Жанр: История
Жизнь и творчество С. М. ДУБНОВА
...у ее мужа. Уезжая из Мстиславля,
писатель не подозревал, что видит и мать свою, и родной город в последний раз.
Вернувшись в Одессу, он снова с головой ушел в публицистику: нужно было закончить
теоретическую часть "Писем" и перейти к злободневным темам. В осенние дни в обширном
кабинете, куда доносился шум далекого морского прибоя, писалась статья "Раздробленная и
объединенная партия" (Восход, 1901, № 11). Тему подсказала деятельность недавно
возникшего Комитета национализации. Писатель пришел к убеждению, что необходима
единая национальная партия, обнимающая различные (111) группировки ; он опасался, что в
результате обособления сионистов энергия, необходимая для обслуживания миллионных
масс еврейства, уйдет целиком на создание убежища для небольшой части народа.
В следующем "Письме", носившем название "Автономизм, как основа национальной
программы" (Восход, 1901, кн. 12), формулирована центральная идея всего цикла статей.
Провозглашая принцип "культурно-национальной автономии", писатель впервые
конкретизировал неопределенное требование "национальных прав", выставленное им три
года назад. В связи с новой концепцией он подробнее развил свою излюбленную идею диалектической
триады. 19-ый век представлялся ему веком борьбы против национальнорелигиозного
тезиса, который в течение ряда столетий обособлял евреев от окружающего
мира и подавлял индивидуальную свободу. Возникший в этом веке антитезис был
восстанием человека в еврее, протестом против деспотизма коллектива. Этот протест
оказался, однако, односторонним: гуманизируя еврея, он денационализировал его.
Установление гармонии между гуманизмом и национализмом является задачей двадцатого
века. В этом веке еврейству предстоит осознать себя, как культурно-историческую свободно
самоуправляющуюся нацию. Единицей самоуправления должна стать национальная община,
включающая в свой состав как религиозных евреев, так и неверующих. Такая
секуляризованная община является более действенным орудием национального объединения,
чем традиционная, автоматически исключающая свободомыслящую интеллигенцию. Союз
автономных общин в каждой стране и всемирный еврейский "Союз Союзов" должны стать
высшими представительными органами разбросанной по различным странам нации.
Формулируя свою концепцию "автономизма", С. Дубнов не знал еще о недавно появившемся
труде австрийского социал-демократа Реннера-Шпрингера, создавшего теорию
"персональной автономии" для нетерриториальных наций: "... Я пришел - пишет он в
"Книге Жизни" - совершенно самостоятельно к тому решению вопроса, которое позже,
после мировой войны, было формулировано еще проще: автономия национальных
меньшинств. Само собой разумеется, что предпосылкой для всей этой системы (112) должно
быть международное признание евреев живою и единой во всем мире национальностью".
Идя дальше по пути конкретизации идеи национальной автономии, писатель посвятил
следующую статью проблеме национального воспитания ("Восход", 1902, кн. 1). На
примерах из жизни современных западных евреев он показал глубокую душевную
раздвоенность людей, по рождению принадлежащих к еврейству, а по воспитанию и
культуре - к другому народу. Раздвоение это стало в последнее время особенно
мучительным вследствие роста антисемитских настроений во многих странах Европы. Автор
"Письма" видит выход из ненормального положения в том, чтобы для молодого поколения
"кровная" нация стала культурною, и оно могло воспринимать человеческое через национальное.
Он формулирует это так: "Старая школа, хедер и иешива, воспитывала только
еврея, новая воспитывает беспочвенного "человека"; новейшая должна формулировать
одновременно еврея и человека". Исходя из этого принципа, С. Дубнов предлагал коренным
образом преобразовать хедер, введя в его программу общеобразовательные предметы, и
одновременно реформировать в национальном духе преподавание в начальных школах.
Вопрос о языке преподавания в ту пору в "Письмах" еще не затрагивался; но когда после
революции 1905 г. "Письма" вышли отдельным изданием, в главу о национальном
воспитании автор внес требование "равноправия для живого народного языка".
Принципы, высказанные в этой главе, были развиты С. Дубновым в докладе,
прочитанном на собрали членов Общества Просвещения в мае 1902 г. Докладчика поддержал
Ахад-Гаам, утверждавший, что школа, отчуждающая своих питомцев от родной культуры,
творит дело морального разрушения. Обе речи, произнесенные спокойным, сдержанным
тоном, вызвали бурю в переполненном зале. Дебаты приняли такой страстный характер, что
представитель полиции закрыл собрание, не допустив до голосования резолюции.
