Жанр: Фантастика
Герои умирают 1. Герои умирают
...держивали у нее на спине маленький пакетик
из промасленной бумаги. Крыса проскочила меж сапог смотрителя. Содрогнувшись, он
топнул на нее, но она увернулась от его ноги и исчезла в переулке за ближайшей
конюшней.
Потом остановилась, словно раздумывая, куда идти. Она села на задние лапы и
потерла морду передними - точь-в-точь как разумный человек. А впрочем, крыса не
пыталась ни думать, ни размышлять. Ее крошечный умишко был всецело занят
рефлективным желанием перегрызть эту мерзость на спине.
За нее думал Ламорак.
2
Уже перед самой зарей Шенна поцеловала его на прощание. Она собиралась
погрузить токали на речную баржу группами по четыре-пять человек - большее
количество она не смогла бы укрыть Плащом. Как жаль, сказал Ламорак, что он не может
быть с ней: его место на улице, он должен помогать ей и защищать ее, вот если б только
не нога... Она кивнула и потрепала его по щеке.
А когда она отвернулась и полезла вверх по лестнице, ведущей на улицу, ее лицо
вновь стало полубезумным от волнения. Таким оно было, когда накануне вечером исчез
Кейн.
От этого взгляда Ламорака тошнило; он знал, что теряет ее. Она видела их с Кейном,
когда они сидели рядом, сравнивала их, и Ламорак каким-то образом оказался лишним.
Опять двадцать пять! Он не понимал этого, просто не понимал. С какой стати женщине -
да кому угодно - выбирать тощего мрачного убийцу Кейна, пренебрегая блестящими
глазами и героическим прищуром Ламорака! Но все было именно так, и вчерашний
случай, этот возобновившийся кошмар, только подтвердил сию истину.
Даже теперь все толкало его на вторые роли.
Идиотка хренова!
Прошлым вечером он видел в ее глазах тревогу: она заставила его битый час сидеть
в распроклятой комнате наверху и убить кучу времени на то, чтобы понять причину
внезапного ухода Кейна. Она делала особый упор на то, что хотел сказать убийца. Этого
она не могла забыть. Что он собирался сказать? Что собирался сделать? Что, что, что,
почему, почему, как - снова и снова, до тех пор, пока у Ламорака не начали чесаться
руки.
Когда же она заткнется?
Он слишком хорошо знал, что хотел сказать Кейн, хуже того - что он хотел
сделать. И Ламорак понимал: будучи безоружным и со сломанной ногой, он мог бы
только упасть и ждать смерти - Кейна его беззащитность не остановила бы.
Помимо прочего произошедшее просто раздражало Ламорака. Ведь все было так
тщательно продумано, так засекречено - и вот, пожалуйста, явился Кейн и без малейших
улик нащупал правду. Он никогда не смог бы ничего доказать. Ни один суд в мире не
признал бы его подозрения имеющими силу. К черту суд, это было, говоря по существу,
незаконно. Однако ничто не остановило бы Кейна, ему нипочем власти, нипочем
официальная процедура - его не заботило ничто, кроме возможности нанести
сокрушительный удар кулаком.
За прошедшую ночь Ламорак многое успел передумать, сидя во впадине между
обломками над заливавшей пол водой. Это убежище устроили для него несколько токали.
А он всю ночь работал со своей ногой, призывая Силу и тщательно отслеживая отложение
кальция на переломе, соединяя вместе раздробленные концы. Он надеялся, что к
следующему появлению Кейна нога у него заживет, сможет выдержать его вес и даст ему
шанс в схватке.
Другое дело, что сражаться ему совсем не хотелось. Он понял это в одну из нечастых
минут отдыха, понял, что пытается починить сломанную жизнь точно так же, как пытался
починить сломанную ногу презираемой им некогда магией. Он никогда не понимал,
почему не сумел стать звездой к тридцати четырем годам. И в детстве, и в годы,
проведенные в училище и во фримоде, он был уверен, что в один прекрасный день его
имя встанет в один ряд с легендарными Раймондом Стори, Лин Жианом, Кайлом
Берчардтом, Джонатаном Мкембе...
