой охотой вступил в
образовавшееся в 1924 г. "Еврейское Научное Общество", объединившее ученых Востока и
Запада. Наиболее активными членами Общества были А. Штейнберг, Д. Койген, И. Эльбоген,
Г. Вейль, М. Л. и Р. В. Вишницеры. С некоторыми из новых знакомых, в том числе с
философом Д. Койгеном, у С. Дубнова создались дружеские отношения.
Жизнь, подчиненная строгому ритму труда, отлилась в законченные, твердые формы. Ее(221)
ЗОЛОТАЯ ОСЕНЬ
Есть в осени первоначальной
Короткая, но дивная пора . . .
Ф. Тютчев.
Осень жизни не всегда бывает периодом упадка сил: людям большого душевного горения
часто в поздние годы дается особенная широта и ясность мысли. С. Дубнов недаром любил
повторять тютчевское стихотворение о хрустальной, прозрачной осени: он принадлежал к
тем избранникам, которым судьба дарит на закате дней "короткую, но дивную пору"
спокойной, уверенной в себе зрелости. В эту пору окончательно оформилось и отвердело то,
что годами бродило в сознании; улеглись душевные бури; исчезли колебания, сомнения,
боязнь, что не удастся довести до конца намеченные планы; перестали мучить материальные
заботы. Писатель созерцал теперь былые годы сквозь прозрачный туман: лирическая
умиленность обволакивала образы прошлого и неудержимо влекла к воспоминаниям.
С особенным чувством, вспоминал С. Дубнов одесский период своей жизни. Он вел
регулярно переписку со старыми друзьями, переселившимися в Палестину. В последнее
время письма проникнуты были тревогой: здоровье Ахад-Гаама заметно ухудшалось. Сам
Ахад-Гаам писал редко; в 1927 г. пришла весть об его смерти. С. Дубнов на время прервал
работу; ему захотелось вглядеться в минувшее, мысленно воскресить путь многолетней
дружбы. Под впечатлением утраты он осознал яснее, чем когда бы то ни было, всю глубину и
плодотворность интеллектуального общения с идейным соратником-противником, все
своеобразие (222) дружбы, которой принципиальные расхождения, казалось, только
придавали эмоциональную напряженность.
Справляя поминки, писатель перебирал сохранившиеся письма и старые журналы. Он
перечитывал строки, написанные Ахад-Гаамом в начале их знакомства, в связи с полемикой
о западно-европейском еврействе. "Не скрою, - писал тогда редактор "Гашилоаха" - что
мне дороги духовные националисты - такие, какие есть. Важно ведь не единодушие в практической
деятельности, а общность духовных корней, ... ибо это создает самую интимную и
прочную связь". С. Дубнов в ряде статей настаивал на том, что противоречие между
духовным национализмом и духовным сионизмом только кажущееся; Ахад-Гаам не всегда с
этим соглашался, но и в личных беседах, и в переписке с трогательной настойчивостью
подчеркивал не то, что разобщало друзей, а то, что соединяло. Одним из главных пунктов
расхождения был вопрос о языке; формула "равноправие трех языков" была неприемлема для
мыслящего абстракциями, прямолинейного теоретика сионизма. Характерно, что к
"жаргону" Ахад-Гаам относился более нетерпимо, чем к русскому языку. Особенно бурно
разгорелся спор после черновицкой конференции. Летом 1909 г. Ахад-Гаам с горечью
пишет:
"Меня не удивило то, что Вы пишете ... о жаргоне. Это ведь прямой вывод из теории
автономизма. Без жаргона у нас нет национального разговорного языка, а какая уж тут
автономия без школ с преподаванием на национальном языке? Простите за откровенность: я
уверен, что в глубине души Вы относитесь к жаргону не лучше моего ... Но автономизм
обязывает". После появления в "Еврейском Мире" статьи В. Медема, излагающей суть
культурно-национальной автономии, Ахад-Гаам предостерегает С. Дубнова,
редактировавшего журнал: "Вы должны понять, куда это нас может завести. Ведь логически
он прав: если жаргон является основой нашей национальной жизни, то имеется не единый
народ, а много народов ... Я хочу напомнить, что уже двадцать лет назад я предвидел
опасность распадения нации, но... пришел к другим выводам. Вот в чем заключается разница
между еврейством "древнееврейским" и жаргонным..."
В письмах, которые перечитывал С. Дубнов, часто высказывалось сожаление по поводу того,
что издание (223) "Истории хасидизма" откладывается с году на год. В 1908 г. Ахад-Гаам
взволнованно писал: "Вы поймете, как обрадовало меня известие, что Ваш новый труд будет
одновременно печататься по-русски и по-древнееврейски. Я понял это так, что подревнееврейски
Вы будете писать сами, не полагаясь на переводчика, который едва ли
сумеет передать Ваш стиль. Сообщите, так ли это: ведь день, когда выйдет эта... книга, будет
праздником для нашей злосчастной литературы". Спустя много лет, в 1917 г. он
возвращается к той же теме: "... Я повторяю: внесите хоть одну эту книгу в сокровищницу
национальной литературы, и Вы убедитесь, что она переживет все Ваши труды, написанные
на чужом языке. Разве Вы сами не видите, какова судьба нашей литературы на чужих языках?
