Жанр: История
Жизнь и творчество С. М. ДУБНОВА
... молодому Эрлиху, угрожая сбросить его с борта в воду. Пароход
быстро причалил к берегу; испуганный капитан попросил пассажиров-евреев удалиться. С.
Дубнов старался сохранять спокойствие во время дикой сцены, но это стоило ему больших
усилий. Эпизод, который явился живой иллюстрацией к газетным сообщениям о росте
антисемитизма в Польше, надолго остался у него в памяти: трудно было забыть эти налитые
бешенством глаза, это погромное улюлюканье....
С грузом разнообразных впечатлений покинул писатель литовский Иерусалим.
(257)
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
РАБОТА ПРОДОЛЖАЕТСЯ
"Я живу размахом работы
(Из письма к другу).
Стояли прозрачные осенние дни, когда С. Дубнов вернулся к лесным просекам,
позолоченным бледным солнцем. Ощущение бодрости его не покидало. В одном из писем
того периода он замечает: "Я пришел к убеждению, что построен из крепкого, нестареющего
материала". Даже газетные известия, ежедневно поглощаемые в огромном количестве, не
нарушали душевного равновесия; писатель объяснял это целительным влиянием природы и
строго размеренной жизни. Он пишет А. Штейнбергу: "...Здоровье хорошее, шутники
прибавляют, что я все "молодею". Во всяком случае, старости в умственном труде не
чувствую, часто даже легче пишется, чем в былые годы... "Книга Жизни" имела большой
моральный успех, ... от Милюкова получил горячее письмо с замечанием, что многое из моей
книги могло бы войти в его "Книгу жизни", если б он мог ее написать".
Ощущения старости не принесло и семидесятипятилетие; но тайное горькое предчувствие
неожиданно прорвалось в письме к А. Штейнбергу, написанном вскоре после юбилея. "Моя
жизнь - писал С. Дубнов - уже измеряется четвертями века... Для историка великое благо
жить в трех "измерениях", в трех поколениях, ибо он может глубже проникнуть в тайну
смены эпох; но это и великое горе, если смена идет к ухудшению, ибо тогда возникает
опасение, что в темной полосе оборвется нить жизни. Мы переживаем страшное время, и
только двойная вера в жизнь еврея и летописца дает силы для перенесения этого".
В 1935 г. юбилей отпразднован был скромнее, чем пять лет (258) назад: за эти годы
атмосфера Европы резко изменилась к худшему. С. Дубнов получил, однако, множество
приветственных писем и телеграмм. "Вот уже неделя, - пишет он Д. Чарному, - как я
купаюсь в теплых юбилейных водах - телеграммы, письма, статьи. Правда, не в таком
количестве, как пятью годами раньше, в Берлине. Тут вместо большого банкета устроили...
беседу с участием сорока человек".
Отделения исторической секции Иво в разных городах сорганизовали ряд докладов,
посвященных деятельности юбиляра. Секция приступила к собиранию материалов для
юбилейного сборника, в состав которого должны были войти оригинальные исторические
исследования и неизданные архивные документы. Работа над книгой потребовала больших
усилий; лишь в 1937 г. вышел в свет объемистый том "Historische Schriften", под редакцией И.
Чериковера. С портрета, помещенного в начале книги, глядело молодое, хотя и обрамленное
сединой лицо, освещенное улыбкой, прячущейся в уголках глаз и губ. Сжатое введение
характеризовало юбиляра, как родоначальника новой эпохи в историографии и неутомимого
организатора исторической науки. Младшие соратники С. Дубнова утверждали, что "историзм"
был для него цельным и действенным миросозерцанием; он чувствовал себя
"миссионером истории". Как бы продолжая эту мысль, А. Городецкий, исследователь
генеалогии семьи Дубновых, указывал, что это сознание жизненной миссии имело глубокие
корни в прошлом. Юбиляр представлялся ему прямым наследником династии талмудистов и
каббалистов; все они, начиная с Магарала из Праги и кончая Бенционом Дубновым,
славились не только ученостью, но и праведной жизнью. Особенно популярен был в народе
реб Иосиф-Юски из Дубна, мистик и визионер, человек аскетической складки, ежедневно
молившийся за униженных и оскорбленных в Израиле и среди других народов. Знаменитый
каббалист, находившийся в постоянном общении с потусторонним миром, считал своим
долгом вмешиваться и в земные дела: он вел борьбу с кагальными заправилами,
притеснявшими - бедноту. У исследователя сложилось убеждение, что бунтарские
настроения, обуревавшие в юные годы маскила-самоучку, тоже уходили корнями в семейную
традицию. А. Городецкий пришел к следующему выводу: "С. Дубнов является последним
носителем (259) того духа, который царил в семье в течение столетий. Как ни велика разница
между ним и предками, несомненно, что он многое от них унаследовал. Крепкая связь с
прошлым, привязанность к еврейскому народу, любовь к людям завещана ему далеким
прадедом Иосифом-Юски из Дубна".
