Жанр: Фантастика
Трилогия Бартимеуса 2. Глаз голема
...ть сколько моей душе угодно. Захочу побродить среди цветов и деревьев - пожалуйста.
Захочу поймать какого-нибудь старикашку и зашвырнуть его на середину реки - нет проблем! Мир
взывает ко мне: "Вперед, Гонорий! Делай все, что тебе нравится!" Так вот, бес: это и называется
свободой. Так или нет?
Говоря это, он сделал угрожающее движение в мою сторону. Его пальцы судорожно скрючились,
а в пустых глазницах под маской внезапно вспыхнули убийственные багровые огоньки. Я поспешно
отпрыгнул назад. Мгновением позже багровые огоньки слегка угасли, и скелет вновь принялся весело
приплясывать.
- Взгляни на этот закат! - вздохнул он, словно говоря сам с собой. - Прямо как кровь с
плавленым сыром.
- Восхитительный образ, - согласился я.
Несомненно, бесы были правы. Африт совершенно безумен. Но, безумен он или нет, кое-что все
еще оставалось для меня непонятным.
- Прошу прощения, господин Скелет, - сказал я, - но я - всего лишь скромный бес
ограниченных умственных способностей и надеюсь, что вы меня просветите. Вы до сих пор
повинуетесь чьему-то приказу?
Длинный, загибающийся ноготь указал на золотую маску.
- Видишь его? - спросил скелет; его голос теперь был полон меланхолии. - Это все он
виноват. На последнем издыхании он приковал меня к этим костям. Поручил мне вечно защищать их и
оберегать его имущество в придачу. Большая часть его имущества у меня здесь.
Он развернулся и продемонстрировал современный рюкзак, совершенно неуместно смотрящийся
на его спине.
- И еще, - добавил он, - уничтожать всех, кто вторгнется в его гробницу. Слушай, ведь десять
из двенадцати - это не так уж мало, а? Я старался как мог, но мне все-таки не по себе из-за того, что
двое ушли.
- Десять из двенадцати - это очень неплохо, - утешил его бес. - Вряд ли кому-то удалось бы
добиться большего. А те двое, видно, были крепкие орешки, а?
Багровые огоньки вспыхнули снова; я услышал из-под маски скрежет зубов.
- Один, кажется, был мужчина. Я его не разглядел. Он был трус: сбежал, пока его товарищи
сражались. А вот другая... Проворная маленькая плутовка. С каким удовольствием я бы стиснул ее
белую шейку в своих пальцах! Но - можешь себе представить? Такая юная - и такая хитрая! У нее
при себе было чистейшее серебро. Гонорий потянулся, чтобы ее погладить, а она так его огрела, что его
бедные старые косточки до сих пор ноют.
- Стыд и позор! - Бес печально покачал головой. - И держу пари, что она вам даже имени
своего не сказала.
- Она-то не сказала, но я все равно его подслушал - и почти поймал ее, почти поймал!
Скелет слегка задергался от ярости.
- Китти ее зовут, котеночек, значит. И умрет она как котенок, когда я ее найду. Но я не
тороплюсь. Времени у меня предостаточно. Мой хозяин мертв, а я все еще повинуюсь его приказам,
стерегу его старые кости. Я просто ношу их с собой, только и всего. Могу пойти куда хочу, сожрать
любого беса, какого захочу. Особенно, - багровые глаза сверкнули, - особенно болтливого,
самоуверенного беса.
- Угу, - бес кивнул, не раскрывая рта.
- А знаешь, что самое лучшее? - Скелет снова сделал пируэт (я увидел, как джинны на соседней
крыше нырнули за трубу) и пригнулся к моему уху: - Мне совершенно не больно!
- Умм? - Я все еще не раскрывал рта, но попытался при этом изобразить живейший интерес.
