Жанр: История
Жизнь и творчество С. М. ДУБНОВА
...аны были воспоминания детства. С волнением вошел он в кагальный бесмидраш,
где в былые годы читал нараспев тексты Библии и Талмуда, а потом декламировал
стихи Лебенсона. Тени прошлого неотступно сопутствовали ему. "Смотрю, воспринимаю и
припоминаю - писал он в дневнике - и что-то бесконечно грустное и вместе с тем
бесконечно отрадное чудится мне в этой тихой, полусонной жизни еврейского царства,
которого ... не разрушить никакими гонениями и погромами. Я был на Шульгофе: те же
жалкие дома, оборванные ребятишки на улицах, полусонные женщины, прикорнувшие на
порогах своих лавчонок, те же заунывные голоса из хедеров и иешив".
Быстро пролетели легкие солнечные дни - в прогулках и неторопливых беседах с родными
и немногими застрявшими в захолустье друзьями детства. Сестры Дубновы заведовали (99)
небольшой библиотекой; из ряда книг в потертых переплетах писатель вынул растрепанный,
зачитанный томик Тургенева. Сидя на садовой скамейке, усталый человек подставлял лицо
теплому ветерку; мягко звенели в кустах золотистые пчелы, и двенадцатилетняя дочка читала
вслух строки, напоенные ароматом застенчивой весны.
Поездка заграницу - первая в жизни писателя - открыла перед ним новые, невиданные
дотоле картины. Преддверием к Западу была Галиция со старинными гетто, гнездами
хасидизма, где прошлое жило еще в домах и в фигурах людей, сохранивших традиционный
облик. Путешественник проезжал мимо Злочова, Збаража и других исторических центров
хасидизма, и в мелькавших мимо лесах и ущельях гор чудились ему тени первых цадиков,
молившихся и собиравших в горных долинах целебные травы ... Тени эти растаяли в
ослепительном блеске солнца над снегами альпийских вершин. Швейцарский врачневропатолог
нашел у пациента признаки переутомления мозга и предписал жить в горах в
обстановке полного отдыха. С. Дубнов поселился на Итлиберге, высоко над Цюрихом, среди
хвойного леса. Прозрачная, смолистая тишина стояла кругом, и острые снежные вершины на
розовеющем небосклоне, замыкая горизонт, преграждали путь заботам и тревогам. Началась
феерическая жизнь: кошкой карабкался по скалам горный поезд с зубчатыми колесами,
невиданными красками переливались струи озер, пенились водопады по каменистым
уступам, сверкала зелень долин, жутко открывались под шаткими мостиками бездонные
пропасти. Прекрасным гидом по Швейцарии оказался родственник и старый приятель -
цюрихский профессор Роберт Зайчик, увлекавшийся католицизмом эстет, знаток Ницше и
Ренессанса. Споры, которые велись во время прогулок, касались вечных мировых проблем и
носили мирный характер: они не нарушали величавого спокойствия "природы.
Мягким очарованием овеяла пришельца французская Швейцария с ее виноградниками,
небольшими домиками, глубокой лазурью озер. В тихом Невшателе, у подножья лесистой
Юры, писатель сказал своему спутнику: "Вот где я хотел бы провести все свои дни в мысли и
труде". В неуютную, тревожную одесскую жизнь привез он из далекой Швейцарии мечту о
сочетании (100) работы с созерцанием природы, и с тех пор эта мечта его больше не
покидала.
Возвращение в Одессу показалось пробуждением от чудесного сна: сразу обступили
личные заботы и общественные волнения. 1897-ой год открыл новую эру в жизни русского
еврейства. Во многих городах появились сионистские кружки, положившие базельскую
программу в основу своей деятельности; одновременно возникла еврейская социалдемократическая
партия "Бунд". В этой обстановке С. Дубнов ощутил настоятельную потребность
привести в систему те мысли, которые он в свое время формулировал в
харьковских рефератах и в беседах с одесскими студентами. Так возникла серия "Писем о
старом и новом еврействе", растянувшаяся на пять лет. Впоследствии писатель охарактеризовал
это пятилетие, как период национально-гуманистического синтеза,
окончательно определившего и концепцию прошлого, и отношение к проблемам
современности.
На собраниях литературного кружка постоянно происходили теперь горячие схватки.
Особенно волновалась группа сионистов, нападавших на Ахад-Гаама за критику герцлизма.