Среди опубликованных в сборнике подлинников главное место занимали документы из
богатого архива самого юбиляра; этот архив, в свое время вывезенный из России, он подарил
Иво. В другой группе материалов обращало на себя внимание впервые появившееся в печати
приветствие кружка петербургских общественных деятелей по поводу шестидесятилетия
историка (1921 г.). Написанное по-еврейски - явление редкое в столичной интеллигентской
среде - оно указывало, что юбиляр воплотил в себе дух поколения, вышедшего на
общественную арену в эпоху погромов; очутившись на трудном историческом перепутье, это
поколение нашло компас в идее сохранения нации. Авторы письма сообщали о своем
намерении издать юбилейный сборник (Намерение это не было осуществлено) и
приглашали к участию в нем еврейских писателей без различия направлений, утверждая, что
творчество С. Дубнова является всенародным достоянием.
В конце 1935 г. С. Дубнов написал статью на тему, волновавшую его с давних пор - о
необходимости созыва всемирного еврейского конгресса для создания при Лиге Народов
постоянного представительства. Организованная защита прав евреев на международной
арене была одним из основных пунктов программы, созданной теоретиком "голуного"
национализма; это требование вытекало не только из идеологии автономизма, но из всего
миросозерцания писателя. Несмотря на ряд жестоких разочарований, С. Дубнов оставался в
анти-либеральном двадцатом веке приверженцем оптимистического либерализма: он упорно
верил в нерушимость международных трактатов и силу моральных санкций. В то время, как
действительность наглядно демонстрировала беспомощность маленьких государств на арене
Лиги Народов, он видел в представительстве наиболее слабого, безгосударственного народа
могущественную опору в борьбе с антисемитизмом. Его пыл заражал немногих;
ассимилированным
(260) американским евреям чужд был тот идейный климат, в котором сложилась идеология
"дубновизма"; среди сионистов большинство скептически относилось к возможности
защиты еврейских интересов в диаспоре. С. Дубнов с горечью писал И. Чериковеру: "Я не
вижу того энтузиазма по отношению к идее Конгресса, который у здорового народа мог бы
дать толчок к могучему движению". В настоящий момент созыв еврейского парламента
представлялся ему особенно важным; в 1935 г. в Германии изданы были "нюрнбергские
законы", которые писатель назвал "декларацией бесправия человека". Значительно
ухудшилось положение евреев и во многих других странах Европы. Потребность создать
"адрес еврейского народа" становилась более настоятельной, чем когда-либо.
В воззвании, написанном по предложению И. Чериковера несколько месяцев спустя,
проводится та же идея. Автор его утверждает, что такие явления, как разгул зоологического
антисемитизма в Германии, экономический бойкот и погромные вспышки в Польше,
гонения в Румынии и фактическая отмена равноправия в маленьких фашистских
государствах Прибалтики, настойчиво требуют международного вмешательства. Еврейский
конгресс должен быть созван без промедления и носить всенародный характер. Порицая те
общественные организации, которые отказались принять участие в Конгрессе, Дубнов
горько сетовал на дробление сил, на партийную нетерпимость. Обращаясь к равнодушным,
он патетически восклицал: "Вас должна воодушевить мысль, что вы творите всемирную
организацию для всемирного народа, орган защиты для наиболее беззащитной нации в мире.
Каждый, остающийся в стороне, рискует очутиться в полной изоляции, за пределами живого
национального организма".
Работая над третьим томом мемуаров, посвященным недавнему прошлому, писатель
чувствовал себя увязшим в современности; между тем источником душевного равновесия
была для него всегда историческая работа большого масштаба. Такая работа нашлась:
крупное русское издательство выразило готовность издать десятитомную "Историю" в
оригинале. Писатель воспрянул духом: новый проект сулил долгие месяцы непрерывного
труда, он давал возможность наново переработать текст (261) "Истории", а, прежде всего -
дополнить его главами, излагающими события последнего бурного двадцатипятилетия. В
письмах 1936 г. чувствуется большой подъем: С. Дубнов шутливо замечает, что за последние
годы привык считать себя историком в отпуску и теперь с радостью возвращается на
действительную службу. "Я принялся за большую работу, - сообщает он 11 мая А.