Имя Хэри Майклсона тоже было в этом списке - по крайней мере так говорили.
Ламорак же не мог понять, почему карьера у Кейна процветала, в то время как его
собственная приходила в упадок. В тридцать четыре года большинство актеров уже
начинают подумывать о сворачивании дел, а Ламорак к этому возрасту обнаружил, что не
входит даже в первую сотню. Кейн был там то ли тридцать девятым, то ли сороковым, но
он-то никогда не завяжет с этим, во всяком случае, до тех пор, пока каждое его
Приключение не перестанет моментально попадать в первую десятку. Его карьера стала
самодостаточной, она держалась на прошлых успехах, вне зависимости от качества
последнего Приключения. Зрители платили бешеные деньги только ради того, чтобы
побыть Кейном, быть может, в последний раз. Кто знает, сколько он сможет выдержать?
Кто может сказать, не станет ли это Приключение последним? Кого это заботит - часто
спрашивал себя Ламорак. Другой человек в такой ситуации чувствовал бы неизбывное
разочарование и горечь. Ламорак же понял, что причиной его постоянных неудач
являются деньги - точнее, их недостаток.
У Кейна получались самые лучшие Приключения только потому, что этого ожидала
от него Студия. В него вкладывали больше сил, больше денег, больше рекламы - и он
удерживался на пике популярности. Ламораку же был нужен только один шанс, однаединственная
возможность показать Студии и зрителям свое мастерство актера.
Он ставил именно на это, именно на свой выход. Будучи актером, он формально
входил в касту профессионалов, но это временное явление. Уйдя на покой, перестав быть
Ламораком и превратившись в Карла Шанкса, он вернулся бы в касту, которой
принадлежал по рождению, - касту бизнесменов. Он мог в любой момент взять отставку,
занять должность в семейном бизнесе, фирме "СинТех", гиганте электронно-химической
промышленности, и зарабатывать в пять раз больше любого актера, будь он хоть Кейном.
Но это означало бы уход из шоу-бизнеса. А заодно признание правоты его отца,
жалкого подхалима. Правыми оказались бы и братья с матерью. Они говорили, актерская
карьера ему не светит. Это означало бы, что нужно идти на поклон к деду, старому хрычу,
который до сих пор возглавляет "СинТех", словно сидящий на золоте ветхий дракон, и
умолять его дать Карлу возможность показать себя настоящим Шанксом.
Как бы он ни презирал свою семью, это не мешало ему использовать ее связи, чтобы
надавить на Совет планирования. Совет был послушен - в конце концов, он состоял из
каких-то там толстозадых администраторов. Однако, даже получив более крупные и
частые Приключения, он все еще не мог распоряжаться рекламным бюджетом, как это
делал Кейн, пользовавшийся вниманием публики.
По иронии судьбы Ламораку сделал некое предложение именно тот человек,
который создал Кейну успех, - Артуро Коллберг.
"Сделай для меня этот пустячок, - попросил он. - Подогрей операции Пэллес Рил
в Анхане, чтобы Кейну тоже захотелось в них участвовать, и я позабочусь о тебе так, как
позаботился бы о нем. Я лично создал Кейна, а теперь от него у меня все больше
неприятностей. Я могу сделать тебя таким же крупным актером, но ты не будешь
обращаться со мной столь грубо и неуважительно. Ты сумеешь отплатить мне
послушанием, отвагой и честью..."
И если бы Кейн понял, чем на самом деле занимается Ламорак, уразумел, что он
помогает карьере Пэллес с риском для собственной жизни - да посмотри хоть на его
ногу, на то, как его едва не замучили до смерти за то, что он добавлял остроты заурядным
Приключениям, - так вот, Кейн поблагодарил бы его. Они оба поблагодарили бы его. Но
нет, вместо благодарности Пэллес носится со своими треклятыми токали и думает о муже,
а Кейн пытается убить его, вырвать из него кусок мяса. До чего же несправедливо...