- Да, вот именно! Абсолютно не больно. Именно это я и говорю каждому духу, которого
встречаю по дороге. Вот эти двое, - он указал на других бесов, которые к тому времени набрались
храбрости и отползли к противоположному краю крыши, - эти двое слышали все это уже несколько
раз. И ты, не менее уродливый, чем они, удостоился чести выслушать меня. Мне просто хочется
поделиться своей радостью. Эти кости защищают мою сущность: мне нет нужды создавать свою
собственную, уязвимую форму. Я уютно угнездился внутри, как птенец в гнездышке. Таким образом,
мы с моим хозяином объединились ко взаимной выгоде. Я повинуюсь его приказам, но при этом могу
делать что хочу, радостно и без боли. Понятия не имею, почему до этого никто не додумался раньше.
Бес нарушил свой обет молчания:
- Есть одна мысль. Возможно, потому, что для этого волшебнику требуется умереть? -
предположил я. - Большинство волшебников не согласятся принести подобную жертву. Они будут не
против, если наша сущность усохнет от служения им, - напротив, они скорее были бы только за,
поскольку это концентрирует наше сознание. И к тому же они, разумеется, не хотят, чтобы мы бродили
повсюду и творили, что нам заблагорассудится, верно?
Золотая маска уставилась на меня.
- Ты - весьма дерзкий бес, - проговорила она наконец. - Я съем тебя следующим, поскольку
моя сущность нуждается в некоторой подпитке.* [Можете судить, насколько низко пал Гонорий, хотя
бы по тому, что он явно не потрудился проверить все планы. В противном случае он бы сразу увидел,
что я был бесом только на первых трех планах. На прочих же я оставался Бартимеусом во всем своем
блеске и величии.] И тем не менее то, что ты говоришь, разумно. Воистину, я уникален. Некогда я был
несчастен, много лет я томился в заточении во тьме гробницы Глэдстоуна. Теперь же я счастливейший
из афритов. Отныне я стану странствовать по миру, в свое удовольствие мстя людям и духам. Быть
может, в один прекрасный день, когда моя мстительность насытится, я возвращусь в Иное Место - но
не теперь!
Он внезапно ринулся на меня. Я кувырнулся назад, держась вне пределов его досягаемости, и
приземлился задом на парапет.
- Так тебя, значит, не волнует, что ты потерял посох? - поспешно осведомился я, отчаянно
подавая хвостом знаки джиннам на соседней крыше.
Пришло время положить конец Гонорию с его манией величия.* [Надо сказать, что его бредовые
речи странным образом были небезынтересны. С незапамятных времен все мы, от могущественнейшего
марида и до последнего беса, сталкиваемся с двумя проблемами: повиновения и боли. Мы вынуждены
повиноваться волшебникам, и это причиняет нам боль. Благодаря приказу Глэдстоуна Гонорий, похоже,
сумел разрешить эту ключевую проблему. Но в процессе утратил рассудок. Кто же в здравом уме
предпочтет оставаться на Земле, вместо того чтобы вернуться домой?] Краем глаза я увидел, как
орангутан почесал подмышку. То ли это был такой хитрый сигнал, сулящий быструю помощь, то ли он
просто не обратил на меня внимания.
- Посох... - Глаза скелета сверкнули. - Да, меня слегка мучает совесть. Впрочем, какая
разница? Он, должно быть, у девчонки Китти. Она в Лондоне. Рано или поздно я ее найду.
Он оживился:
- Да, а когда в моих руках окажется посох кто знает, что только я не смогу совершить? Ну,
постой смирно, дай я тебя сожру.
Он небрежно протянул руку, явно не ожидая дальнейшего сопротивления. Видимо, прочие бесы
смирно сидели и ждали своей участи - они вообще не особо решительные ребята. Однако Бартимеус
был из другого теста, и Гонорию предстояло в этом убедиться. Я прошмыгнул между протянутых рук,
подпрыгнул и перемахнул через жуткую белую голову, сорвав по пути посмертную маску.* [Тут очень
пригодились шесть бесовских пальцев: каждый из них снабжен присоской.]
Маска снялась без труда - она держалась всего на нескольких прядях грязных седых волос
скелета. Гонорий изумленно вскрикнул и развернулся, продемонстрировав мне свой осклабившийся
череп.
- А ну, верни!
В ответ бес поскакал прочь по крыше.