Прислушиваясь к этим спорам, С. Дубнов укреплялся в мысли, что настало время развернуть
национальную проблему во всей широте. В октябре и ноябре 1897 года были написаны два
первых "Письма". Во вступлении, говорившем о необходимости пересмотреть устарелые
воззрения, чуткий читатель мог уловить покаянные нотки. "Каждый обязан - писал автор
"Писем" - с полной искренностью объявить, какие уроки извлек он из прежних ошибок,
какие поправки успел внести в свое миросозерцание, а не гордиться постоянством своих
ошибок..., заставляющих человека наружно исповедывать веру, от которой он в душе
отрекся". Он настаивал также на том, что при обсуждении еврейской проблемы нужно
исходить не только из современной обстановки, но из всей совокупности данных истории.
Первое "Письмо" определяло национализм, как коллективный индивидуализм. Другой
основной тезис заключался в том, что в развитии национальности расовый и
государственный момент менее существенны, чем духовный и культурно-исторический;
наиболее яркое доказательство - еврейская "духовная нация", которая проявляет упорную
волю к (101) жизни, хотя не опирается ни на территорию, ни на государственный аппарат.
Второе "Письмо", появившееся в начале 1898 года, встретило отпор на обоих флангах
еврейской общественности. Оно ставило ребром вопрос об ассимиляции, которую автор
признавал не только теоретически несостоятельной, но и морально дефективной, ибо
прикрывающей "дезертирство из осажденного лагеря". Единственное, что сионисты могли
противопоставить ассимиляционному процессу, был лозунг "домой"; против этого решения
вопроса "Письмо" выдвигало историческое право еврейского народа на европейскую почву,
с которой он связан со времен упадка Римской империи. Впервые в еврейской публицистике
наряду с требованием гражданского равноправия поставлен был постулат "национальных
прав".
Высказанные в первых "Письмах" взгляды стали предметом обсуждения в различных
кружках и в печати. Подробному анализу подверг тезисы "дубновизма" Ахад-Гаам в ряде
статей, печатавшихся в журнале "Гашилоах". Ответом на литературную, а отчасти и устную
полемику было третье "Письмо" - "Духовный национализм и сионизм". С. Дубнов
возражал против утверждения, что еврейский национализм неизбежно ведет к сионизму,
заявляя: "мне нет надобности быть палестинофилом, чтобы быть евреем". Фанатизм
"язычников национализма" (так называл он крайних политических сионистов) внушал ему
серьезные опасения: при альтернативе - Палестина или гибель еврейства - разочарование
в сионизме неизбежно вело к ассимиляции.
Трудно было заниматься научной работой в напряженной атмосфере общественной склоки.
Немало энергии по-прежнему поглощали и повседневные заботы. Материальное положение
семьи оставалось неустойчивым; работа в "Восходе" не обеспечивала прожиточного
минимума. Другие возможности заработка, как, например, сотрудничество в местной
ежедневной прессе, писатель считал для себя неприемлемыми. В конце концов он решил,
следуя совету С. Абрамовича, составить школьный учебник еврейской истории, который мог
бы иметь постоянный сбыт. Без увлечения, но с обычной энергией и систематичностью
принялся он за эту работу. Учебник оправдал возлагавшиеся на него (102) надежды:
материальное положение семьи несколько улучшилось в ближайшие годы.
Большего внимания, чем прежде, требовали подрастающие дети. Накануне появления на свет
первого ребенка писатель усердно готовился к роли отца и перечел массу книг по педагогике.
С большим рвением принялся он проводить в жизнь указания английских психологов.
Рождение второй дочери и сына совпало с периодом депрессии, вызванной неудачными
попытками переселиться в столицу и затяжной глазной болезнью. Главное бремя заботы о
новых членах семьи легло на мать. Дети были непохожи друг на друга: Оля росла буйной,
здоровой, краснощекой девочкой, чемпионом шумных игр; Яша - сосредоточенным,
самостоятельным мальчиком, вечно занятым какой-нибудь работой. Оба они рано поступили
в гимназию. Старшая дочь до четырнадцати лет оставалась дома; отец обучал ее сам, не
считаясь со школьной программой. С увлечением преподавал он ей Библию, всемирную
историю, литературу, стараясь привить любовь к тому, что было дорого ему самому.