Вот он, способ отыграться, отплатить им за обиду: магия. Именно она должна была
помочь ему заставить Кейна с Пэллес пожалеть об их неуважении к нему. Он умел
гораздо больше, чем они могли подозревать, и теперь намеревался использовать свои
способности, дабы раз и навсегда убедиться - все получат по заслугам и в первую
очередь он сам.
Когда же все закончится и он вернется на Землю, его карьера достигнет
головокружительных высот.
Он не мог слишком много думать об этом, постоянно фантазировать и представлять
себе, как ему будут оказывать всякие почести. Эти мысли были чересчур прилипчивыми и
отвлекали от текущих дел. Ламорак старался хранить их на самых задворках сознания, не
извлекая оттуда и не детализируя. Они маячили за каждой его идеей или поступком и
ласково нашептывали обещания.
Нашептывали, что время Кейна ушло и Ламорак по праву может занять его место.
Что Пэллес всего лишь использовала Ламорака, а ее разыгранная любовь исчезнет без
следа, стоит Шенне вернуться на Землю и войти в Приключение Кейна. Что Кейн все
время лгал; Пэллес не могла оказаться вне связи. Это было бы невероятно. Кейн не только
завидовал ее славе, восходящей в то время, как его известность падала, - нет, он пытался
уничтожить Приключение Пэллес, пытался так же старательно, как Ламорак - улучшить
его.
А последний, самый сильный, голос нашептывал сосем уж неразумный довод: все
это было затеяно против Ламорака. Кейн и Пэллес состряпали такой план, чтобы
заставить Ламорака попасть под удар, завести туда, где его можно было бы унизить,
уничтожить его последний шанс на удачу.
Все эти мысли рождали безграничное чувство справедливости - убежденность, что
он действительно все проанализировал и теперь его действия не просто необходимы, а
единственно верны.
Он начал разбираться с "проблемой Кейна", как он называл ее про себя, еще
прошлой ночью, когда они с Пэллес вернулись с совещания вдвоем. После того как
Ламорак устроился среди обломков, а Пэллес удалилась поразмыслить в одиночестве,
король Канта устроился рядом с актером и как бы невзначай стал расспрашивать его о
Кейне.
Ламорак испытал всевозрастающее удовольствие, осознав, что король пусть и
неохотно, но подозревает Кейна в том, что тот работает на Империю.
После этого уже нетрудно было усилить подозрения, замаскировав их попыткой
оправдать Кейна. Исчезновение Кейна, который, по словам Ламорака, "ничего не
объяснил, просто ушел и все", еще больше упростило ситуацию. Ламорак знал, что теперь
не только сможет уйти, сдав имперцам Пэллес и токали, но еще и сумеет повесить это все
на Кейна.
Король уже наполовину поверил ему, хотя и против воли. Заклинание, наложенное
на него Пэллес, заставляло его особенно сильно печься о ее безопасности. Любое
нападение имперцев он воспринял бы как доказательство того, что Кейн предал их.
И то, что случится утром, устранит последнее соте.
Поэтому, когда за полчаса до зари Пэллес Рил ушла с четырьмя токали, Ламорак
весь сконцентрировался на работе. При этом он чувствовал себя абсолютно правым, что
доставляло ему особое удовлетворение.
Но как найти хитроумный способ заставить Серых Котов прийти в доки, избежав
очередной вспышки бешеного темперамента Берна? Решение, найденное Ламораком, не
только отвечало этим условиям, но и несло в себе некую традиционность, метафору
"правоты" - уверенность в успехе возросла еще на одну каплю.
Крысы шныряли по складу стаями. Бумагу, масло и нож, чтобы нарезать кожаные
веревочки, он с легкостью получил от кантийцев, объяснив, что нуждается в них для
совершения целебной магии. Ничего не знавшие о настоящей магии идиоты и ухом не
повели.
