Жанр: Фантастика
Причастные 4. Заговор посвященных
...й
гвардии Шагора.
Давид вздрогнул от этого имени и зачем-то спросил:
- Шарк - это акула?
- Да, шарк - это акула.
Шумахер вдруг продекламировал:
Сводит от ужаса скулы,
Снова один на один
Я и морские акулы -
Черные Рыбы Глубин!
- Помните такие строчки, Давид?
- Помню. (Откуда он их помнит, откуда?)
- Очень хорошо. И теперь вы должны понять, почему вас так сильно трясло на той
исторической встрече в ГСМ. Не было там десятка Посвященных, там был один, но не
вашей конфессии, а это очень серьезный момент.
- Так, значит, Шарон - тоже акула? - осенило Давида.
- Какая Шарон? - невольно выпалил Шумахер и тут же поспешил исправить возможно
создавшееся впечатление от его недоуменного вопроса: - Ладно, про Шарон вы мне
потом расскажете.
Не знает ведь, не знает про неё ни черта, а признаться не хочет, дорожит своим
имиджем всезнающего пророка. Небрежно так: потом расскажете. А самому не
терпится! Потерпишь. Сегодня не расскажу. Будут и у меня свои тайны.
- Я тоже не люблю акул, - тем временем говорил Шумахер, - но сегодня Петр
Михалыч играет на нашей стороне. В отличие от Вергилия Терентьевича, который
становится нашим, только когда пьян. Я хочу, чтобы вы знали, Давид, Наст уже
давно, ещё с восемьдесят восьмого, является сотрудником специального отдела в
Управлениии "3" - отдела, который занимается Посвященными. Так что он не столько
ГСМ прикрывал, как думает ваш Гастон, сколько пытался (и не без успеха)
закамуфлировать свою бурную деятельность по изучению Посвященных - и
препарированных под микроскопом, и в естественной среде обитания - так
называемая экологическая концепция. Последняя идея принадлежит лично ему. Зам
его, подполковник Терехов (только вчера, кстати, новое звание получил), идею эту
не разделяет и все активнее сопротивляется. Дело кончится плохо. Вы же не могли
не заметить: только Геля в запой, Терехов тут как тут, выставляет грубую наружку
и давай на вас давить. Ведь до чего обнаглел, гаденыш! К себе пригласил, теперь
вот названивает. Так что с этим Гелиным алкоголизмом дело кончится скверно. Я
вас уверяю, Давид. Вам пора ноги делать.
- Куда? - тупо спросил Давид.
- Ну, для начала хотя бы ко мне в Питер.
- И прямо у Московского вокзала, на Лиговке, меня сшибет грузовик.
- Нет, - серьезно сказал Шумахер, - теперь уже у них руки коротки.
- Ой ли!
- Я вам говорю. Все продумано. В Финляндию очень легко вас переправить. А оттуда
- в Штаты. Документы прямо завтра закажем.
- Красиво, - оценил Давид. - Мы едем сейчас?
- Нет, - сказал Шумахер, - сейчас нельзя.
- Что, аэропорт, вокзалы - все схвачено? Так давайте по шоссе. Я вполне выдержу
ночь за рулем.
- Не в этом дело, Давид. У вас сегодня Особый день.
- Точно, - согласился он.
- А как вы об этом узнали? - поинтересовался Шумахер.
- Как?... - Давид пожал плечами. - Да просто догадался.
- Вот в том-то и беда. У других так не бывает. Я же говорю, вы - человек
необычный. Другие в Особый день просто встречаются и посвящают новенького. А что
с вами происходит в Особый день, это, знаете ли, одному Богу известно. Которого
нет, - добавил Шумахер, соблюдая восьмую заповедь. - И тут никакое ЦРУ
вмешиваться не вправе. "Избравший путь да пойдет по нему вдаль и ещё дальше". Не
нами сказано.
- А "Заговор Посвященных" кто написал? - вспомнил вдруг Давид о вертевшемся у
него вопросе. - Вы, что ли?
- Помилуйте, Давид, как можно! "Заговор Посвященных" - бесстыдная и опасная
попытка вопреки заповедям издать древние Канонические Тексты. Думаю, делалось
это не раз, на всяких языках, во всяких странах, и авторов мы вряд ли отыщем. Не
главное это.
- А что же главное? - в рассеянности спросил Давид.
Шумахер посмотрел на часы и жестко ответил:
- У меня время кончилось. Сейчас это главное. Пойдемте к машине. И там я буду
молчать. А вы остановитесь у ближайшего поста ГАИ, чтобы я вышел.