Штейнбергу, - которая дает... большое душевное удовлетворение... Долгие годы мучила
меня мысль, что я при жизни не увижу своего труда на том языке, на котором он был
написан... Каждые три месяца должен выходить том, и, следовательно, я уже взял вексель у
Бога, что проживу 30 месяцев, 2 1/2 года... Снова переработка, корректуры. 3-ий том отложен
на неопределенное время... В своем лесном уединении я сравнительно легко переношу боль
от ударов современности, но порой она бывает невыносима. Я от нее и спасаюсь в моем
путешествии по векам. Ведь десятки лет моей жизни прошли в этом ковчеге над потопом -
старая привычка!"
В письмах к И. Чериковеру тот же бодрый тон, та же твердая решимость: нужно жить, во
что бы то ни стало, хотя бы наперекор судьбе, чтоб довести труд до конца, ибо ангел смерти
не посмеет приблизиться к человеку, осуществляющему жизненный обет. Все письма этого
периода содержат отчет о ходе работы; дни снова целиком заполнены, как в Петербурге и в
Берлине. "Я живу - говорит о себе С. Дубнов - размахом работы: тома Истории
появляются один за другим, громоздятся груды рукописей и корректур... Не хватает времени
ни для чего другого. Как только отрываюсь от работы, на меня обрушивается мировое и
еврейское горе нашего проклятого времени".
Корректуры приходили также из Франции, где печатался учебник, и из Палестины, где
выходила "Книга Жизни" в древнееврейском переводе. Писатель вынужден был из-за
спешной работы отказаться от поездки в Швейцарию. "Мысли уносят меня - пишет он Д.
Чарному, - к нашему Женевскому конгрессу, куда, к сожалению, я не могу поехать, потому
что я снова в плену у музы истории... Здесь я, как рыба в воде, и боязно выйти на сушу..."
Несмотря на работу над Историей, писатель успевал откликаться на различные явления
литературной и общественной (262) жизни. В книжке "Цукунфта", посвященной
сорокалетнему юбилею А. Лесина, он поместил написанную с большим подъемом статью
"Романтик революции". Стихи еврейского поэта-бунтаря напоминали С. Дубнову поэмы его
любимца, Виктора Гюго; главное их обаяние он видел в сочетании социального пафоса с национальным.
Несколькими месяцами позже он пишет для того же журнала пространную
статью-рецензию, посвященную разбору большого исторического труда колумбийского
профессора С. Барона. С. Дубнов высоко ценил А. Лесина не только как поэта, но и как
редактора; известие о том, что "Цукунфт" может прекратить существование, очень его
взволновало, и он энергично настаивал в печати на необходимости создать особый фонд для
продолжения журнала.
Из уединенного рабочего кабинета, глядевшего широкими окнами в зеленый переплет
ветвей, тянулись нити ко всем очагам еврейской культурной и общественной жизни. Иво,
Конгресс, Еврейская Энциклопедия были постоянным предметом забот писателя. Он
неотрывно следил за еврейской периодической печатью на всем земном шаре и не без усилия
выкраивал время для чтения книг. Сильное впечатление произвели на него мемуары X.
Житловского, в которых он нашел много общего с "Книгой Жизни". "Мне очень близка -
пишет он автору мемуаров в марте 1936 г. - среда, ваш витебский кружок и вся эпоха,
которую вы так ярко изображаете... Несколькими годами раньше я сам проделал тот же
процесс развития, что и вы... с той разницей, что меня индивидуальные проблемы волновали
больше, чем социальные, мировая скорбь больше, чем народная (последняя ... впоследствии
исцелила меня от первой)". С. Дубнов горячо убеждал X. Житловского не прерывать работу
над автобиографией. "Мне кажется, - писал он, - что в творчестве каждого мыслящего
писателя лучшее, ибо наиболее интимное - это книга воспоминаний, если только она
написана с глубиной и правдивостью исповеди".
Зимой 1937 г. писатель серьезно заболел: тяжелый грипп осложнился болезнью желчи.