Для работы Ламорак отыскал укромный уголок. Таланн же охотно охраняла дверь,
заверив, что его не побеспокоят. Понадобилось всего несколько минут, чтобы призвать
Силу, поймать подходящую крысу и послать ее в сторону Старого Города. Ламораку
пришлось оставаться в состоянии мысленного зрения и контролировать крысу, но даже
это не представляло никакой опасности. Если бы Пэллес вернулась и спросила, почему в
потоке Силы возникло волнение, Таланн и кантийцы ответили бы, что Ламорак лечит
свою ногу.
План был великолепен и прост. Неуверенность, охватившая его после того, как
крыса пересекла мост, вовсе не объяснялась сомнением в правомерности своих действий
- Ламорак просто-напросто выбирал самый короткий и безопасный путь к штабу Серых
Котов.
Подбрасывая спину, крыса бежала по Божьей дороге. Она держалась у самого края
тротуара, чтобы оставаться в тени, и уворачивалась от лошадиных копыт, сапог и кусков
кирпича. Это было гораздо легче, нежели спасаться от собак и страшных котов,
наводнявших маленькие улочки и темные переулки Старого Города. Крыса выскочила изпод
окованного сталью колеса дворянской кареты и помчалась к дворцу по Дворянской
дороге, потом взяла южнее и по Королевскому мосту перебежала на Южный берег.
Если Серых Котов не было в казарме, то они собирались в доме графа Берна,
который Ма'элКот пожаловал своему фавориту. Крыса ловко проскользнула между
железными прутьями ворот и побежала к дому. Все двери и окна были распахнуты, а
дремлющие Коты лежали тут и там, прикрыв рукой глаза.
Один из них приподнял голову. Заметив крысу, Кот удивленно вскрикнул. От его
возгласа еще несколько человек обеспокоенно подняли головы.
Крыса не видела среди них Берна. Быть может, он наверху, в спальне? Она
метнулась к лестнице. Невзирая на тяжкое похмелье, Коты быстро проснулись и радостно
загомонили, словно охотники, завидевшие лису.
В дюйме от крысиного носа в пол вонзился кинжал. Животное резко свернуло в
сторону. Внезапно в воздухе засвистели клинки; они то и дело втыкались в пол и стены, от
резных перил полетели щепки - и все это под аккомпанемент ребячливого смеха Котов.
Крыса металась туда-сюда, все еще пытаясь добраться до лестницы. Когда в
кинжальной эквилибристике возникла пауза - может быть, у Котов просто кончилось
оружие? - она вновь рванулась к нижней ступеньке. Что-то тяжелое ударило ее в
позвоночник, и спину животного пронзил холод. Задние ноги конвульсивно вздрогнули,
крыса забилась, визжа и кусая пригвоздивший ее к полу нож.
Всякий намек на разум исчез; осталось только инстинктивное отчаяние, боль
смертельной раны и жажда пометить это место до того, как наступит смерть.
Кто-то из Котов нагнулся над дохлой крысой и затуманенным взором скользнул по
пакетику из промасленной бумаги; потом разрезал удерживавшие пакетик завязки и
рассмотрел бумагу, насколько позволял серый утренний свет.
- Ну, и что это такое?
Остальные Коты сгрудились вокруг него.
Он развернул пакетик и прочитал:
Сегодня Саймон Клоунс отправит актиров вниз по течению в Терану. Они
отплывают из доков Рабочего парка.
Шляпа из серебряной сетки, закрывающая голову целиком, разрушит заклинание,
которое их скрывает.
Глаза у Кота округлились, сердце забилось быстрее.
- Где граф? - закричал он. - Кто знает, где был ночью граф Берн?
Вместо ответа со всех сторон посыпались вопросы. Что написано в письме? Кому
оно предназначается? Кто его послал?
Солдат помахал бумагой над головой.
- Кто-то снова выдал нам Саймона Клоунса. На этот раз мы не подведем! Скачите к
башне и прикажите караулу встать наготове у сетей для кораблей, И найдите графа!
Запыхавшийся паж оторвал Тоа-Сителла от завтрака и передал ему приказ
немедленно явиться к императору.