- Хорошо. А мне-то куда деваться?
- Куда хотите. До рассвета вам надлежит быть в Москве. А потом... мы вас сами
найдем, не беспокойтесь.
- Но вы же и представить себе не можете, куда я пойду. Или вы уже все
просчитали?
- То есть? - Шумахер остановился и глянул настороженно поверх очков.
- То есть вы просто толкаете меня в лапы майора, то бишь подполковника Терехова.
У меня же никого, никого не осталось. Только вы! А вы тоже меня бросаете.
Значит, ехать к Терехову?
- Упаси вас Бог, которого нет!
- Но у меня же действительно никого, никого не осталось!
- Вы абсолютно уверены? - загадочно и многозначительно спросил Шумахер. -
Подумайте.
И все, и дальше - тишина. Из-за кустов показалась его машина.
Матерь Божья, какая жара! И дождик уже два раза шел, и темно скоро будет, а
такая жара! Ну, чего теперь ждать? Что делать? Куда поворачивать руль? Кого
вспоминать? Да, на что же он намекал, этот псих ленинградский? Подумайте,
сказал. Сам пусть думает. Человек-загадка! Американский шпион недобитый! Шарк
боевой, прости Господи! Или нет, шарк боевой - это не он...
Да пошли они все в баню! Ни о чем не хочу думать! Вообще ничего не хочу. Вон
лежит в берданке бутылка хорошего грузинского коньяка "Варцихе".
И пистолет. В дипломате. Пора бы переложить в карман. Сейчас приеду домой, выжру
коньяк, и спать. А потом застрелюсь. Нет, сначала коньяк, потом застрелюсь,
потом - спать. Или не так? Сначала застрелюсь, потом коньяк (по этому поводу) и...
можно уже не спать. Чехов новоявленный! Не смешно. Потому что это не шутка. Ведь
такие, как ты, действительно пьют коньяк и после того как застрелятся.
Дождь опять заливал стекла, не оставить ни щелочки, душно, очень душно, а
вентилятор, сволочь, гонит горячий воздух, особенно по ногам. Какой же идиот
придумал эту конструкцию системы охлаждения?
Он остановился напротив своего подъезда, открыл дверцу и вышел под дождь. На
улице было как в бане, асфальт дымился и, казалось, шипел. Сильный порыв ветра
швырнул тяжелыми каплями сбоку в лицо. Душ Шарко. Интересная фамилия. Шар ко
означает Акуленко. Петро Акуленко.
Петро Акуленко, ну, то бишь композитор Достоевский стоял возле его подъезда под
зонтиком. Основательный такой, симпатичный, с ясными глазами. Смотрел он как-то
немножко в сторону, знаков приветствия не подавал. Что это: охрана или ловушка?
Ах, Боря, Боря! Великий Шумахер! Неужели я должен вместо Терехова выбрать
Глоткова и кидаться в объятия к нему? А мне-то казалось, что это все равно,
какая из спецслужб будет наматывать твои кишки на лебедку. Я не прав, Боря?
Но Давид не успел принять решение по поводу Глоткова. Две серые фигуры метнулись
из мокрой темноты в его сторону. И сразу расхотелось стреляться, спать и даже
жрать коньяк. С композитором Достоевским или без него. Хотелось теперь только
Жить. Просто жить. А для этого надо было драпать.
Как хорошо, что он даже не заглушил движок, как хорошо! Что, козлы?! Пока вы
сядете в свою тачку, пока развернетесь, я уже буду далеко, я же здесь все дворы
знаю, я таким хитрым путем на набережную выскочу1...
Но именно на набережной он увидел в заднее зеркальце черную "Волгу", которая
никак не хотела отставать. Два полных круга ехала за ним, два полных круга.
Напрячься, что ли, поставить раком эту "Волгу"? Нет, только не это! Опять трупы,
кровь - нельзя, не хочу. Ну а что ещё он умеет? Перекрыть им бензин? Интересная
мысль. Но глупая. Вообще все глупо. Не бандиты же на хвосте. А у гэбухи таких
машин миллион. Вышлют следующую и только злее станут. Надо просто оторваться.
Совсем оторваться. Но как?
Батеньки! "Шпион-экстрасенс"! Собрался кому-то глазами бензин перекрывать, а
сам-то бак не залил. Минут на десять - пятнадцать осталось. Может, ты, брат,
того, из их бака в свой перекачаешь по воздуху? Знаешь, как военные самолеты
дозаправляются? И куда ты едешь вообще? В сторону Измайлова? Почему?