Особенно сближала отца и дочь любовь к поэзии. В семье установился обычай, что один
вечер в неделю посвящался чтению стихов. На круглом обеденном столе под висячей лампой
воздвигалась горка книг - Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Тютчев, Фет; почти сорокалетний
человек с проседью в густой шевелюре и девочка-подросток, пьянея от музыки стиха,
забывали обо всем на свете. Сидя у стола с шитьем или вязаньем, мать укоризненно
поглядывала на инициатора поэтических оргий: "придумал тоже - набивать девочке голову
эротикой!"
Следующее утро заставало писателя за очередной работой. К лету 1898 г. он закончил
первую часть "Учебника" и уехал в Полесье, к другу юности Маркусу Кагану. Просторный
дом на берегу Сожа находился по соседству с лесопильным заводом; мерный скрежет пил и
оклики плотовщиков вливались в низкое окно кельи писателя. Он чувствовал себя уютно в
обстановке большой, патриархальной, радушной семьи. В застольных беседах друзья часто
возвращались к той далекой поре, когда оба они с трепетом душевным вступали в литературу.
Не чувствуя усталости бродил писатель целыми часами по мшистым полянам то один, то в
обществе разноголосой детворы и молодой учительницы Веры Г., кроткой, задумчивой,
молчаливой девушки. В эти (103) напоенные душистым зноем дни он как-то по-особому
воспринимал родную природу. Никогда еще в душе труженика-аскета не была так сильна
тоска по радости и гармонии. "Каждый день - вспоминает он - ходил я в сосновый лес,
который поднимался высокой стеною за примыкавшим к нашему двору ржаным полем... Я
входил в... пасть леса, как входят в полумрак святого храма, и шел среди колоннады сосен до
крутого спуска к лугу, за которым сверкала под солнцем гладь реки. Вместе с культом
природы возродился и мой идеал гармонии физического и умственного труда. Я работал в
столярной мастерской при лесопилке".
В крепко слаженной, до краев заполненной трудом жизни произошел сдвиг. Молодость с ее
романтическими мечтами, с ее "тургеневскими" настроениями была позади, жизнь
оформилась, но вдруг в лунные ночи над тихим Сожем, в солнечные полдни, пахнущие
душистой хвоей, вспыхнул бунт против чрезмерного интеллектуализма и аскетизма. Бунт
этот миновал, как миновал приснившийся писателю в полесском уголке "сон в летнюю
ночь". Осталась тайная, долго не смолкавшая тоска, осталось стремление соединить культ
природы с культом истории. "С тех пор - говорит автор "Книги Жизни" - усилился во мне
тот комплекс пантеизма и историзма, который дал мне душевную опору на дальнейшем
жизненном пути, среди усилившихся социальных бурь".
Вернувшись в Одессу, он бродил по ее пыльным и знойным улицам, как выходец из другого
мира. Кругом кипели партийные споры, молодежь настойчиво требовала продолжения
"Писем о еврействе". Чтобы заглушить тоску, С. Дубнов погрузился снова в историю
хасидизма и написал обширное введение к будущему большому труду под названием
"Социальная и духовная жизнь евреев в Польше 18-го века". Он характеризовал в этом
очерке хасидизм, как учение, от которого "становится темнее в голове и светлее в сердце"
(слова Гейне о любви). Работая над своей статьей, писатель находился сам в приподнятом
"хасидском" настроении ... Но проза жизни требовала своего: на очереди была работа над
второй частью учебника.
(104)
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
МЫСЛИ О СТАРОМ И НОВОМ
ЕВРЕЙСТВЕ
Весною 1894 года после годового перерыва писатель снова ощутил потребность вмешаться в
кипевшую кругом борьбу идей и вернулся к "Письмам". Непосредственный толчок дало дело
Дрейфуса, обнаружившее звериный облик французских шовинистов. Деятельность антидрейфусовской
клики ставила ребром вопрос о морально-политической оценке различных
видов национализма. Этой проблеме посвящено было новое "Письмо". Автор его настаивал
на строгом разграничении между национализмом наступательным и оборонительным,
национальным эгоизмом и национальным индивидуализмом. Он утверждал, что смешивать
различные формы национализма так же ошибочно, как ставить на одну доску сожженного за
веру Гуса и сжигавшего за веру Торквемаду. Отстаивая этическую ценность правильно
понятой национальной идеи, он характеризовал ассимиляционный процесс, как моральную
капитуляцию; исключением из общего правила являлись такие идеалисты ассимиляции, как
Риссер или Лацарус.
