Жанр: История
Жизнь и творчество С. М. ДУБНОВА
...лос, с его пронзительными, зоркими
глазами и порывистыми движениями казался большой посаженной в клетку хищной птицей.
Гостя поразило своеобразие яркой, образной, парадоксальной речи, изобиловавшей
скачками, уклонами, неожиданностями. "Сближало нас вначале - пишет он в
воспоминаниях - то, что мы оба были беспартийны и свободны от кружковых влияний, а
также то, что из моих обзоров литературы Абрамович мог убедиться, как высоко (78) я ценю
его творчество на обоих наших языках... Личная беседа с Абрамовичем доставляла большое
удовольствие, хотя... он не признавал беседы короче трех-четырех часов и вдобавок любил
форму монолога. Для меня, систематика, была в высшей степени поучительна эта беседа с
человеком, не связанным никакими системами, но импровизировавшим оригинальные
мысли в процессе разговора. У Абрамовича всегда был свой подход к каждому вопросу; он
заставлял собеседника, стремившегося вширь, идти в глубь проблемы... В результате вопрос
углублялся и освещался с новой, непредвиденной стороны".
Старик-писатель при встречах с друзьями умел по-настоящему говорить только на одну тему:
иногда это была неожиданная интерпретация очередной главы Библии (с чтения фрагмента
из Библии он обычно начинал свой рабочий день), иной раз красочный рассказ о только что
виденном. Направляясь через весь город к Дубновым, он неизменно подолгу останавливался
на большой, запруженной телегами базарной площади и зорким взглядом вылавливал из
бурлящей гущи то характерные человеческие фигуры, то понурые с торчащими ребрами
спины ломовых лошадей. В дом своего друга он входил заряженный новыми впечатлениями,
кипящий от внутреннего возбуждения, и часто заставал его в кругу собеседников.
Нетерпеливым жестом отодвигал он в сторону обычную тему - горькие сетования по поводу
административного произвола и антисемитизма - и начинал, не глядя ни на кого,
рассказывать о только что виденной кляче с исполосованной костлявой спиной и
страдальческими, говорящими глазами. Окружающие невольно смолкали, подчиняясь
гипнотизирующей власти художественной импровизации. Импровизатором был Менделе и в
публичных собеседованиях. Однажды, когда его уличили в противоречии, сопоставив речи,
произнесенные на двух очередных собраниях, он сердито пробормотал: "Разве я обязан
каждую субботу держаться одного и того же мнения?"
Историка, привыкшего с ранней юности к строгой умственной дисциплине, пленяла в
Абрамовиче интуиция и острая наблюдательность, но в близости их было много пробелов:
философские раздумья и поиски цельного миросозерцания, под знаком которых прошла
суровая молодость маскила-бунтаря, были чужды его старшему собрату. К счастью, в
одесском кружке нашелся (79) человек, вышколивший свой ум на английской философии,
сочетавший рационализм раввинизма с рационализмом энциклопедистов. Это был АхадГаам
(Ошер Гинцберг).
Дружба, основанная на подлинном духовном родстве и длившаяся до смерти Ахад-Гаама,
возникла не сразу: ей предшествовала оживленная полемика. Первая статья, написанная С.
Дубновым в Одессе, носила название: "Вечные и эфемерные идеалы еврейства". Автор
сопоставлял две книги: сборник статей французских ученых об исторической миссии
еврейского народа и альманах "Кавверет" (Улей), выпущенный группой одесских
палестинофилов при участии Ахад-Гаама и Лилиенблюма. Он указывал на бросающееся в
глаза противоречие: в то время как внимание французских ученых приковано было к
"вечным", универсальным идеалам пророков, одесские "доморощенные националисты",
факелы которых "горят не ярче копеечной свечки", не выходили за пределы узко
практических задач. Особенно резкой критике подвергся Лилиенблюм, призывавший к
охранению той еврейской культуры, которая воплощена в сводах религиозных законов.
Ревнитель свободомыслия, проснувшийся в историке-публицисте, иронически вопрошал: "С
каких это пор Лилиенблюм стал думать, что критерием истинного иудаизма служит ШулханАрух
Иосифа Каро?" Полемика с Ахад-Гаамом носила более миролюбивый характер. В этом
споре С. Дубнов впервые выдвинул идею "духовного национализма", которую впоследствии
подробно развил в "Письмах о старом и новом еврействе".