Писателя, забросившего на продолжительное время историческую работу, неожиданная
резкость идейной полемики привела в уныние. Всё чаще стали его смущать сомнения в
правильности (113) избранного пути. "С грустью вижу - пишет он в дневнике - как
втягиваюсь в общественную борьбу в ущерб главным работам. От истории то и дело урываю
время для публицистики, а от последней для непосредственной общественной деятельности.
Нельзя так разбрасываться. Это нивелирует ум, обезличивает... Идет 22-й год моей
литературной деятельности, а работы у меня осталось больше, чем на 25 лет".
(114)
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
ПРОЩАНИЕ С ЮГОМ
Литературный кружок, возникший в начале девяностых годов и постепенно
пополнявшийся новыми членами, стал ядром Комитета национализации, председателем
которого состоял С. Дубнов. Заседания происходили в квартире писателя, в обширном
кабинете с выходящими в сад окнами. Некоторые из новых соратников стали друзьями семьи
Дубновых: энергичный, общительный М. Дизенгоф, впоследствии мэр Тель-Авива; молодой
раввин X. Черновиц, человек с большим теологическим и философским образованием;
недавно поселившийся в Одессе X. Н. Бялик. Бялик на первый взгляд производил
впечатление флегматика: плотный, круглолицый, молчаливый, он во время заседаний
обычно усаживался в дальнем углу и казался погруженным в размышления. Стихи молодого
поэта, печатавшиеся в журнале "Гашилоах", уже тогда поражали сочетанием внутренней
силы с глубокой, сдержанной нежностью, но немногие, вероятно, читали их с таким
увлечением, как историк-публицист, ощущавший себя "неудавшимся поэтом". С. Дубнов, повидимому,
раньше оценил оригинальность творчества Бялика, чем своеобразие его натуры
Новый член одесского кружка не укладывался ни в какие рубрики. В противоположность
старшим собратьям, он на заре своей писательской деятельности не был книжником и не
любил разговоров на литературные темы; рассказывали, что он проводил много времени на
пыльном дворе своего дома в играх с оборванными ребятишками или пролеживал в
одиночестве целые часы на каменистом морском берегу под палящими лучами солнца.
Ближе всех по духу был ему в ту пору С. Абрамович, упрямо подчеркивавший свою особую
стать; писатели часто захаживали к Дубновым вдвоем.
(115) Комитет национализации избрал своей постоянной трибуной общественный клуб
"Беседа". Лекции и доклады привлекали большую аудиторию; нередко выступал в качестве
докладчика и С. Дубнов, обычно, впрочем, предпочитавший писаное слово устному. Его
соратники жаловались, что писатель неохотно покидает кабинет для форума; он объяснял
им, что литературная пропаганда обращена к более широкой аудитории, чем устная.
"Восход" печатал "Письма" без оговорок, но отношение редакции к идейной установке
их автора оставалось неясным. У писателя не раз возникало желание побеседовать с новыми
руководителями журнала; найти общий язык - казалось ему - будет нетрудно. Весной 1902
года он уехал в Петербург.
Север встретил гостя прохладным невским ветром. Стоял май, сумерки одевали город
голубоватой дымкой. Почти двадцать лет прошло с тех пор, как юный мечтатель, бродя по
гранитной набережной, вглядывался в водную глубь и в глубь своей души, мятущейся,
ищущей, неудовлетворенной. Теперь по петербургским улицам в раздумьи шагал достигший
зрелости человек. Он нашел смысл и цель существования, прошлое открылось перед ним,
жизненный путь казался прямым, как убегающая вдаль лента столичного проспекта, но
тоска, смутная, неизжитая тоска юных дней поднималась со дна души в зыбкой полумгле
белой ночи ...