- Зачем она тебе? - крикнул я через плечо. - Она принадлежала твоему хозяину, а твой хозяин
мертв. О-о, а зубки у него были крепкие, а? Вон, взять хотя бы тот, что болтается на ниточке!
- Верни мне мое лицо!
- Что? Лицо?! Это нездоровые речи для африта. Ой, уронил! Экий я неуклюжий!
С этими словами я изо всех сил запустил маску вдаль, как золотую летающую тарелку. Она
вылетела за пределы крыши и исчезла из виду.
Скелет взревел от ярости и один за другим стремительно выпустил три Взрыва, опалив воздух
рядом со мной. Бес поскользнулся, подпрыгнул, увернулся, подпрыгнул, увернулся, перемахнул через
парапет и прилип всеми своими присосками к ближайшему окну.
С этой выгодной позиции я снова замахал двум джиннам, прячущимся за трубой, и свистнул так
пронзительно, как только мог. Очевидно, Гонориево умение кидаться Взрывами и было причиной их
робости - но теперь я с радостью увидел, как долговязая птица двинулась в мою сторону, а за ней
нехотя поплелся и орангутан.
Я слышал, как скелет вскочил на парапет надо мной и вытянул шею, разыскивая меня. Его зубы
щелкали и разгневанно скрежетали. Я распластался по стеклу. Как теперь убедился Гонорий, одним из
существенных недостатков его пребывания в костях было то, что он не мог менять облик. Любой
уважающий себя африт тотчас же отрастил бы крылья, спикировал вниз и нашел меня, но никакой
подходящей крыши пониже поблизости не наблюдалось, и африт зашел в тупик. Несомненно, он
обдумывал свой следующий шаг.
А тем временем я, Бартимеус, сделал свой ход. Крайне осторожно я пополз в сторону по окну, по
стеночке и обогнул угол здания. Там я проворно всполз наверх и заглянул на крышу. Скелет попрежнему
стоял, перегнувшись через парапет. Сзади он выглядел куда менее угрожающе: брюки были
подраны, разошлись по швам и так угрожающе сползли, что мне представилась возможность лицезреть
его копчик.
Если он еще немножко постоит в этой позе...
Бес выпрыгнул на крышу и обернулся горгульей, которая на цыпочках двинулась вперед,
выставив вперед обе руки.
Но тут мой блестящий план был разрушен появлением птицы и орангутана (который теперь
обзавелся оранжевыми крыльями). Они спустились с неба прямо перед носом у скелета. Каждый
направил на него магическую атаку - Взрыв и Инферно, если быть точным. Двойной удар отшвырнул
скелет от пропасти. С присущим мне проворством я изменил свой план атаки и присоединился к
нападающим, избрав, для разнообразия, Судороги. Мерцающие чернильные ленты окутали скелет,
пытаясь разбить его на куски, - но тщетно. Скелет сказал слово, топнул ногой, и останки всех трех
заклинаний осыпались с него, скукожились и исчезли.
Птица, орангутан и горгулья немного отступили назад. Мы предвидели, что сейчас станет жарко.
Череп Глэдстоуна со скрипом повернулся в мою сторону.
- Как ты думаешь, отчего мой хозяин именно мне предоставил честь вселиться в его кости? Я -
Гонорий, африт девятого уровня, неуязвимый для магии простых джиннов. А теперь - оставьте меня в
покое!
Из пальцев скелета вырвались зеленые силовые дуги. Горгулья спрыгнула с крыши, чтобы
увернуться от них, в то время как птица и орангутан камнем рухнули вниз с того места, где парили.
Скелет одним прыжком перемахнул на более низкую крышу и поскакал своей дорогой. Трое
джиннов ненадолго зависли в воздухе, чтобы посовещаться.
- Что-то не нравятся мне эти игры, - сказал орангутан.
- Да и мне тоже, - сказала птица. - Слыхали? Неуязвимый он! Помню, как-то раз, в древнем
Сиаме, был один царский африт...
- Он уязвим для серебра, - возразила горгулья. - Он мне сам сказал.