Герцог не стал спрашивать, где отыскать императора; по утрам правитель всегда
бывал в Малом бальном зале, где трудился над Великим Делом. Он всегда говорил, что
искусством лучше заниматься между зарей и полуднем, так как его Сила растет вместе с
солнцем. После полудня же работа слабеет и тянет из мастера силы, которые должна взять
у слабеющего солнца.
В Малом бальном зале Тоа-Сителл обнаружил ждущего Берна. Граф был в боевом
облачении - куртке по фигуре и штанах из саржи в алых пятнах. Его новый меч висел в
ножнах за спиной. Вопреки обычной раздражительности, свойственной Берну в это время
суток, граф выглядел отдохнувшим и готовым к работе. Блеск глаз выдавал удовольствие,
которое он обычно испытывал в предвкушении побоища.
Император стоял рядом с ним на краю котла. Глина на его алом килте засыхала и
опадала. Босой, обнаженный до пояса, как всегда во время работы, раскрасневшийся от
жара углей, с перекатывающимися под кожей мышцами, император шагнул к Тоа-Сителлу
и протянул ему руку.
- Иди сюда, мой герцог. Что ты скажешь об этом?
Он опустил на ладонь Тоа-Сителла сложенную бумагу, однако внимание его привлек
болтавшийся в затуманенном воздухе манекен, позабытый над кипящей глиной.
Это снова был Кейн; вчера Ма'элКот потратил все выкроенное на Великое Дело
время на поиски места для этого манекена в огромной скульптуре, прикидывая различные
варианты и способы, однако в конце концов вынужден был признать свое поражение.
Сейчас он, вероятно, пробовал новый способ, потому что нынешний манекен достигал
семи футов в высоту и мог сравняться со статуей самого императора.
Тоа-Сителл нахмурился. Было в этом что-то от богохульства, хотя что именно, он
сказать не мог. Неисправимый прагматик, он давно признал свое неумение оценивать
произведения искусства, однако его задело то, что Кейн за такое короткое время
полностью завладел мыслями императора.
Тоа-Сителл посмотрел на врученную ему бумагу, в которой сообщалось, что Саймон
Клоунс готовится увести актиров. Он также прочел про серебряные сети.
- Кто написал это?
- Ламорак, - напряженно сказал Берн. - Я его почерк знаю.
- Хм-м... - Герцог перевернул бумагу: на обороте было чисто; он пожал плечами.
- Похоже, вы не удивлены, Тоа-Сителл тонко улыбнулся.
- Я уже давно знаю, что до ареста Ламорак был вашим осведомителем у Саймона
Клоунса. Впрочем, мне казалось, что вы... м-м... перестарались. Сломать человеку ногу
или замучить его до смерти вряд ли означает завязать с ним тесные рабочие отношения.
Берн развел руками.
- Раньше он был полезен, а сейчас нет. Тоа-Сителл вопросительно качнул запиской.
- Сомневаюсь. Будь у меня осведомитель, я не верил бы его словам.
- Мы тоже не верим.
Похожий на далекий рокот грома голос Ма'элКота вмиг покончил с желанием
придворных дискутировать. Император положил огромные ладони им на плечи.
- Нам не ясно, какую пользу надеется извлечь из всего этого Ламорак. Приходится
признать, что это часть какого-то плана. Берн и его Серые Коты сделают вид, будто
поверили ему; они станут наблюдать за причалом и обыщут все баржи.
- А что там насчет серебряной сетки? - спросил Тоа-Сителл. - Я, кажется,
слышал что-то о таких вещах...
- М-м-да, мастер Аркадейл изредка нанимал одного механика по имени Коннос,
чтобы тот смастерил ему кое-какое оборудование для Театра правды. Последним его
произведением был костюм, целиком сделанный из серебряной сетки - она должна была
защищать одетого в этот костюм от любой магии. Работа великолепная, а Аркадейл, если
ее ошибаюсь, отблагодарил Конноса, объявив его актиром. Император тяжело вздохнул.