Предаваться воспоминаниям мешали встречи с людьми. Месяц пребывания в столице
прошел в беседах и спорах с новыми и старыми знакомыми. Приезжий приглядывался к
вышедшему на арену за время его отсутствия поколению журналистов и общественных
деятелей. Бросалась в глаза разница между Петербургом и Одессой: в столице выше был
интеллектуальный уровень, шире горизонты; но писатель с грустью констатировал, что
местным деятелям не хватало наивного энтузиазма одесситов. Редко встречал он в
литературной среде сочувствие своим взглядам. Главный редактор "Восхода" Л. Сев, человек
с большим философским образованием, решительно отвергал национальную программу и в
школьном деле и в других областях культурной жизни. Его идеалом, сложившимся под
влиянием Германа Когена, был идейный синкретизм, органическое слияние элементов
русской и еврейской культуры. Другие члены редакционного коллектива были более
национально настроены, но общее отношение их к идеологии (116) "Писем" можно было бы
охарактеризовать, как "дружеский нейтралитет". Дав возможность участнику одесского
"культур-кампфа" развить свою концепцию, редакция отказалась высказаться по поводу
кампании за национальное воспитание. Статья, писавшаяся в огне редакционных споров
(Восход, 1902, № 3-6), отличалась горячностью тона. "Отныне - писал С. Дубнов -
национальное воспитание является боевым паролем; это - ш и б о л е т, по которому можно
отличить направление данной группы. Ни один народ в мире ... не может указать на такой
чудовищный пример, чтобы... интеллигенция противопоставляла общечеловеческое своему
национальному". Людям, выражавшим недовольство по поводу термина "национальная
интеллигенция", он возражал: "пока существует ассимиляция, должна существовать
национализация".
Несмотря на принципиальные разногласия, между писателем и руководителями
"Восхода" установились дружеские отношения. Редакция приняла решение печатать в
приложении к журналу трехтомную "Историю" в новой обработке. Избавление от издательских
хлопот и пререканий с цензорами было большим облегчением для автора
"Истории"; но он понимал, что живя на далеком юге, трудно следить за печатанием
большого труда в Петербурге. Старая тяга к северу снова ожила в его душе. С планами
литературными совпадали семейные: дочери, кончавшие гимназию, мечтали о столичном
университете. Однако, возобновлять унизительные хлопоты о праве жительства писателю не
хотелось; он стал подумывать о переселении в близкую к столице Вильну. Одесские
общественные распри сильно его утомили; всё чаще приходила в голову мысль, что в новой
обстановке легче будет посвятить себя целиком научной работе. Действительность рассеяла
эти иллюзии: именно в "литовском Иерусалиме" пришлось С. Дубнову пережить бурную
пору революции.
Вернувшись в Одессу, писатель окунулся в привычную атмосферу. Квартира в тихом
приморском переулке в приемные часы осаждалась посетителями, жаждавшими
побеседовать на темы, затронутые в недавних публицистических статьях. Неожиданным
гостем оказался бойкий незнакомец, назвавший себя Ю. Волиным и заявивший, что является
представителем возникшей в Минске (117) "еврейской независимой рабочей партии"
(название это звучало иронией: "независимцы" находились в полной зависимости от
известного шефа охраны Зубатова, пытавшегося при их помощи разложить растущее рабочее
движение). Волин пытался в Одессе завязать сношения с Комитетом Национализации, но потерпел
фиаско: узнав об истинном характере его деятельности, Комитет категорически
отказался иметь с ним дело. Расчеты на помощь со стороны С. Дубнова свидетельствовали о
крайней политической наивности: еще не подозревая закулисных связей своего гостя,
писатель решительно отверг программу, отдающую экономической борьбе предпочтение
перед политической.
Очередное "Письмо" (Восход, 1902, кн. 11-12) называлось "О растерянной интеллигенции"
и было ответом на недавно напечатанные пространные рассуждения о национальном
вопросе одного из заправил одесской еврейской общественности М. Моргулиса. Противник
С. Дубнова между прочим напомнил ему о "грехах юности" - статьях периода бунтарского
свободомыслия. Писатель ответил цитатой из Виктора Гюго: "Горизонт стал иным, маркиз,
но не душа. Ничто не изменилось внутри, но всё вокруг меня. Глаза остались те же, но они
видят другое небо".
Интенсивная работа над "Историей" заполнила последнюю проведенную в Одессе зиму.
Писатель почувствовал большое удовлетворение, когда этюд "Что такое еврейская история"
появился в Америке в переводе Генриетты Шолд (Jewish History. An Essay in the Philosophy of
History. Philadelphia). Но сразу нахлынули горькие мысли: давно уже порывался он
переработать и издать в виде брошюры статью, в которую вложено было столько душевного
пыла, но этого до сих пор не удалось сделать. Ждали своей очереди и другие давно
задуманные работы. В марте 1903 г. в дневнике появляются грустные строки: "Силы уходят,
жизнь уходит, всё чаще считаешь, сколько еще осталось жить. Десятками лет откладываются
крупнейшие работы ..."