- Ну и что, мы для серебра тоже уязвимы, - ответил орангутан. - У меня от него вся шерсть
облезет!
- Ну, нам же не обязательно к нему прикасаться, верно? Пошли.
Мы стремительно опустились на оживленную улицу внизу. Не обошлось без инцидентов:
увидевший нас водитель грузовика крутанул руль и вылетел на тротуар. Нехорошо, конечно, но могло
бы быть и хуже.* [Грузовик, который вез куда-то дыни, врезался в стеклянную витрину рыбного
магазина, и на мостовую хлынул водопад битых стекол и палтуса. Задняя стенка кузова откинулась, и
дыни посыпались на улицу, где, следуя естественному уклону почвы, покатились дальше, набирая
скорость. Несколько велосипедов перевернулось или влетело в канаву, пока наконец путь дынь не
завершился в витрине посудного магазина у подножия холма. Те немногие пешеходы, которым удалось
увернуться от снарядов, были впоследствии сбиты с ног оравой помоечных котов, устремившихся к
рыбному магазину.]
Мой коллега негодующе приостановился в воздухе.
- Что это с ним такое? Он что, орангутана никогда не видел?
- Крылатого - вряд ли. Может, станем на первом плане голубями? Так, выломайте-ка мне три
прута из этой решетки. Она ведь не железная, верно? Вот и хорошо. Теперь надо найти ювелирный
магазин.
Обойдя окрестные магазинчики, мы обнаружили даже кое-что получше: настоящую ювелирную
мастерскую, в витрине которой красовалась целая коллекция любовно подобранных серебряных
кружек, кувшинов, спортивных кубков и памятных табличек. Птица с орангутаном, сумевшие
раздобыть три длинных металлических прута, старались держаться от витрины подальше: аура серебра
леденила наши сущности даже с другой стороны улицы. Однако горгулье медлить было некогда. Я
схватил один из прутьев, стиснул зубы и высадил стекло.* [Представьте себе, каково подойти вплотную
к бушующему пламени, - вот примерно так же действовало на меня серебро, с той разницей, что
серебро - обжигающе холодное.] Потом проворно подцепил прутом большую пивную кружку и
отбежал назад, не обращая внимания на жалобные крики, которые донеслись из магазина.
Видали? И я помахал кружкой перед носом у моих ошарашенных спутников. Вот вам и копье.
Теперь нужно еще два.
У нас ушло двадцать минут на бреющем полете на то, чтобы снова разыскать скелет. На самом
деле не так уж это было сложно: мы просто летели туда, откуда доносились вопли. Видимо, Гонорий
заново открыл для себя удовольствие наводить ужас на людей и теперь разгуливал по Набережной,
раскачиваясь на фонарях и внезапно выныривая из-за парапета, чем до смерти пугал случайных
прохожих. Довольно безобидное занятие, но мы получили приказ, а значит, необходимо было
действовать.
У каждого из нас было при себе импровизированное копье с серебряным предметом. У птицы на
конце металлического прута болтался кубок за метание дротиков, орангутанг же, который в течение
нескольких минут безуспешно пытался уравновесить на конце прута большое блюдо, в конце концов
ограничился подставочкой для тостов. Я наспех выдал им кое-какие наставления по части тактики, и мы
принялись подбираться к скелету на манер трех пастушьих собак, загоняющих непослушного барана.
Птица летела вдоль Набережной с юга, орангутан заходил с севера, а я подкрадывался из глубины
квартала. И наконец мы загнали его в угол в районе Иглы Клеопатры.* [Игла Клеопатры - это
пятнадцатиметровый египетский обелиск, тянет на сто восемьдесят с гаком тонн и к Клеопатре ровным
счетом никакого отношения не имеет. Кому и знать, как не мне, - это ведь я был одним из тех
тружеников, что воздвигли его для Тутмоса III в 1475 году до н. э. Я точно помню, как мы втыкали его в
песок в Гелиополисе, и потому был немало изумлен, увидев его в Лондоне три с половиной тыщи лет
спустя. Думаю, его кто-то свистнул. И что за люди пошли - буквально ничего без присмотра оставить
нельзя!]