- Я сам считал эту вещь малополезной - каждый, кто ее наденет, будет полностью
отрезан от потока, то есть бессилен. Я судил слишком поспешно: мои чувства были
ослеплены моей Силой. Я приказал сконструировать несколько серебряных сетей для
собственных экспериментов. На данный момент одна из них находится в Донжоне у
Аркадейла, и ее может хватить на три-четыре шляпы плюс уже готовая. Мы проверим
сообщение Ламорака, как только шляпы будут готовы.
Тоа-Сителл кивнул на огромный манекен Кейна.
- А что вы хотите услышать от него? Что он думает о письме Ламорака?
Ма'элКот резко повернулся к герцогу. Лежавшая на его плече рука сжалась и
подняла придворного в воздух. Внезапная ярость исказила прекрасные черты Ма'элКота,
превратив его лицо в дьявольскую маску, глаза вспыхнули алым.
- Не знаю! - проревел он.
Тоа-Сителлу показалось, будто в уши ему вонзились ножи. Он почувствовал, как
взгляд Ма'элКота жжет ему кожу. Воздух вышел из его легких, руки и ноги ослабели, и
герцог болтался в железной руке императора, словно заяц в пасти льва.
При звуке императорского голоса пажи, находившиеся в зале, подпрыгнули и
обменялись перепуганными взглядами; все спящие во дворце наверняка проснулись,
словно от кошмара. Тоа-Сителлу внезапно показалось, что по всему городу, по всей
Империи каждый мужчина, женщина и ребенок, прошедшие Ритуал Перерождения, вдруг
прервали свои дела, оказавшись во власти непонятной тревоги. Герцог подумал, что
каждое Дитя Ма'элКота должно предчувствовать какую-то незримую опасность.
Мгновением позже Тоа-Сителл снова стоял на ногах. Страшная хватка на его плече
сменилась теплой отеческой поддержкой. Рука императора помогала ему до тех пор, пока
он не смог стоять самостоятельно.
- Приношу тебе свои извинения, Тоа-Сителл, - мягко и успокаивающе произнес
Ма'элКот, хотя эхо его титанической ярости все еще слышалось в голосе.
Его грудь поднялась и опала в долгом вздохе.
- Работа идет плохо, и у меня просто не хватает терпения. Герцог промолчал, еле
приходя в себя. Подобно ребенку, впервые отведавшему кулак отца, он не мог разобраться
в своих ощущениях - ему было больно, страшно, стыдно и, главное, непонятно, что
следует или, наоборот, не следует говорить.
По всему его телу выступили капельки пота, но жара в Малом бальном зале имела к
ним лишь косвенное отношение. Даже Берн казался потрясенным.
- Смотрите. - Ма'элКот отвернулся, и они не могли видеть его лица. - Когда
Берн впервые пришел ко мне нынешним утром, я пытался заговорить с Кейном, узнать,
что он думает по этому поводу. Если он еще не расстался с Ламораком, то мог бы
подтвердить полученную информацию или сказать, что письмо подделано, В крайнем
случае я уяснил бы, что происходит. И смотрите, что получилось.
Огромный манекен поднялся выше над краем котла, подплыл к троим мужчинам и
опустился на пол рядом с ними.
Ма'элКот протянул вперед правую руку, словно для благословения, его пальцы
заслонили лицо манекена от лучей утреннего солнца. Атмосфера накалилась, как будто
сам дворец задержал дыхание, - и вдруг воздух вокруг Ма'элКота задрожал от Силы.
- Кейн...
Слово отдалось в мозгу Тоа-Сителла эхом, как в пещере, однако манекен оставался
просто безжизненной глиной.
До сих пор в этом случае в манекен входил дух вызываемого, после чего начинался
разговор. Ма'элКот говорил с манекеном, и тот отвечал ему, как если бы являлся самим
вызванным человеком. Но теперь, теперь... Тоа-Сителл бросил косой взгляд и
придвинулся поближе, чтобы рассмотреть лицо манекена, вылепленное из замешанной на
крови глины.