Ахад-Гаам ответил статьей "Рабство в свободе", которая положила начало его литературной
известности. Подвергая анализу французский сборник, он указывал на следы внутреннего
рабства в идеологии тех западных евреев, которые ищут оправдания своего существования в
исторической миссии иудаизма, ибо не ощущают себя членами живой еврейской нации.
Первая встреча писателей произошла в 1891 году. Ахад-Гаам сразу произвел на своего
собеседника впечатление сильного, ясного ума. В беседе выяснилось, что он хорошо знаком с
теорией и практикой хасидизма, так как вырос в среде украинских хасидов и женат на внучке
цадика из рода Шнеерсонов. Наряду с большой еврейской эрудицией Ошер Гинцберг обладал
(80) солидным общим образованием; европейских писателей он читал в оригинале. Он
оказался приверженцем английской эволюционной школы в философии, и это
способствовало сближению между писателями. Сдружились они, однако, не сразу: С.
Дубнова смущала и принадлежность его нового знакомого к замкнутому масонскому ордену
"Бней-Мойше", и атмосфера происходивших у Ахад-Гаама на дому дружеских чаепитий,
напоминавших сборища в доме цадика. Лишь спустя несколько лет возникла между
литературными собратьями настоящая дружба, основанная на общности интеллектуальных
интересов и душевных устремлений. Ахад-Гааму был чужд тот узкий практицизм, на
который автор статьи о "вечных идеалах" обрушил громы своей полемики; он сам в статье
"Не этим путем" предостерегал своих единомышленников от чрезмерного увлечения
"малыми делами". Этот выходец из гущи хасидизма был крайним рационалистом; его вера в
силу разума была непоколебимой и абсолютной и сочеталась с моральным ригоризмом. Идя
своим прямым, уединенным путем, он казался недоступным искушениям. Это накладывало
на его облик печать пуританской суровости и меланхолии: отказ от простых земных радостей
не проходит безнаказанно даже тогда, когда совершается без видимых усилий. С. Дубнов,
высоко ставивший интеллект и моральную чистоту своего нового друга, никак не мог
примириться с его органическим равнодушием к природе, поэзии, музыке, игре красок. В
атмосфере, окружавшей этого человека с высоким лбом мыслителя и скупыми,
размеренными движениями, было нечто, от чистоты и ледяного спокойствия горных высот.
Небольшой кружок, состоявший из людей, в большей или меньшей степени причастных к
литературе, мало помалу стал функционировать систематически. Собрания происходили по
субботам, чаще всего у Дубновых или Абрамовичей. За чайным столом под висячей лампой
собиралось человек десять-двенадцать. Серебряная грива вздрагивала над острым
ястребиным профилем С. Абрамовича, когда он резкой жестикуляцией подчеркивал свою
образную речь. Горячился, наскакивая на соседей и нервно подергиваясь всем телом,
маленький, близорукий, колючий, как еж, Бен-Ами (Рабинович), русско-еврейский
беллетрист небольшого калибра, фанатический националист, у которого любовь к (83)
своему народу проявлялась в ненависти ко всему нееврейскому. Внимательно прислушивался
к спорам молчаливый и спокойный И. Равницкий, писатель и педагог-гебраист, изредка
вставляя в горячий спор обдуманное слово. Ахад-Гаам слушал молча, потом поднимался с
места со стаканом чая в руке; его продолговатое лицо с резкими чертами казалось
бесстрастным, и голос звучал ровно; однообразным движением руки сверху вниз он словно
молотком вбивал аргументы в мозг слушателя. С. Дубнов не умел говорить без волнения; он
зажигался от соприкосновения с чужими мыслями, радуясь возможности высказать заветное,
накопленное за долгие часы одиноких размышлений над судьбами народа и человечества. В
сущности, в этом сборище людей, различных по темпераменту, образу жизни, подходу к
явлениям, каждая речь была монологом.
Внимательно прислушивалась к беседе молодая светловолосая женщина с усталым лицом и
натруженными руками. Она не шла слепо ни за кем из говорящих и не всегда соглашалась
даже со страстными тирадами своего мужа: критически взвешивала она аргументы, подмечая
логические несообразности. Жизнь, наполненная тяжелым повседневным трудом и
семейными заботами, оставляла ей мало досуга для самообразования, чтения, умственной
тренировки, но она привыкла многое схватывать интуицией. И наиболее чуткие из членов
литературного кружка знали это и ценили.