А действительно, почему? Измайлове. Парфюмерная фабрика. Валька. Вот видишь, а
говорил, у тебя никого не осталось. Валька Бурцев, палочка-выручалочка. Откуда
только Шумахер мог знать о нем? Ну мало ли откуда - Шумахер, он такой: наружка,
прослушка, шпанская мушка... Слушай, ты, мушка, а за что же ты Вальку собираешься
так подставить?...
Впору было отпустить педали, морду на руль и - в столб. Но... нет, нет! Он сейчас
что-нибудь придумает. Ну вот же светофор, со стрелкой, сложная развязка, трамвай
ползет навстречу и налево, то есть наперерез... И на мигающий зеленый, вперед,
перед самым носом, тетенька, милая, тормозни, спасибо, а вот теперь поддай,
поддай! И сзади скрежет, и хруст, и мат.
Да живы они, живы, не убил он никого. Удалось, в точности как надо удалось.
Значит, все-таки есть Бог на небесах! Бог, которого нет.
И Валька оказался на работе. Случай для лета не слишком редкий, но все же мог и
не застать, ведь не созванивались.
Отправив своих на дачу, Бурцев, как правило, пропадал на работе днями и ночами.
И денег побольше, и вообще - чего дома-то делать? Видюшник, что ли, смотреть?
Надоело уже. А тут ребята - весело, хорошо. Золотой человек Валька!
- Ну, с чем пожаловал, коммерсант? Опять загадочная дырка в коробке передач?
Трансмиссионное маслице уходит? Э, да ты, брат, какой-то взмыленный. Случилось
что? Нельзя так много работать в такую жару. Здоровья не хватит. Пойдем ко мне
наверх, перекурим, чаю попьем.
- Погоди, Вальк, дай отвертку.
- Крестовую? - деловито осведомился Бурцев.
- Кажется, да. Номера отвернуть.
Больше Валька ничего не спрашивал. Молча следил за процессом. А Давид вручил ему
оба номерных знака и сказал:
- Порежь их на мелкие кусочки и раствори в электролите. Или в чем они там
растворятся?
- Да ты сбрендил, Дод! Это же твоя машина. Или я что-то путаю?
- Это была моя машина. За мной сейчас гнались, и больше на этой машине никуда
ездить нельзя. Я тебе сейчас все расскажу, а ты уж сам решай, разбирать её на
части, сдавать в милицию или просто выкатить к чертовой матери за ворота. От
греха. Когда они придут и спросят, решать будет уже поздно.
- Погоди, как то есть придут? Ты от них оторвался или они где-то здесь?
- Я от них оторвался, иначе просто не стал бы к тебе заезжать. Но они все равно
придут, они тебя вычислят. Понимаешь, это же не рэкетиры какие-нибудь с Рижского
рынка.
- А кто они, Дод, мафия? - Валька сделал страшные глаза.
- Сам ты мафия, - горько усмехнулся Давид. - Это КГБ. Ты только не сердись на
меня, Валька! Господи, что я говорю - "не сердись"! Ты только не проклинай меня
потом, Валька. У меня действительно, кроме тебя, никого не осталось. Так уж
вышло, Валька, не проклинай.
- Ты что, с дуба рухнул? Причитаешь, как баба. Когда это я вашего КГБ боялся.
Просто ты мне сейчас спокойно объяснишь, что тебя с ними связывает, что
беспокоит, где клапана стучат, а где масло подтекает. Понятно? И без паники.
Пошли наконец наверх, чайку попьем.
Мог ли он Вальке рассказать все? Нет, конечно. Это же крыша съедет враз у кого
угодно. Он рассказал ту половину правды, которая была наиболее безопасна и все
же убедительна.
Он прикурил без спички сигарету, сбросил глазами на пол сигаретную пачку, ещё
какую-то подобную же чепуху продемонстрировал. И все стало понятно. И отработали
они с Валькой несколько легенд и несколько вариантов поведения. В итоге выбрали
самый лучший, при котором Бурцев получался полностью отмазан, при котором
ничего, ну абсолютно ничего ему не грозило. И Валька был готов защищать интересы
всех экстрасенсов мира, отстаивать их права в прессе и с трибуны съезда,
обличать и клеймить нещадно произвол спецслужб и т.д. и т.п. Особенно после
того, как они выпили уже не чаю, а бутылку "Варцихе". А они её выпили на двоих,
потому что Давид настаивал, у меня, говорил, сегодня особый день, и ты, говорил,
Валька, просто не имеешь права со мной не выпить. И когда доцедили с донышка
последние капли, Давид вынул пачку в десять тысяч, положил на стол и сказал:
- Это тебе.