Чего-то не хватало в этом лице, чего-то, необъяснимо свидетельствовавшего об
успехе разговора. Может быть, не было жизни, правды, движения... Созданные
Ма'элКотом для Великого Дела манекены всегда несли на себе отпечаток деятельности, не
слишком глубоко запрятанной жизни, они могли двигаться, говорить и любить, лишь
только зритель на мгновение отворачивался от них - но Кейн казался мертвым, как
брошенная кукла.
- Видите, - глубоким голосом произнес Ма'элКот, - он отказывается отвечать.
Кейн находится где-то далеко, вне пределов моего голоса.
- Но как такое возможно?
- Вокруг сплошные тайны. Почему я не могу проникнуть сквозь магию,
скрывающую Саймона Клоунса? Почему Ламорак с таким упорством идет на
предательство, что пренебрегает даже смертным приговором? Где Кейн?
- Может, умер? - с надеждой в голосе предположил Берн. Ма'элКот с сомнением
фыркнул.
- Не ослеп ли ты?
Манекен закружил вокруг императора и внезапно оказался нос к носу с Берном.
- Это лицо - не лицо трупа! Это лицо человека, которого никогда не было! Кейна
изъяли из реальности так, словно он был призраком, заморочившим нам головы. Я узнаю,
как это было сделано. Узнаю, зачем. Здесь моя магия заканчивается, но Кейн слишком
хитер, чтобы попасть в подобную ловушку.
Внезапно манекен взлетел высоко над краем котла и плюхнулся в кипящую глину,
как будто его небрежно швырнула туда гигантская рука.
Ма'элКот стоял между своими подданными и хрустел пальцами.
- Берн, отведи своих Котов к баржам. Возможно, эта записка - всего лишь
диверсия, приманка. Если Саймон Клоунс решит, что мы попались, он сможет открыто
передвигаться где угодно. Однако может быть и так, что письмо правдиво - тогда мы
схватим его сегодня же на реке. Тоа-Сителл, ты поднимешь по тревоге каждого мужчину,
женщину или уличного мальчишку, когда-либо имевшего дело с Королевскими Глазами,
Я хочу знать обо всем, что произойдет сегодня в городе. Все. А ты лично, - Ма'элКот
близко наклонился к герцогу, дыша ему в лицо запахом крови, - лично попытаешься
выяснить, где может скрыться человек от моего голоса, куда не простирается моя воля.
Считай это задание равным по важности поимке Саймона Клоунса. Мне необходимо
понять, что происходит.
Император отвернулся, прыгнул на край котла и босиком пошел по жидкой кипящей
глине. Он поднял руки, и из грязи вновь появилась фигура, на этот раз в десять, нет, в
двенадцать футов высотой. Когда стали проступать сломанный нос и небольшая бородка,
император повернулся к Тоа-Сителлу в последний раз; его глаза горели изумрудным
огнем, а голос рокотал подобно горному обвалу.
- Найдите Кейна.
- И вы знаете, я не могу понять, задумал он это все или нет, не могу даже решить,
что делать теперь.
Стоять было бы слишком больно, поэтому Хэри Майклсон сидел на неудобном
жестком стуле у крохотного квадратного окошка.
Его правая рука была притянута к груди, чтобы хоть частично открыть раненое
предплечье. Рану невозможно было вылечить иначе, как обработать и зашить.
Использование современной медицины повлекло бы расстройство в континууме после
возвращения в Анхану. Хэри сделали несколько инъекций антибиотиков и ввели
недельную дозу анальгетических капсул размером с булавочную головку каждая. Левое
плечо и колено зверски болели от сновавших внутри стероидов, закачанных в обе связки;
даже несмотря на противовоспалительный укол в каждый из бесчисленных черно-синих
следов от гелиевых пуль, тело было исчеркано хирургической лентой, которая должна
была снять боль.
Когда Хэри вернется в Анхану, ему не составит труда объяснить происхождение
синяков полетом в выгребную яму Шахты. История была недурственная; ей уже поверили
корреспонденты и медтехники, обрабатывавшие его раны.
Хэри уставился на струйки воды, стекавшие по оконному стеклу, сл
...Поділитися у соцмережах