С наступлением весны С. Дубнов стал собираться в Вильну, чтобы подготовить переселение.
Но неожиданно все личные планы отодвинула в тень весть о кровавом кишиневском
погроме.
7-го апреля 1903 г. в клубе "Беседа" собралась большая аудитория послушать молодого
сионистского деятеля В. Жаботинского. Талантливый журналист, недавно ставший рьяным
(118) приверженцем Герцля, в своей речи изображал еврейство диаспоры в виде народапризрака,
который бродит по распутьям мира, внушая окружающим страх и антипатию; эти
чувства исчезнут - утверждал оратор - лишь тогда, когда евреи станут нормальной
территориальной нацией. С тяжелым чувством слушал С. Дубнов звучавшие с трибуны
пламенные тирады. Ему думалось: много ли нужно, чтобы внушить колеблющейся еврейской
интеллигенции страх перед собственной национальной тенью? В перерыве он одиноко шагал
по широкому фойе, как вдруг внимание его привлекли возбужденные голоса и горький плач:
беглецы из близкого Кишинева, спасшиеся от резни, принесли весть о только что пережитых
ужасах.
Вскоре выяснилась страшная правда: в течение трех дней в городе свирепствовал жестокий
погром на глазах полиции, а кое-где и при ее участии. Резня была инспирирована сверху и
осуществлена подонками населения. Подробности, передававшиеся очевидцами, леденили
кровь. Кишиневская трагедия на время оттеснила на задний план все проблемы еврейской
общественности. Когда люди пришли в себя, возникла потребность реагировать на
совершившееся. Прежде всего казалось необходимым оповестить миру правду об ужасах
погрома. С. Дубнов предложил создать информационное бюро, которое занялось бы
собиранием материала и оглашением его заграницей. План этот встретил всеобщее
сочувствие; в Кишинев командирован был Бялик. Плодом его поездки явился не только
обильный фактический материал, в течение короткого времени обработанный С. Дубновым
и отправленный заграницу, но и потрясающие образы знаменитой поэмы, напоенной гневом,
болью, жгучим стыдом.
Кишиневский взрыв создал атмосферу тревоги: над всей чертой оседлости повис дамоклов
меч погромов. Наиболее активные элементы еврейской общественности сознавали
необходимость самообороны. Одесская группа писателей долго обсуждала текст воззвания,
призывающего еврейское население оказывать вооруженный отпор насильникам. Воззвание,
написанное Ахад-Гаамом по древне-еврейски (из конспиративных соображений) и подписанное
анонимной, "группой писателей", разослано было официальным представителям
еврейских общин. До широких кругов общественности оно, однако, не дошло. Самооборона,
(119) организованная вскоре в ряде городов, родилась не в кабинетах писателей, а в
народных массах; она стала делом рабочего движения, одним из актов революционной
борьбы.
Когда волнение, вызванное кишиневским погромом, несколько улеглось, и С. Дубнов,
очутившись в Вильне, погрузился в сумрак извилистых средневековых переулков и
старинных синагог, в душе ожила тоска по литературной работе. Ему думалось: как чудесно
будет воскрешать прошлое в обстановке, где каждый камень говорит о былом... Но кругом
всё жило настоящим. Еврейская общественность потрясена была до дна: особенно сильно
ощущалось брожение в кругах молодежи. Писателю приходилось вести бесконечные беседы с
людьми различных направлений; одни призывали к эмиграции, другие - к усилению борьбы
с правительством. Он сам попытался сформулировать обуревавшие его чувства в статье
"Исторический момент", вызвавшей острый конфликт между редакцией "Восхода" и
цензурой. Никогда еще за долгие годы свой литературной деятельности автор "Писем" не
ощущал такого возмущения против контроля тупых чиновников, как в те дни, когда писались
эти дышащие болью строки. Статья начиналась словами: "Мы снова переживаем события,
доказывающие, что история имеет более кругообразное, чем прямое движение. Сейчас
только мартиролог еврейства совершил полный круг - от уманьской резни до кишиневской,
от 1768 г. до 1903 г. Двадцать два года тому назад мы, догматики прямолинейного прогресса,
впервые с изумлением и ужасом увидели, как круто загнулась "прямая" линия новейшей
истории и пошла по направлению, приближающему нас к исходной точке, к мрачному
прошлому. Теперь круг замкнулся, конечная и исходная точка сошлись ... Но к постигшему
нас новому удару мы оказались в смысле психологическом более подготовленными ...