Раньше всех Гонорий увидел птицу. Еще один испепеляющий заряд вылетел из его руки, прошел
между голенастыми ногами птицы и обратил во прах общественный туалет. Тем временем орангутан
подлетел вплотную и ткнул между лопаток Глэдстоуна подставочкой для тостов. Сноп зеленоватых
искр, запах горящей ткани; скелет подпрыгнул, как ужаленный, и с пронзительным воплем рухнул
наземь. Он шарахнулся в сторону проезжей части, чудом разминувшись с моей пивной кружкой.
- Ах вы, предатели!
Следующий снаряд Гонория просвистел у самого уха горгульи. Но пока он старался не упускать
из виду мою ускользающую фигуру, птица подобралась поближе и пощекотала его костлявую ногу
кубком за метание дротиков. Когда он стремительно развернулся навстречу новой опасности, за дело
опять взялась подставочка для тостов. И так оно и шло. Сколько ни крутился, как ни вертелся скелет, то
один, то другой серебряный предмет все время оказывался у него за спиной. Вскоре он, вместо того
чтобы метать снаряды прицельно, принялся палить в белый свет как в копеечку, да и силы в них той
уже не стало - он теперь стремился не наступать и нападать, а уйти подобру-поздорову. Бранясь и
подвывая, он отступал через Набережную, подходя все ближе и ближе к парапету.
Мы трое сжимали кольцо, хотя и весьма осторожно. Я все никак не мог понять что же тут кажется
мне таким непривычным. Но наконец понял: я снова принимал участие в охоте, только на этот раз я был
охотником. Обычно охотились за мной.
Через несколько минут мы прижали скелет к подножию обелиска. Он лихорадочно вертел черепом
из стороны в сторону, багровые огоньки так и сверкали в поисках пути к отступлению.
- Гонорий, - сказал я, - это твой последний шанс. Мы понимаем, как несладко тебе пришлось.
Если ты не можешь по своей воле дематериализоваться из этих костей, наверняка кто-нибудь из
современных волшебников сумеет освободить тебя от наложенного заклятия. Сдавайся, и я попрошу
своего хозяина отыскать соответствующее заклинание.
Скелет издал скрежещущий возглас, исполненный презрения.
- Хозяина, говоришь, попросишь? Как будто это так просто! Можно подумать, вы с ним прямо на
дружеской ноге! Оч-чень сомневаюсь. Все, все вы подчиняетесь прихотям своих хозяев-людей, один
только я свободен!
- Да ведь ты же заточен в вонючем мешке костей, возразил я. - Посмотри на себя! Ты не
способен даже обернуться птицей или рыбой, чтобы ускользнуть.
- Я в лучшем положении, нежели ты! - огрызнулся скелет. - Сколько уже лет вы на них
пашете? Сколько вы ни меняйте облик, факт остается фактом: ты - раб, и все вы рабы, скованные
кандалами и действующие под страхом наказания. Ах, поглядите: вот я бес, вот я дьявол! Подумаешь!
Кому какое дело?
- Я, вообще-то, горгулья, - буркнул я. Но не слишком громко: в целом-то он был прав.
- Да если бы у тебя был хоть малейший шанс, ты бы вместе со мной бродил по Лондону, где
вздумается, и учил этих волшебничков уму-разуму. Лицемер! Я бросаю тебе вызов!
Послышался хруст позвонков, торс развернулся, белые кости потянулись и ухватились за
гранитную колонну. Скелет Глэдстоуна крякнул, подтянулся и полез на обелиск, цепляясь за
высеченные на нем иероглифы.
Мы с моими товарищами провожали его взглядом.
- Куда это его понесло? - спросила птица. Горгулья пожала плечами.
- Все равно деваться ему некуда, - сказал я. - Он лишь оттягивает неизбежное.
Говорил я довольно злобно, потому что в словах Гонория была изрядная доля правды и сознавать
это было крайне неприятно.
- Ладно, давайте кончать с ним.
Но к тому времени, как мы полетели наверх, воздев копья, на которых мрачно поблескивали в
сгустившихся сумерках серебряные вещицы, скелет уже добрался до верха древнего обелиска.