В четвертом "Письме" острие критики направлено прежде всего против крайностей
политического сионизма, нашедших выражение в речах одного из вождей движения, Макса
Нордау. Автор нашумевшей книги "Вырождение" принялся, перейдя в лагерь сионизма,
огулом обвинять в сервилизме деятелей диаспоры, якобы готовых, по латинскому афоризму,
"ради самой жизни терять смысл жизни". Поверхностное игнорирование созданной
историей обстановки представлялось С. Дубнову "внутренней ассимиляцией"; сионистов
типа Нордау он называл "условными националистами". В краткой формуле резюмировал он
разницу между тремя главными течениями в еврействе: ассимиляторы считают евреев
нацией прошлого, политические сионисты -(105) нацией будущего, а приверженцы
"духовного национализма" сверх того и нацией настоящего. Редактор "Восхода", не
разделявший взглядов своего многолетнего сотрудника, снабдил его статью, как это бывало
уже не раз, осуждающим примечанием.
Русско-еврейская журналистика переживала во второй половине девяностых годов период
оживления. "Восход" перешел в руки группы молодых литераторов, по большей части
национально настроенных. Возник еще один орган - "Будущность", пытавшийся отражать в
одинаковой мере различные течения еврейской общественности. С. Дубнов, уступая
настоятельным просьбам, написал для нового журнала статью "О смене направлений в
русско-еврейской журналистике", подводящую итоги сорокалетней эпохе. В статье
изображен был процесс развития и углубления идей просвещения и равноправия, вплоть до
той поры, когда эти идеи нашли завершение в гуманитарно-национальном синтезе.
Основные тезисы статьи легли в основу публичной лекции; они долго потом обсуждались на
дискуссионных собраниях. Эти споры, иногда принимавшие резкую форму, крайне огорчали
старика Абрамовича, не любившего полемики. Подчеркивая свою нейтральность и
"беспартийность", он упрямо повторял: "я не ассимилятор и не националист, а просто
еврей". Этот идейный индифферентизм казался непонятным автору "Писем", захваченному
борьбой на два фронта. Спор с сионистами велся преимущественно в печати. На публичных
собраниях чаще раздавались возражения иного рода: люди, тесно связанные с русской культурой
и общественностью, упрекали докладчика в стремлении к отрыву евреев от
окружающей среды. Отвечая им с большой горячностью, апостол "духовного национализма"
сражался, сам того не замечая, с тем юношей-энтузиастом, который в былые дни,
зачитываясь Боклем, объявлял себя космополитом.
К концу посвященного публицистике года писатель затосковал по исторической работе.
Большой радостью был для него изданный петербургской историко-этнографической
комиссией сборник, содержавший много ценного материала. Председатель комиссии М.
Винавер, недавно выдвинувшийся даровитый юрист и общественный деятель, посылая
историку эту книгу, указывал, что толчок к собиранию материалов дала статья "Об изучении
(106) истории", напечатанная в "Восходе" восемь лет назад. Редакция сборника заявляла во
вступлении, что прикоснувшись через изучение исторических документов "к матери-земле",
молодые интеллигенты "обрели ту устойчивость, то моральное удовлетворение, которое
придает жизни неисчерпаемую ценность". С. Дубнов был взволнован этими признаниями.
"Они оправдали - пишет он - мой давнишний призыв к интеллигенции приобщиться к
народу через изучение истории; я почувствовал рост новой народной интеллигенции, с
которой мне суждено будет вскоре вместе работать и в литературе, и в общественных
учреждениях".
В ноябре 1899 года американское издательство Функ и Вогнолс предложило С. Дубнову
принять участие в анкете об исторической роли творца христианства. Писатель изложил в
своем ответе концепцию, возникшую из аналогии с ранним хасидизмом. Он утверждал, что
исследование деятельности Бешта дает ключ к пониманию учения Христа. Оба они - Иисус
из Назарета и Израиль Бешт из Подолии - восставали против религиозного ригоризма и
формализма, оба обращались с проповедью к простому человеку и ставили веру выше закона.
Иисус говорил современникам, обуреваемым политическими страстями, о "царстве Божием
внутри нас"; Бешт внушал своим единоверцам, удрученным крахом саббатианского
движения, что подвергающийся гонениям "голутный" еврей может обрести душевное
блаженство через общение с Богом. С. Дубнов высказывал убеждение, что в иной
исторической обстановке "Иисус остался бы таким же творцом религиозного пиетизма
внутри еврейства, каким потом стал Бешт... Но учение Иисуса вышло за пределы еврейства и
впоследствии смешалось с чуждыми языческими элементами". Евреи, боровшиеся за
сохранение наций, не приняли этого учения: зелоты не хотели отречься от политической
борьбы, а фарисеи - от национальной дисциплины.