В летние месяцы резиденцией кружка становились окрестности Одессы. Первое лето семья
Дубновых провела в Люстдорфе - немецкой колонии на берегу Черного моря, в скромном
глинобитном домике с соломенной крышей. Пришельцев с севера не переставало восхищать
великолепие южных красок - густая горячая синева волн на ослепительном золоте
песчаного берега. На одиночество не приходилось жаловаться: близкими соседями
неожиданно оказались старые друзья - Шолом-Алейхем, вынужденный покинуть с семьей
Киев после финансового краха, и Фруг, лишившийся права жительства в столице. Часто
приезжали Абрамович, Равницкий; устраивались прогулки по окрестностям. С теплым
чувством вспоминает об этих днях писатель, спустя много лет: "По всему берегу носился
звон приморской волны, а дальше, на полях, в садах и виноградниках, царила та глубокая (84)
тишина позднего лета, когда в прозрачном воздухе чувствуется ласка южного солнца,
недавно еще жгучая, а теперь мягкая, успокаивающая. Мы ходили в соседнюю усадьбу
винодела Ш . .., сидели в его саду с виноградниками... и с большой бутылью свежего вина
возвращались домой, т. е. ко мне на дачу". Особенно запомнился автору "Книги Жизни"
один такой вечер. "До поздней ночи - рассказывает он - сидели мы в беседке на нашем
дворе, пили вино, оживленно беседовали и пели народные песни. Абрамович был неистощим
в своих рассказах о прошлом и оригинальных рассуждениях; Фруг прекрасно спел хасидскую
пародию..., мирно настроенный в тот вечер Бен-Ами спел хасидскую песню без слов с
глубоко грустной мелодией, и мы хором повторяли ее. Еврейские народные песни оглашали
воздух спящей немецкой колонии, а с берега нам аккомпанировала звенящая морская волна.
И так хорошо было в эту ночь нам всем, тоскующим, озабоченным, удрученным личным и
народным горем" . ..
Изредка заглядывал в глинобитный люстдорфский домик притихший, погрустневший
Шолом-Алейхем. Он страдал за своих близких: семья, привыкшая к комфорту, ютилась
теперь в сырой, полутемной дачке. В промежутках между встречами писатели обменивались
шутливыми посланиями на условном специально идишизированном древне-еврейском языке.
Это был смех сквозь слезы: обоим корреспондентам жилось тяжело. В такую пору дружеское
общение особенно ценилось: оно мешало поддаваться унынию.
(85)
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
ПАФОС ПРОШЛОГО
В четырех стенах рабочего кабинета, среди груды книг и рукописей, вершилось таинство:
молодой ученый упорным усилием воскрешал духов прошлого. Они вставали из параграфов
Свода Законов, из пыльных кагальных хроник, из фолиантов, хранившихся в архивах. Работа
кипела; и уже рисовались воображению контуры будущего здания. Собирая материалы, делая
выписки, писатель набрасывал проект деятельности будущего Исторического Общества; он
мечтал о дружной исследовательской работе, о коллективе энтузиастов. Призывом к
созданию такого коллектива был трактат "Об изучении еврейской истории", открывающийся
цитатой из Цицерона: "Не знать истории значит постоянно быть младенцем".
Во вступлении автор указывал, что если сознательное отношение к будущему диктуется
практической целесообразностью, к осознанию прошлого побуждает нас потребность
установления закономерности явлений. Историческое сознание - утверждал он далее -
является основой еврейской национальной идеи, так как евреи, лишенные материальных
признаков нации, объединены главным образом общностью исторической судьбы. Обширная
статья содержала обзор развития еврейской науки в Европе, изложение плана истории евреев
в Польше и в России, подробную классификацию печатных и рукописных материалов и план
предстоящих работ Исторического Общества.
С. Дубнов писал свое новое произведение в состоянии большого подъема, несмотря на
неблагоприятную внешнюю обстановку. Семье приходилось жить в обрез; первая квартира в
чужом городе оказалась холодной и сырой. Нервная усталость в сочетании с физическим
недомоганием иногда заставляла писателя (86) прерывать работу. В день такого перерыва он
записывает в дневнике: "По мере того, как пишу, я сам проникаюсь всё более величием идеи,
которой готов отдать всю жизнь. Работа сложная, требующая громадных усилий. Но все
физические муки, которые она мне причиняет, ничто в сравнении с доставляемым ею духовным
наслаждением".