Оказавшись на его острие, он кое-как поднялся на ноги и воздел руки, повернувшись лицом к западу и
заходящему солнцу. Закатные лучи озаряли длинные седые волосы и играли на блестящих неровностях
черепа. Потом он молча согнул ноги и изящно, ласточкой полетел в реку.
Орангутан метнул следом свое копье, но на самом деле нужды в этом уже не было.
Было время вечернего прилива, вода в Темзе стояла высоко; скелет упал в воду далеко от берега и
мгновенно ушел на дно. Он вынырнул еще раз, далеко вниз по течению: из глазниц хлестала вода,
челюсть двигалась, костлявые руки беспорядочно размахивали. Но все это по-прежнему беззвучно. А
потом он исчез.
Быть может, его унесло в море, быть может, он ушел в ил на дне Темзы. Нам с берега было не
видно. Главное, что больше африта Гонория, обитавшего в костях Глэдстоуна, никто не видел.
КИТТИ
35
Китти не плакала.
Если годы, проведенные в Сопротивлении, ее чему и научили, так это сдерживать свои эмоции.
Плакать сейчас не имело смысла. Катастрофа была столь гигантской и сокрушительной, что нормальная
человеческая реакция тут сделалась неуместной. Ни во время отчаянного бегства из аббатства, ни сразу
после него, когда Китти наконец остановилась на пустынной площади в миле оттуда, - ни разу она не
позволила себе размякнуть и опуститься до жалости к себе.
Страх гнал ее дальше - девушка все никак не могла поверить, что ей удалось ускользнуть от
демона. На каждом углу она, в соответствии с принятыми в Сопротивлении правилами,
останавливалась, выжидала тридцать секунд, потом оглядывалась в ту сторону, откуда пришла. Но
каждый раз не обнаруживала никаких признаков погони: только спящие кварталы, тусклые фонари,
безмолвные аллеи. Казалось, городу все равно, есть она или нет. С неба смотрели бесстрастные звезды и
равнодушная луна. В ночи никого не было, даже следящих шаров было не видать.
Ее ноги чуть слышно ступали по мостовой. Она трусила по улице, стараясь держаться в тени.
Звуков до нее доносилось немного: раз по соседней улице проехала машина, раз где-то взвыла
сигнализация, раз где-то тоненько заплакал младенец.
В левой руке Китти по-прежнему держала посох.
Поначалу она ненадолго спряталась в полуразрушенном подвале жилого квартала, откуда еще
видны были башни аббатства. Она едва не оставила посох там, под грудой мусора. Однако, хотя посох
был совершенно бесполезен - благодетель ведь сказал, что он годится лишь на то, чтобы отпугивать
насекомых, - это была единственная вещь, которую Китти унесла с собой из всего этого кошмара. И
расстаться с нею она не смогла.
В подвале она несколько минут передохнула, но спать было никак нельзя. К рассвету весь центр
Лондона будет кишеть полицией. Оставаться тут смертельно опасно. Кроме того, Китти боялась
закрыть глаза - она страшилась того, что может увидеть.
В самые глухие послеполуночные часы Китти пробиралась на восток вдоль Темзы, пока не дошла
до Саутуоркского моста. Это была наиболее опасная часть всего путешествия: мост был открытым
местом, и всякий, переходящий его, оказывался на виду, а тем более она со своим посохом. От Стенли
Китти знала, что все волшебные предметы излучают сияние, бросающееся в глаза каждому, кто
способен это видеть, и Китти подозревала, что демоны могут заметить ее издалека. Поэтому она долго
выжидала, прячась в кустах у моста, набираясь храбрости, а потом стремительно перебежала на другую
сторону.