Друзья растерялись; консилиумы следовали один за другим; врачей пугало состояние сердца
больного. Сам он, однако, не испытывал тревоги. "Я один - пишет он - сохранял
спокойствие среди нервных и встревоженных (263) людей. Нет, я не умру, пока не справлюсь
с остатком труда всей моей жизни". Больше всего огорчало пациента, что врачи не разрешали
ему читать срочные корректуры. "Голова все время работает у меня хорошо, -
утверждал он, - даже когда я лежу в кровати, и моя работа мне еще нужнее, чем я ей".
Возвращение к обычному строю жизни помогло преодолеть последствия болезни.
Переписка занимала в жизни С. Дубнова большое место не только в силу необходимости: он
любил и умел писать письма. Эпистолярный стиль был ему по душе; он писал медленно,
обдумывая, оттачивая фразу. В письмах иногда чувствовалось еще сильнее, чем в статьях,
тяготение к сжатости, к точной, краткой формулировке, внушенное французскими
образцами. Главной темой писем к друзьям были текущие события; неудивительно, что
однажды полемика, начатая в переписке, закончилась в печати. Темой ее была роль Бунда в
еврейской общественной жизни. Организаторов сорокалетнего юбилея Бунда, состоявшегося
осенью 1937 г., огорчило то обстоятельство, что историк не счел нужным отозваться на
годовщину события, ставшего поворотным пунктом в жизни русского еврейства. Г. Эрлих
откровенно высказал это в письме к тестю. С. Дубнов решил, что спор, затрагивающий
жгучие проблемы современности, должен выйти за пределы личной переписки. В июне 1938
г. в "Цукунфте" появилась его статья под названием "Об изоляции Бунда и сионистском
народном движении (письмо к другу-бундисту)". Имя "друга" не было названо из опасения,
чтобы спор не приобрел "семейного" характера. Избежать этого, однако, не удалось: Г
Эрлих, считавший неудобным выступать анонимно, подписал свой пространный ответ,
появившийся в том же журнале, полным именем.
Величайший грех Бунда, - утверждал в своей статье С. Дубнов, - стремление к
изоляции. Вполне понятна непримиримость по отношению к консервативной Агуде; Бунд,
однако, категорически отрицает возможность совместной работы и с передовыми, даже
социалистическими элементами еврейской общественности, если они имеют сионистскую
окраску. Между тем за последние сорок лет сионизм стал народным движением; возрождение
палестинского центра - одно из мировых чудес. (264) Бесспорные недостатки
сионизма - высокомерное пренебрежение к диаспоре и убеждение в превосходстве
палестинского еврейства над другими частями народа - не должны мешать деловому сотрудничеству.
В некоторых странах Европы возникают на наших глазах народные фронты -
объединения всех прогрессивных общественных сил; еврейство тоже нуждается в таком
"народном фронте" для борьбы с крепнущим антисемитизмом и мировой реакцией. Статья
заканчивалась словами: "Если совершится двойное чудо - Бунд откажется от своих
ошибочных идей, а я доживу до его пятидесятилетия, я буду приветствовать его от всей
души". Писатель усердно работал над двумя заключительными главами Истории. "Я
переработал эпилог- писал он А. Штейнбергу - и довел его до наших дней - буквально,
ибо не мог замолчать австрийскую напасть, румынское злодейство, польский перманентный
погром... Можете себе представить, каково было мне писать все это, чтобы не изменить
"спокойному" историческому тону...".
Некоторые труды становились достоянием широких кругов в доступных среднему
читателю сокращениях: в Чехословакии печаталась трехтомная "Всемирная История" на
немецком языке, в Берлине вышла в изящном однотомнике "Книга Жизни", в Палестине -
сокращенный текст "Писем о старом и новом еврействе". У С. Дубнова было ощущение
Галилея: "а все-таки движется", - несмотря на угнетающую политическую обстановку. Он
по-прежнему жил сообразно плану. В декабре 1937 г. он пишет И. Чериковеру: "Вся зима и
часть весны пройдут у меня в работе более усердной, чем за все последние годы. И это очень
хорошо. Работа... мне поможет... изгнать беса прошлогодней болезни". На деле
редактирование большого труда не всегда исцеляло физические недуги, но неизменно
изгоняло "беса уныния". Писатель пытался заразить своей бодростью далеких друзей. В
письме к Чериковерам мы находим такие строки: "Мне передали, ... что вся наша братия
находится в удрученном состоянии. Разве можно в наше время поддаваться отчаянию?
Именно в такие страшные дни нельзя терять мужество..."