Переутомление оказалось, однако, настолько острым, что, несмотря на нужду, писателю
пришлось сократить свое сотрудничество в "Восходе" и отказаться от критических обзоров.
"Я болен - заявляет он в письме к своему редактору - вот то слово, которое может
послужить ответом на все ваши вопросы". Это письмо осталось неотправленным:
неожиданно пришло известие, что по распоряжению властей "Восход" временно закрыт за
"крайне вредное направление"; чашу терпения цензора переполнило помещение "Клячи" С.
Абрамовича.
Для писателя закрытие журнала, который являлся единственным источником существования,
было двойным ударом - моральным и материальным. Удрученное состояние не помешало
ему, однако, дописать "Об изучении истории". Запись от 2-го апреля 1891 года гласит:
"Кончил свою большую работу. В последних главах слова лились неудержимо, горячие,
убедительные. Порой казалось мне, будто я пишу свое духовное завещание". Закончив
статью, которую негде было напечатать, автор увлекся полученным из Польши
манускриптом из области истории хасидизма. Погружение в прошлое уводило от тягостных
материальных забот и от общественных тревог. Русское еврейство переживало тяжелый
период: изгнание евреев из Москвы и погромные настроения в ряде южных городов
создавали атмосферу, в которой трудно было сохранять душевное равновесие.
Летом, в приморской деревеньке, пышность южной природы и прогулки с друзьями
снова лечили измученную душу. В укромной беседке, где сквозь завитки плюща пробивались
горячие блики солнца, на простом сбитом из досок столе писались главы из цикла "История
хасидского раскола". Но донимали заботы: семье из пяти душ нелегко было жить на гроши,
посылаемые в качестве аванса редактором закрытого журнала. Быстро израсходовано было и
скромное пособие от Литературного Фонда, куда безработный писатель обратился с
просьбой о помощи. Осенью (87) семья переехала на новую квартиру, неподалеку от
прежней. В дневнике от сентября 1891 года мы находим краткую запись:
"Водворился на новой квартире - не знаю для чего: чтобы жить в ней или умирать... Жить
нечем".
Спустя несколько месяцев возобновилось издание "Восхода". После шестимесячного
перерыва редактор выпустил большой сборник; на первом месте помещена была статья "Об
изучении еврейской истории". Одновременно она вышла в Петербурге в виде солидной
брошюры. Писатель, проработавший в журналистике около десяти лет, с волнением держал в
руках первую свою книжку. Брошюра имела успех. Сдержанный пафос, проникающий
каждую ее строчку, заразил многих читателей; в ответ на призыв автора в Петербурге и в
Москве образовались кружки, ставившие себе целью собирание материалов по истории
восточного еврейства. Петербургский кружок вскоре оформился в ИсторикоЭтнографическую
Комиссию при одном из культурно-филантропических обществ; о
создании самостоятельного Исторического Общества при тогдашних полицейских условиях
нечего было и думать. Окрыленный успехом, С. Дубнов напечатал в "Восходе" обращение к
широким кругам еврейства, призывавшее к добровольному сотрудничеству. Вскоре из разных
глухих углов стали получаться материалы от неизвестных корреспондентов; историк с
волнением прятал их в особый ящик письменного стола - это были кирпичи для
фундамента, на котором должно быть воздвигнуто монументальное здание истории евреев в
Восточной Европе.
Работа была в разгаре, когда пришла весть о смерти Греца. Она потрясла писателя, который
считал скончавшегося историографа своим учителем. Предложение редактора "Восхода"
написать о покойном обстоятельную статью отвечало его глубокой душевной потребности. И
когда молодой историк стал перечитывать замечательный труд Греца том за томом, перед
ним развернулась во всей широте картина своеобразного исторического пути еврейского
народа, и захватило дыхание перед огромностью задачи, которую предстояло осуществить.
Запись в дневнике от 1-го января 1892 г. гласит: "Моя цель жизни выяснилась:
распространение исторических знаний о еврействе и специальная разработка истории
русских евреев. Я (88) стал как бы миссионером истории. Ради этой цели я отказался от
современной критики и публицистики". В приподнятом настроении писалась работа о
Греце, принявшая форму обширного трактата и печатавшаяся в ряде книжек "Восхода" за
1892-ой год под заглавием "Историограф еврейства". Подробно излагая содержание каждого
отдельного тома, автор оспаривал некоторые мысли Грена; он брал под свою защиту
любимцев юных лет - Элишу Ахера, Дакосту и Спинозу, и даже героинь берлинского
салона, уход которых от еврейства объяснял "весенним разливом" революционной эпохи.