Спустя два года писателю пришлось по просьбе инициаторов анкеты дать ответ на вопрос об
отношении современных евреев к личности Христа. Он подтвердил еще раз, что считает
Иисуса еврейским пророком, который проповедовал свое учение соплеменникам, в то время
как Павел пытался воздействовать на язычников. Передовая еврейская интеллигенция -
утверждал он - видит в Иисусе одного из лучших сынов народа, глашатая любви (107) и
всепрощения. Но трудно требовать исторического объективизма от массового еврея, который
не в состоянии забыть, что предки его в течение ряда столетий были жертвами жестоких
расправ, совершавшихся во имя Христа.
Зиму 1899-1900 г. С. Дубнов провел в работе над большой монографией "Внутренняя жизнь
евреев в Польше и Литве в 16-ом веке". Он хотел на основании первоисточников (раввинские
респонсы и кагальные пинкосы) дать картину еврейского быта в век наибольшего расцвета
польско-литовского центра. Долгие часы проводил он среди старинных фолиантов, извлекая
крупицы былой жизни из запутанной казуистики раввинских постановлений и из
патетических синагогальных проповедей. Эту работу, дававшую писателю большое
удовлетворение, вскоре пришлось прервать: на очереди было новое издание "Всеобщей
истории евреев". Автор к прежним двум томам решил прибавить третий, посвященный
библейскому периоду и составленный на основании новейших достижений библейской
науки.
Запись в дневнике, сделанная в феврале 1900 г., говорит о будущих планах: "Сегодня, сидя в
парке на солнышке с Идой, я грезил о будущей деятельности. Вот мои мечты. В 1900-1901 г.
- издать переработанную "Всеобщую историю евреев"..., в 1902 г. - "Историю хасидизма",
в 1903-1904 г. - собрание моих критических статей, в 1905 г. - избранные исторические
монографии, а в 1906 г., когда исполнится 25 лет моей литературной деятельности,
приступить к "Истории русских евреев". Последнему труду должно быть посвящено второе
25-летие моей деятельности. В том же 1906 году мы поселимся в каком-нибудь уголке
Полесья, в домике с садом и огородом. Там я буду полдня заниматься своим историческим
трудом, а полдня физической работой и сельским хозяйством. Прожить остаток жизни с
Природой и Историей, на ниве Божьей и на высях творчества - вот единственное мое
желание".
Мечта о работе на лоне природы не покидала писателя: заметки для библейского тома
"Истории" писались в парке, на обсаженном кипарисами холме. Летом, в любимом уголке
Полесья С. Дубнов усердно работал за сбитым из досок столом, у окна, выходившего на
широкую зеленую лужайку, а по вечерам, во время прогулок с хозяином дома М. Каганом и с
Ахад-Гаамом, (108) тоже проводившим лето в полесской глуши, делился с ними мыслями о
новейших методах исследованиях Библии. Результатом работы был новый том "Истории",
появившийся в конце 1900 г.
Новогодняя запись 1901 года рождена тревожными размышлениями. Она гласит: "Мы
вступаем в ХХ-е столетие. Что даст оно нам, человечеству и особенно еврейству? Судя по
истории последних десятилетий отошедшего века, можно думать, что человечество идет к
новому средневековью, к ужасам войны и национальной борьбы, к поруганию высших
этических принципов в политике и частной жизни. Но не хочется верить в такое обобщение.
Нынешняя отвратительная реакция должна вызвать контр-реакцию. 18-ый век был веком
умственных переворотов, 19-ый - веком политических революций и научно-технического
прогресса, 20-ый век должен вызвать революцию нравственную. Должен совершиться
этический переворот в сознании большинства, испорченного ростом материальной культуры
насчет духовной".