Пережитое двадцатилетие завещало нам... великий лозунг: национальная самопомощь".
Самопомощь эта, по мнению автора, должна идти в двух направлениях: борьбы за
гражданские и национально-культурные права во всех странах, где живут евреи, и создания
нового центра еврейства путем массовой организованной эмиграции в Америку.
Статью пришлось из-за цензуры напечатать с сокращениями. Спустя два года С. Дубнов
вернулся к теме самопомощи и (120) самообороны во введении к немецкому изданию
"Писем", появившемуся в переводе доктора Фридлендера (Die Grundlagen des NationalJudentums,
Berlin, Juedischer Verlag, 69 S. 8).
Разлука с югом наступила в середине лета. Писатель бродил по парку, по берегу моря,
прощался с местами, где столько было передумано в часы одиночества. Ему хотелось
проститься с друзьями интимно, в тесном кругу, но пришлось уступить их настояниям: на
прощальном вечере присутствовало свыше тридцати человек. "Книга Жизни" так
рассказывает об этом: "В речах звучала тоска разлуки, особенно в речи Абрамовича. Он
говорил о первых годах нашей совместной одесской жизни, когда еще не было этих
официальных "заседаний" с ... раздражающими спорами, а были тихие дружеские беседы о
высших проблемах жизни и литературы. В некоторых речах слышался мягкий упрек, что я
покидаю Одессу в разгар борьбы. Сильно взволнованный, объяснил я в своей ответной речи,
что... наша общественная жизнь вступила в полосу бурь. Я сам был захвачен этой борьбой, но
меня зовет другой долг перед народом, долг историка, и я ухожу в более тихую гавань".
Спустя несколько дней в вагонном купе двое людей предавались воспоминаниям об осеннем
вечере, когда они приехали в Одессу с малыми детьми. Тринадцать лет, проведенных в
шумном южном городе, не прошло бесследно: у писателя появилась в волосах густая проседь,
а сеть морщин под глазами его подруги говорила о трудной жизни. И всё же они с грустью
покидали город, где осталась частица души. Впоследствии, подводя итоги одесскому
периоду, С. Дубнов писал: "Было пережито много тяжелого, но немало светлого, хорошего...
Одесский период был жарким полднем моей жизни. До заката еще далеко, но лучшие годы
жизни были уже позади. Семейное гнездо переносилось на новое место, где оно уже не
останется полным, ибо у птенцов подросли крылья, и им предстояло улететь в разные
стороны ... А я покидал теплый юг, теплое море, друзей и соратников... Ища покоя для
измученной души и тишины для научной работы, я менял место. Увы, не от меня зависело
менять время. А предстоявшие годы жизни совпали с эпохою социальных бурь" ...
(121)
В ЛИТОВСКОМ ИЕРУСАЛИМЕ
С балкона новой квартиры Дубновых открывался вид на крыши низких домишек и
колокольни средневековых костелов. Зеленевшие на горизонте леса кольцом замыкали
старинный город. Широкая улица круто спускалась к торговому центру, шумному и
грязному, но другой ее конец упирался в пахучую зелень хвойного леса.
Когда столяр прилаживал высокие полки к стенам кабинета, писателю мерещились долгие
годы работы за письменным столом. Тем временем семейное гнездо пустело: старшая дочь
уехала в столицу, в университет, младшая - в недалекий провинциальный город кончать
гимназию. "Это был - вспоминает впоследствии автор "Книги Жизни" - первый случай
разлуки в нашей семье, радостный для молодежи, грустный для старших. Чувствовалось, что
... единый организм рассыпается, рвется связь поколений" ...
Грусть, проникающая относящиеся к этому времени страницы дневника, вызвана была не
только отлетом птенцов из гнезда. Поступление дочери на Высшие Женские Курсы, куда
еврейке трудно было попасть вследствие ограничений, считалось в семье большой удачей;
больше всех радовался отец, для которого высшее образование было в юные годы
недостижимым идеалом. Но к радости примешивалась тайная тревога. Ключ к ее пониманию
дают слова о рвущейся связи поколений. Не физическое, а духовное разобщение с детьми,
уходившими в какую-то свою, непонятную жизнь, удручало в ту пору писателя, мечтавшего
об идейном единомыслии в пределах собственной семьи и о гармоническом содружестве
между старшим и младшим поколением на арене еврейской общественности.