Грец не казался ему непогрешимым; но С. Дубнов ценил в своем учителе провозвестника
идеи духовной нации, хотя и не в позднейшей отчетливой форме. Он с воодушевлением
думал о том, что будет продолжать дело покойного историка в области истории восточного
еврейства. Осуществление этого плана упиралось в начатую работу по собиранию
материалов; С. Дубнов решил вести ее по разным направлениям. По предложению
Равницкого, он написал для сборника "Пардес" статью, аналогичную по содержанию с
трактатом "Об изучении истории" и обращенную к кругам, читающим по-древнееврейски.
Эта статья тоже вышла отдельной брошюрой. "Во время писания - рассказывает автор
"Книги Жизни" - получилась весть о смерти моего деда Бенциона в Мстиславле. Местный
корреспондент, его ученик, прислал мне некролог с описанием торжественных похорон 85летнего
старца. А я с глубоким волнением хоронил его в моей душе: вспомнил детство и
раннюю юность, недавнюю трагическую коллизию между Акивой и Ахером в тишине
провинциального города, наше последнее примирительное прощание ... И я посвятил свою
брошюру на заглавном листе "памяти того, кто во все дни своей жизни не отлучался от шатра
Торы". Я чувствовал, чем я обязан этому герою духа, передавшему мне в наследство
привязанность к "шатру Торы", хотя и совершенно иной, широкой и свободной Торы. Я
чувствовал потребность посвятить памяти деда маленькое произведение на том "священном"
языке, которому он меня впервые обучил... Я до сих пор благодарен Равницкому, что он меня
вновь сосватал с моей первой возлюбленной, национальной речью".
По предложению С. Дубнова, одесский комитет "Общества просвещения евреев" решил
издать в русском переводе (89) сокращенную трехтомную "Историю евреев" Греца;
инициатор взял на себя перевод ряда глав и редактирование всего материала. Это не мешало
ему работать над хасидизмом. Летом 1892 г. в деревенском домике на станции пригородной
железной дороги писалась самая драматическая глава хасидской эпопеи "Цадик в Петербургской
крепости", в которой автор на основании скудных данных реставрировал
картину ареста Залмана Шнеерсона, подтвержденную впоследствии найденными в
Государственном Архиве документами. Закончив эту главу, писатель принялся за введение к
переводу Греца, озаглавив свою статью "Что такое еврейская история"?
Стояли прозрачные дни южного "бабьего лета", паутинки летали над виноградниками, и
морской ветер шевелил листву пожелтевших акаций; бродя вдоль опустевших дачных
домиков, писатель декламировал любимые стихи Тютчева о "хрустальных днях" осени и
обдумывал статью, которая должна была стать формулировкой его credo. "Мне хотелось -
пишет он - дать синтез наших исторических переживаний и установить вытекающую
отсюда национальную идеологию. Весь этот очерк проникнут крайним спиритуализмом... Я
поставил в виде motto слова Паскаля, что продолжительность еврейской истории равна продолжительности
истории всего человечества и охарактеризовал еврейство, как "наиболее
исторический народ" ... Содержание еврейской истории я определял строго идеалистически:
повесть о народе-вероучителе в первой половине, повесть о народе-мыслителе и подвижнике
- во второй половине. Основою национальной идеи является "историческое сознание, эта
духовная территория диаспоры". Эта концепция дала возможность недавнему критику
раввинизма найти историческое оправдание для Талмуда, который теперь предстал в виде
громадного арсенала, где хранилось духовное оружие духовной нации.
"Вчера вечером кончил введение - гласит запись в дневнике: ... много сил ушло на работу.
Но кажется, что я достиг своей цели: дать историческую философию и историческое кредо,
хотя и в миниатюре". К последней строке приписано спустя некоторое время: "философию
- нет, но credo - да". Эта приписка сделана в период самокритики, когда автор понял, что
его (90) тогдашняя попытка синтеза скорее может быть названа "поэзией истории", чем
философией.
"Книга Жизни" отмечает, что "лирика историзма", облеченная в форму статьи, увлекала
читателя не столько научностью, сколько эмоциональным пафосом. Впоследствии очерк
"Что такое еврейская история?" приобрел большую популярность на Западе: он дважды
напечатан был в немецком переводе, а также вышел в двух изданиях в Англии и в Америке.