Вы скажете, что книгу можно перевести, но, зная Ваш стиль, я не сомневаюсь, что именно
труд, написанный Вами по-древнееврейски, увековечит Ваше имя.. . Перевод, даже самый
точный, обычно передает лишь содержание литературного произведения, а не дух ..."
С. Дубнова удручала теперь мысль, что Ахад-Гааму не было суждено дожить до выхода в свет
книги о хасидизме. Скорбью дышит статья в палестинском журнале "Гаолам", посвященная
памяти покойного друга. "Он мог бы стать Рамбамом для нашего поколения, - говорится в
ней - как жаль, что он не смог осуществить свое намерение и подарить нам современное
"Море Невухим!" Лишь немногие знали, что Ахад-Гаам всю жизнь мечтал о создании такого
синтетического труда ... Повседневные заботы помешали ему отдаться заветному труду, а
потом началась война, которая потрясла до дна душу этого поборника правды и
справедливости. Пока Ахад-Гаам был с нами, мы сознавали: не обижено судьбой поколение,
в котором есть такой человек. Теперь мы осиротели ... Пал титан духа, ... померк источник
света, ушел от нас учитель. . ."
Перерабатывая и подготовляя к печати большие труды, писатель находил время для
публицистических и научных статей, предназначенных для периодических изданий. Впервые
за долгие годы соревнование между публицистикой и историей уступило место мирному
сожительству. Особенно много писал С. Дубнов в эти годы по-еврейски, сотрудничая в ньюйоркской
ежедневной газете "Тог" (публицистические статьи, отрывки из дневника, (224)
главы из мемуаров), в нью-йоркском "Форвертсе" (цикл статей о погромах), в рижских
органах "Фриморген" и "Дос Фольк", в ковенском "Фольксблате", в варшавских
"Литерарише Блетер". Статьи на древнееврейском языке печатались в журналах "Гао-лам",
"Гаарец", "Гаткуфо". Работы чисто научного характера появлялись время от времени в
изданиях "Еврейского Научного Института" и в "Еврейском Лексиконе", выходившем на
немецком языке.
Прошлое и настоящее переживалось историком с одинаковой интенсивностью. Его
взволновало покушение Шварцбарда на Петлюру, бывшего главу украинского правительства
(1926 г.), воскресившее кровавые призраки недавних погромов и далекой гайдаматчины. В
воззвании, обращенном к украинской демократической интеллигенции, С. Дубнов призывает
ее понять мотивы террористического акта и настаивает на том, что ее прямой долг -
выкорчевать из сознания украинского народа цепкие корни расовой ненависти.
В августе 1927 года писатель уехал в Цюрих на конференцию для защиты прав еврейских
меньшинств. В конференции приняли участие представители двух партий - сионисты и
фолькисты - и делегаты от ряда крупных общественных организаций. С. Дубнов, избранный
в президиум, прочел доклад на тему "Борьба за права еврейского народа в прошлом и
настоящем". Основные положения доклада, появившегося в еврейской печати ("Тог", август
1927 г.) сводились к следующему: борьба евреев за свои права повсюду связана с
революционными переворотами. В этой борьбе обнаружились два пути - западный и
восточный. Впервые постулаты равноправия провозглашены были в дни великой
французской революции; в эту эпоху, не знавшую понятия "культурная нация", борцы за
эмансипацию заявляли, что евреи являются частью государственной нации, т. е.
французского народа. Ту же концепцию по отношению к германским евреям отстаивал
Габриель Риссер в пору революции 1848 г. Иным путем пошло восточное еврейство,
провозгласившее в революционном 1905-ом году необходимость защиты не только
гражданских, но и национальных прав. В 1917 г. был отчетливо формулирован принцип
национально-культурной автономии; его осуществление должно было стать задачей
всероссийского еврейского съезда.
(225) Октябрьский переворот с его экономическими и политическими последствиями
положил предел планам автономизации еврейской жизни в России. Носителем принципа
автономии становится в последние годы еврейское меньшинство в ряде стран востока
Европы - в Польше, прибалтийских республиках, балканских государствах; ведя борьбу за
свои национальные права в государственном масштабе, оно имеет возможность
апеллировать в каждом отдельном случае к авторитету Лиги Наций. Сила высшего
международного органа является в настоящий момент единственной гарантией
осуществления национальных требований еврейского народа.
Заключавшаяся в докладе пессимистическая оценка перспектив
...Закладка в соц.сетях