Когда небо над городом начало бледнеть, Китти миновала невысокую арку и вошла во двор
заброшенных конюшен, где находилась их кладовка с оружием. Это было единственное подходящее
укрытие, которое она знала, а укрыться было необходимо. Китти спотыкалась от усталости, и, хуже
того, ей начало мерещиться всякое как будто кто-то подкрадывается сзади и тому подобные ужасы - и
сердце у нее то и дело подпрыгивало. В магазин ходить нельзя, это ясно - теперь, когда мистер
Пеннифезер лежит у стены склепа (как живо она это себе представляла!), где его вот-вот обнаружат
власти. К себе на съемную квартиру тоже идти неразумно (тут Китти усилием воли заставила себя
вернуться к насущным проблемам): волшебники, которые обыскивают магазин, наверняка узнают о ней
и заявятся и туда тоже.
Китти вслепую нашарила в тайнике ключ, вслепую повернула его в замке. Не останавливаясь,
чтобы включить свет, на ощупь нашла дорогу в извилистых коридорах и оказалась в дальнем подвале,
где капало с потолка в переполненное ведро. Там она бросила посох наземь, растянулась рядом с ним на
бетонном полу и уснула.
Она проснулась в кромешной тьме и довольно долго лежала, окоченевшая и продрогшая. Потом
встала, нащупала выключатель и включила лампочку под потолком. В кладовке все было точно так же,
как и накануне - когда здесь вместе с ней были и остальные. Когда Ник отрабатывал боевые приемы, а
Фред со Стенли метали диски. Китти разглядела дырку в балке, где застрял диск Фреда. Ну, и что толку
от всех этих упражнений?
Девушка села на поленницу и вперила взгляд в противоположную стенку, безвольно уронив руки
на колени. В мозгах прояснилось, только голова слегка кружилась от голода. Китти глубоко вдохнула,
выдохнула и попыталась сосредоточиться на том, что нужно делать теперь. Это было непросто: ведь вся
ее жизнь пошла насмарку.
Более трех лет все ее помыслы занимало Сопротивление, Сопротивлению она отдавала все свои
силы... А теперь, за одну-единственную ночь, все это оказалось сметено, словно потопом. Конечно,
Сопротивление и в лучшие свои времена было довольно шатким сооружением: они то и дело ссорились
и спорили из-за того, как им следует действовать, а за последние месяцы разногласия сделались еще
сильнее. Но теперь не осталось вообще ничего. Ее товарищи погибли, а вместе с ними погибли и их
общие идеалы.
Да и были ли они вообще, эти общие идеалы? То, что произошло в аббатстве, изменило не только
ее будущее - оно еще и преобразило ее представление о прошлом. Теперь тщетность всего их
предприятия представлялась ей очевидной. Тщетность и, вдобавок, несерьезность. Вспоминая мистера
Пеннифезера, она теперь видела не стойкого, убежденного вождя, за которым она шла так долго, а
ухмыляющегося воришку, краснолицего и потного, роющегося в отвратительных лохмотьях в поисках
дурных и опасных вещей.
Чего они вообще надеялись добиться? Чем могли бы им помочь эти артефакты? Разве можно было
остановить волшебников хотя бы этим хрустальным шаром? Нет, конечно. Все это время они
обманывали самих себя. Сопротивление было не более чем блохой, кусающей мастиффа за ухо: взмах
лапы - и все.
Китти достала из кармана серебряную подвеску и тупо уставилась на нее. Дар бабушки Гирнек
спас ее. Ей просто повезло, что она вообще выжила.
В глубине души Китти давно знала, что организация умирает, но обнаружить, что задавить ее
было так просто, все равно стало для нее шоком. Один-единственный демон - и вся их хваленая
сопротивляемость ничем им не помогла. Все их отважные речи, мудрые советы мистера Хопкинса,
похвальбы Фреда, рассуждения Ника - все оказалось впустую. Китти теперь с трудом могла
припомнить их аргументы: события в гробнице начисто стерли более ранние воспоминания.
Ник! Демон сказал (его слова Китти вспомнила без труда!), что убил десять из двенадцати
непрошеных гостей. Если учесть те, давние жертвы, получается, что Ник тоже выжил! Девушка криво
усмехнулась: он слинял так быстро, что она даже не заметила, как он исчез. Ему даже в голову не
пришло помочь Фреду, Энн или мистеру Пен
...Закладка в соц.сетях