Напряженная кабинетная работа помешала писателю пристальнее всмотреться в то, что
происходило вокруг. Ставя прогнозы насчет ближайшего будущего, он проглядел рост революционного
движения. Между тем признаки общественного недовольства становились всё
более явными: зимою и весною 1901 года оно нашло исход в массовых студенческих
демонстрациях и забастовках. Ответом сверху были яростные полицейские репрессии и
преследование независимой печати. В еврейских кругах параллельно с революционными
настроениями усиливались национальные. В Одессе, считавшейся одним из крупнейших
еврейских центров, стал очевидным процесс расслоения интеллигенции. Недавние
теоретические дискуссии между националистами и ассимиляторами на заседаниях Общества
Просвещения привели к открытому конфликту, когда на очередь поставлен был
практический вопрос о программе еврейских народных школ, субсидировавшихся
Обществом. С. Дубнов невольно очутился в центре борьбы, разгоревшейся вокруг проблемы
национального воспитания,
В середине девяностых годов в среде членов Общества образовалась сплоченная группа,
требовавшая расширения преподавания еврейской истории, литературы и древнееврейского
языка. Целью этой группы было создание школы нового типа, носящей (109) национальный
характер. Комитет Общества по-прежнему держался принципа русской школы для еврейских
детей. В ответ на требование оппозиции он заявил, что национальное воспитание
несовместимо с общеевропейским образованием. Ожесточенная баталия разыгралась на
очередном общем собрании весной 1901 г. Огорченный резкостью полемики и нападками,
носившими личный характер, С. Дубнов тщетно пытался перенести прения на принципиальную
почву. Он возражал против разграничения между "еврейским" и
"общеобразовательным" элементом в обучении. "Ни одна живая нация - заявлял он - не
знает такого различения, ибо общечеловеческое всегда воспринимается через национальное,
и если нам недоступно преподавание на национальном языке, то мы должны, по крайней
мере, усилить в программе национальное содержание. Ведь для народа в диаспоре национальное
воспитание является суррогатом территории; школа должна быть щитом против
ассимилирующего влияния среды, а не только поставщицей "полезных знаний"; кроме
утилитарных задач она имеет моральные и духовные".
В обществе и прессе было много шума по поводу этого собрания; оно было началом той
деятельности, которую С. Дубнов назвал "культуркампфом" (борьбой в области культуры).
Сионисты и националисты, объединившись, образовали "Комитет национализации",
ставивший себе задачей борьбу за усиление национального элемента в еврейских
общественных учреждениях и прежде всего в школе. В этой организации ахад-гаамисты
составляли центр; на крайних флангах находились политические сионисты и "дубновисты".
Выступления на собраниях отнимали у писателя много времени и энергии; несмотря на это,
он своевременно закончил третью часть учебника, посвященную средним и новым векам.
Учебник этот не был допущен в школы: его содержание вызвало неудовольствие цензуры.
Автору поставлено было в вину, что он "старается выставить... заслуги евреев и умалчивает ...
о темных сторонах их деятельности, объясняющих враждебное отношение к ним народов".
Особенно возмутили цензоров-бюрократов главы, содержавшие критику мер правительства
по отношению к евреям. Цензурный запрет разрушил планы писателя; третья часть учебника,
в отличие от первых двух, осталась (110) внешкольным пособием, и лишь немногие учителя
пользовались ею тайком от начальства.
К практическим неудачам С. Дубнов привык относиться стоически; гораздо больше
угнетала его мысль, что случайные работы отодвигают в неопределенное будущее давно
задуманный большой труд. Тем не менее он не считал себя вправе отказываться от попыток
популяризации еврейской истории. Когда в Америке начала выходить Еврейская
Энциклопедия на английском языке, он счел своим долгом помочь новому изданию и в
течение ряда лет выполнял обязанности редактора-консультанта.
Летом 1901 г. Дубновы покинули пыльную Базарную улицу и поселились в тихом
приморском переулке, в уединенном домике с садом; сквозь зелень смутно просвечивала
синева моря. Измученный усиленной работой и городской сутолокой, писатель, приведя в
порядок библиотеку и архив, уехал в Полесье, а оттуда - в родной город. Сразу почувствовал
он, как изменилась за последние годы сонная еврейская провинция: всюду кипели политические
споры; приезжий гость осаждался посетителями, жаждавшими обмена мыслей.
Перемены в семейной обстановке были менее ощутительны; но скромный домик, в котором
жила семья, казалось, еще больше съежился и врос в землю. Мать сильно кашляла и была
грустна; невеселы были и молчаливые стареющие сестры. За самоваром велись тихие беседы
о семейной нужде и заботах, об умерших и живых родственниках. Когда сын прощался с
матерью, старушка горько плакала, словно чувствовала, что это последнее свидание. Она
вскоре умерла от той же болезни, которая свела в могил
...Закладка в соц.сетях