Вскоре, в пору грозного испытания, мужество оказалось единственным достоянием,
которого не смогла отнять у писателя человеческая жестокость.
(265)
СУМЕРКИ ЕВРОПЫ
1938-й год родился в тревожной атмосфере: Европа неудержимо вовлекалась в орбиту
катастрофы. Хищные стальные птицы носились над ее юго-западной оконечностью: там
разыгрывался пролог к всемирному кровопролитию - единоборство республиканской
Испании с силами фашизма, обреченное на гибель политикой "нейтральности"
могущественных держав. И с тех же олимпийских высот "невмешательства" созерцали
демократические правительства, как тяжелыми жерновами истории перемалывались судьбы
небольшого безоружного народа, уничтожение которого стало одним из главных пунктов в
бредовой программе нацизма.
В письмах С. Дубнова, относящихся к этому периоду, слышатся порой непривычные
пессимистические нотки. 3-го января 1938 г. он пишет парижскому другу, писательнице
Нине Гурфинкель: "Уж очень тяжело стало дышать в нынешней Европе, топчущей в грязь все
идеалы Декларации Прав... 20-ый век contra 19-ый - вот смысл революции справа... Отсюда
и бессилие всех наших "Weltcongress'ов и даже самой Лиги Наций. Против одичания целых
народов трудно бороться".
Писатель подготовлял к печати новые тома Истории. Несмотря на уговоры друзей, он упорно
отказывался сделать передышку. "Разве может быть речь о продолжительном отдыхе в задыхающееся
от бега время, когда нас душат ядовитые газы политики?" - писал он
Чериковерам в сентябре 1938 г. Это была пора Мюнхенской капитуляции перед Гитлером;
комом подступал к горлу бессильный гнев, хотелось найти слова, которые могли бы
способствовать пробуждению мировой совести. С. Дубнов давно настаивал на
необходимости издавать в Париже или в Лондоне (266) еврейский публицистический орган и
был рад, когда друзья сообщили, что план этот близок к осуществлению. "Я приветствую
ваше начинание - писал он И. Чериковеру - предстоящее издание "Die Freie Tribune", и по
всей вероятности, пришлю вам статью о том, что творится теперь на свете. Нужно только
переждать, к чему приведут кошмарные события последних дней. Если Европе суждена
фашистско-нацистская гегемония, необходимо будет выработать новый план борьбы".
Несколькими днями позже он пишет: "Собираюсь послать небольшую статью в "Die Freie
Tribune". Я пользуюсь кратким перерывом в работе, чтобы высказать в сжатой форме мысли,
которые в последнее время не дают мне покоя. Не раз на протяжении 57-и лет приходилось
мне писать статьи такого рода в дни катастроф... И вот теперь суждено реагировать на
катастрофу, которая страшнее всех предыдущих... Я думаю, что моя статья прозвучит, как
memento и для нашего Всемирного Конгресса, который необходимо реорганизовать и
активизировать... Я приступил теперь к работе над древней историей. Вот убежище, куда
можно укрыться от современной смуты... Ведь, если не чувствовать прочной опоры во всех
эпохах, можно от нашей сойти с ума".
Темп событий был так стремителен, что статья, написанная в октябре 1938 г., спустя
месяц стала казаться автору устаревшей, и он решил добавить к ней послесловие. Волна
антисемитского террора поднялась в Германии до невиданной высоты (выселение тысяч
евреев на польскую границу, погромы в Берлине и других городах, массовые высылки в
концлагеря, контрибуции). С. Дубнов пишет И. и Р. Чериковерам, с которыми все чаще
делится настроениями и мыслями: "Впервые за все века новейшей истории пережили мы
правительственный погром, но зато впервые ответом был всемирный протест..."
В эти черные дни писатель горел политикой. Его смущало, что инициаторы парижского
журнала собирались дать ему подзаголовок "орган еврейской мысли" (farn idischen gedank),
как бы подчеркивая его аполитичность. "В наши дни - пишет он - "еврейская мысль" без
политики - вещь невозможная. Кстати, теперь, работая над главами о древнем профетизме,
я тоже вынужден затрагивать вопросы международной политики".
Общественные бедствия не притупили восприимчивости (267) писателя к личным
потерям. Большим ударом была для него смерть А. Лесина, которого он ценил, как поэта, как
публициста, как человека большого формата. Тревожила С. Дубнова и дальнейшая судьба
"Цукунфта", которому покойный отдавал столько сил.