В кругу людей, предпринявших издание Греца, введение, проникнутое глубоким
национальным чувством, не встретило одобрения. Большинство членов Комитета Общества
Просвещения возражало против подчеркивания идеи духовной нации; они опасались также,
что страстный, проповеднический тон молодого историка может вызвать недовольство
цензуры. Споры затянулись надолго; в конце концов, С. Дубнов, видя невозможность
сговориться, сложил с себя обязанности редактора. Труду Греца, впрочем, и так не суждено
было появиться в печати. Цензор переслал уже отпечатанный первый том в церковную
цензуру, которая усмотрела в вольной трактовке библейских преданий отступление от
традиции и постановила, что всё издание подлежит уничтожению. Решение это было
утверждено знаменитым обер-прокурором Синода Победоносцевым, одним из столпов
реакции. Никакие ходатайства не помогли: 5000 экземпляров осужденной книги преданы
были сожжению. Молодой историк, считавший себя наследником Греца, не отказался,
однако, от плана популяризации еврейской истории; он осуществил этот план спустя
некоторое время, но уже в иной форме.
(91)
Т Р У Д Ы И Д H И
Рабочий день писателя начинался в девятом часу утра. Наглухо закрытая дверь отделяла его
от детского шума, кухонного чада, домашней сутолоки. В утренние часы он работал особенно
интенсивно; потом согласно строго соблюдавшемуся плану дня выходил погулять. Но и во
время прогулки - большей частью по аллеям близкого приморского парка - мысль его
упорно возвращалась к оставленной дома рукописи, и на страницах записной книжки
появлялись четкие, круглые буквы беглых записей.
Как ни старался С. Дубнов отгородить себя от повседневности, это не всегда ему удавалось:
писатель-пролетарий не мог позволить себе роскошь целиком погрузиться в науку. Острее,
чем когда бы то ни было, ощущал он в эту пору тягость вечных недохваток и неуверенность в
завтрашнем дне. Привыкнув к лишениями с ранних лет, он не боялся за себя; но тревога за
семью, за малых детей тяжелым бременем ложилась на душу и заставляла еще настойчивее,
чем в былые годы, воевать с редактором, пользовавшимся своим положением монополиста в
русско-еврейской печати. Грустью проникнута запись в дневнике, сделанная в октябре 1892
года: "жить только литературной работой, не уклоняясь от своих заветных целей, влагая душу
в каждое произведение ... - это подвиг, связанный с мученичеством. Часто кажется мне, что
я не выдержу и свалюсь в самом разгаре работы, не сделав и части того, что составляет
смысл моей жизни".
В конце концов, возмущенный упрямством "хозяина", сотрудник взбунтовался и объявил
забастовку. Прервав работу в "Восходе", он начал обдумывать план издания периодических
сборников, где мог бы систематически печатать результаты своих научных исследований,
рядом со статьями других авторов. Друзья-писатели (92) сочувственно отнеслись к этому
плану, но никто из одесских богачей-меценатов не согласился субсидировать новое
литературное предприятие. Притом, ознакомившись с местными условиями, писатель
пришел к выводу, что "одесская цензура не далека от инквизиции".
Забастовку пришлось прекратить, когда пятилетний сын тяжело заболел, и срочно
понадобились деньги на леченье. В январе 1893 года состоялось новое соглашение с
редактором... С. Дубнов обязался продолжать сотрудничество в полном объеме, включая и
отдел критики. Его месячный оклад определен был в 100 рублей; этих денег едва хватало на
(98)
МЕЖДУ ПУБЛИЦИСТИКОЙ И ЛИРИКОЙ
Миг еще - и нет волшебной сказки,
И душа опять полна возможным ...
А. Фет
Родной город встретил странника мягкими бликами солнца на молодой зелени городского
бульвара, птичьим гомоном в ветвях старых кленов. Северная медленная весна - радостно
было вдыхать ее горьковатые, свежие запахи после семилетней разлуки. Мать, вышедшая на
крыльцо, постаревшая, съежившаяся, в мешковатой черной кофте, прослезилась, обнимая
морщинистыми руками бледного сына и румяную внучку. Застенчиво улыбались гостям
немолодые приветливые сестры. Комнаты были маленькие, уютные, с аккуратно
разостланными половичками, с окнами, раскрытыми в нежную зелень сада. Но приезжему
гостю не сиделось дома: он горел нетерпением увидеть сам и показать дочери места, с
которыми связ
...Закладка в соц.сетях