Вся юность С. Дубнова прошла под знаком борьбы с (122) "отцами", носителями вековой
традиции. Придя после полосы отрицания к национально-гуманитарному синтезу, он твердо
верил, что новый строй идей окажется приемлемым для молодежи. "Мы были уверены -
говорит он в воспоминаниях - что молодое поколение примет наш ... в муках рожденный
синтез, как основу для дальнейшего развития своего миросозерцания". Объективизм летописца,
привыкшего наблюдать смену идей в чередовании поколений, изменил писателю,
когда он сам очутился в лагере "отцов". Будучи рационалистом в теории, он на деле всегда
руководился чувством; и когда оказалось, что рожденная в кельях маскилов амальгама
индивидуализма со спиритуалистическим национализмом не в состоянии дать ответ на
запросы поколения, волею истории брошенного в гущу массовых движений, он испытал
горькое разочарование.
В Вильне, старом центре еврейской культуры, общественная дифференциация ощущалась
острее, чем в Одессе. Писатель с интересом приглядывался к новым течениям и новым
людям. Он охотно принял предложение нескольких представителей местной организации
Бунда обсудить сообща ряд спорных идеологических вопросов. Беседа состоялась в квартире
Дубновых в присутствии гостившего в Вильне Ахад-Гаама. Подробности этой первой встречи
с деятелями революционного подполья так переданы в воспоминаниях: "В условленный
вечер... в мой кабинет вошли поодиночке четыре или пять человек, назвавшихся конспиративными
именами ( Среди представителей "Бунда" несомненно находились С. ГожанскийЛону
и В. Айзенштат-Юдин).
... С большой предупредительностью я принял своих таинственных гостей. Их бледные
интеллигентские лица, на которых лежала печать политического мученичества,
расположили меня к ним. Тихо велась наша беседа. Ахад-Гаам почти не участвовал в ней; он
только внимательно слушал, сидя на диване, и непрерывно курил. Он заранее считал всякое
соглашение невозможным, да и бундисты, по-видимому, не возлагали на него никаких
надежд. Я... к концу формулировал наши разногласия в двух основных пунктах: как историк,
я не могу разделять учение исторического материализма, которое по моему мнению в
особенности противоречит выводам еврейской истории; (123) как публицист я нахожу, что
обостренная классовая борьба внутри еврейства несовместима с национальной в момент,
когда наш народ как целое подвергается нападению и должен поэтому защищаться тоже как
целое против общего врага. Было ясно, что нам не сойтись ... Мы расстались мирно,
установив наши разногласия, пока еще теоретические".
Через два дня после этой беседы произошли события, которые могли послужить
комментарием к некоторым ее моментам. Гомель, один из центров еврейского рабочего
движения, стал ареной погрома. Здесь, однако, обстановка была иная, чем в Кишиневе:
погромщиков встретил вооруженный отпор отрядов рабочей самообороны. Люди, которых С.
Дубнов упрекал в отрыве от народа, в трудную минуту оказались самыми мужественными
борцами за народное дело.
Вести из Гомеля разбередили в душе писателя незажившую рану. Запись в дневнике носит
следы душевного смятения: "Нет покоя. Работа из рук валится. Хочется кричать от боли,
раскрывать эту бездну зла - какая уж тут спокойная научная работа! Душа истерзана... В
Вильне то же, что в Одессе. Не укрыться от общего горя..." В главах "Всеобщей истории
евреев", писавшихся в эти дни, нашли отражение тогдашние переживания автора. Описывая
погром в Александрии, историк видел перед собой картины Гомеля и Кишинева; образ
слабоумного Калигулы в его воображении сливался с образом Николая второго. Этот параллелизм
прошлого и настоящего характерен и для всех последующих трудов С. Дубнова,
вплоть до десятитомной "Истории", где горячность публициста нередко нарушает
спокойный ход исторического повествования.
С большим подъемом писались в начале 1904 г. главы, посвященные героической борьбе
иудейских патриотов с римским завоевателем. На очереди была сложная проблема
христианства. Историк высказал убеждение, что выросшее из эссейства первоначальное
христианство, явившееся протестом личности против строгой дис
...Закладка в соц.сетях