Письмо к Чериковерам от 20 ноября 1938 г. Заканчивается словами: "Среди страданий и
ужасов рождается новый мир. Наши внуки доживут, быть может, до более спокойного
времени; на нашу долю выпали родовые муки".
Парижские друзья настаивали на присылке статьи, но писатель медлил. До него дошли
слухи, что лейтмотивом журнала будет исповедь кающихся представителей
свободомыслящей интеллигенции, застигнутых врасплох событиями последних лет, Эти
слухи его тревожили. "Я стою на своем, - пишет он И. Чериковеру: - лучше мне не писать
для "Трибуны", пока не появится первая книжка. Новые покаянные настроения мне совсем
незнакомы, несмотря на то, что я слежу за еврейской прессой... Хочется знать, что думают
люди помоложе. Ведь еще в 80-е годы мне пришлось пережить полосу, когда раздавался
покаянный вопль: домой! В наши дни он должен звучать иначе. После выхода журнала я
намерен высказаться в "Трибуне" о новом поветрии. Теперь в центре моего внимания два
объекта - древняя история и проблемы современности, точнее говоря - проблема
пробуждения мировой совести (в связи с кампанией Рузвельта)".
Щупальцы гитлеризма неудержимо тянулись к новым жертвам. В феврале пала
республиканская Испания; в марте вдоль старинных зданий безмолвной, траурной Праги
прошли победным маршем когорты штурмистов. Новый триумф агрессоров сулил рабство
миллионам славян и гибель сотням тысяч евреев. Европа угрюмо молчала; лишь отдельные
голоса протеста свидетельствовали, что воля к сопротивлению еще не окончательно
парализована. В эти жуткие дни С. Дубнов лихорадочно работал над статьей "Пробуждение
мировой совести и участь еврейства (к 150-летию французской революции)", которая вскоре
появилась в парижском журнале "Русские Записки", выходившем под редакцией П.
Милюкова (апрель 1939 г.). В статье указывалось" что истинная природа гитлеризма давно
обнаружилась в (268) зоологическом антисемитизме: вполне естественно, что государство,
жестоко преследующее национальное меньшинство, применяет разбойничьи методы и по
отношению к своим соседям. Пора понять, что еврейский вопрос является вопросом
международным; это давно уразумели прогрессивные круги еврейства, создавшие еще в 1919
г. Комитет еврейских делегаций для борьбы за права еврейских меньшинств в странах
Европы и за правоохраненное убежище в Палестине. Теперь, когда Лига Наций разрушена,
еврейскому народу не к кому апеллировать; но его опора - передовые силы человечества.
Перед ним стоят три неотложные задачи: 1) борьба за равноправие на местах в союзе с
демократическими и социалистическими партиями, 2) борьба в международном масштабе
через Еврейский Всемирный Конгресс и Американско-еврейский Конгресс и 3)
международная организация эмиграции. С. Дубнов с горечью констатирует слабость
эвианского эмиграционного комитета и арабофильские тенденции английской политики. Он
заявляет: народы вынуждены будут потесниться, чтобы дать место странствующему
Агасферу. На наших глазах начинается великое перемещение гегемонических центров;
возможно, что в Европе останется только треть населения диаспоры, крупнейшим по
численности центром станет Америка, а в Палестине возникнет небольшое еврейское государство.
Статья заканчивается тревожным вопросом: сможет ли Европа сокрушить
современный оплот реакции так, как французы 150 лет назад сокрушили Бастилию?
Симптомом пробуждения мировой совести представлялась С. Дубнову инициатива
Рузвельта, считавшего необходимым создать "Лигу противодействия европейской агрессии".
Эта инициатива должна была бы, казалось писателю, пробудить активность и в Конгрессе.
Он изложил свой план в кратком меморандуме. Письмо, приложенное к этому документу и
датированное 1 мая 1939 г., указывает, что решения, принятые на последней сессии Бюро,
остались на бумаге, несмотря на то, что положение еврейства за последние месяцы
значительно ухудшилось. Меморандум носил название "Международная Лига защиты
еврейского народа"; текст его был опубликован в еврейско-американской печати. С. Дубнов
писал: "Призыв президента Рузвельта и возникновение "Лиги противодействия европейской
агрессии" (269) побуждают задать вопрос: какая участь ждет еврейский народ, который
преследуется агрессивными правительствами Германии и Италии, а в других странах
подвергается ограничениям? Еврейский народ - безгосударственный, поэтому он не может
отстаива
...Закладка в соц.сетях