- С ума сошел? Зачем мне такие деньги? За что?
- За все. Ты меня от смерти спас.
- За это не платят.
Давида уже слегка развезло, жара и нервотрепка делали свое дело, но он помолчал
и все-таки понял: Валька прав.
- Извини, - сказал Давид. - Считай, что я просто оставляю их тебе на хранение.
Мне сейчас придется скрываться, по кустам бегать, я же их просто потеряю или
украдут у меня.
Бурцев согласился, понял и деньги убрал.
А ведь на самом деле у Давида, кроме Вальки, никого не осталось. Он бы ему и
квартиру оставил. Но ведь по нашим законам - невозможно. Машину - оставляет, но
и из этого вряд ли что хорошее получится. Так хоть деньги...
- Спасибо, Вальк. - Он стал прощаться. - За все спасибо, правда. И не поминай
лихом. А я как выплыву из подполья, сразу тебе позвоню, честное слово. Прощай,
Валька!
И он пошел пешком в сторону Чистых Прудов. Через Электрозаводский мост, по
Бакунинской, Спартаковской, по Карла Маркса, через Садовую, зачем-то мимо
Маринкиного дома, переулками, по улице Обуха и на Покровский бульвар... Пешком это
было далеко, ох как далеко! А троллейбусы уже не ходили, и метро, конечно, не
работало, да и какое метро, там же полно милиции. И таксомоторов он боялся:
остановишь машину, а в ней шестеро головорезов - к черту, к черту! До утра ещё
далеко, Особый день кончается с рассветом, он должен дойти до конторы,
обязательно должен. Почему до конторы? Да потому, что там его не ждут, не могут
ждать, в такое-то время. Ведь по канонам любых спецслужб, это же полный бред -
возвращаться туда, откуда все и началось...
Он шел и шел через всю Москву, пустую и страшную, как после войны или эпидемии.
Где же люди, где? Куда подевались машины? Может, он просто спит? Спит на ходу?
А вода падала с неба и высыхала. Снова падала и снова высыхала...
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
РАУШЕН - КЕНИГСБЕРГ МЕТРОПОЛИЯ, XXI ВЕК
Глава первая
Область, где сразу достигается полное понимание всех вещей, называется, согласно
Будде, пара-мартхой, или абсолютной истиной, и истина эта не может быть выражена
в словах.
НагарАжуна (I век до н э)
Мадхьямики говорят, что мы спим, даже когда мы бодрствуем.
Радхакришнан (XX век)
Группе Хомича хватило минуты, чтобы покрыть расстояние в пару сотен метров,
вышибить все двери, занять комнату Изольды и взять под прицел хозяйку и
странного гостя на дереве. Правда, Симон насчитал только шесть человек, седьмой
держал его на мушке снизу, из сада, а где были ещё пятеро - одному Богу
известно, может, их уже нигде не было - отработали свое ребята.
А вот шестеро в ярко освещенной комнате второго этажа стояли теперь, как статуи
в раушенских скверах, и Изольда стояла напротив них, уже успевшая накинуть халат
на свое забрызганное кровью тело, а на тело шатенки - вмиг промокшую простыню,
причем накинула так, что голова из-под простыни выглядывала, словно у спящей,
вот только глаза были открыты, а чуть пониже виска...
Почему он бросил свой пистолет после третьего выстрела? Зачем подавал условный
сигнал? Или это вышло случайно? Почему не слез с дерева сразу? Почему теперь
этот идиот в центре комнаты, стоящий в позе курсанта на учебных стрельбах,
целится прямо ему в лоб? Почему совсем не страшно и вообще на все наплевать? А
впрочем, какое это имеет значение?
Симон обернулся на шорох в кустах и увидал восьмого из группы Хомича. Да, он
определенно был из группы: униформа, оружие, небрежно брошенная команда
"отставить" тому седьмому, нацеленному.
Симон до сих пор видел седьмого боковым зрением, а теперь, глядя в упор, трудно
было не отметить, как тот беспрекословно подчинился и опустил ствол.
- Меня зовут Тристан, - тихо проговорил восьмой и поднял глаза.
Да, конечно, этот тоже из группы Хомича, вот только с глазами у него как-то не
все в порядке - они наполнены глубоким красным свечением, как у сиамского кота в
темноте или как на цветных фото, сделанных со вспышкой в те времена, когда с
этим ещё не умели бороться.
И вдруг Симон узнал подошедшего. Он видел его меньше двух суток назад, утром.
Точнее, он видел эту голову, лежавшую тогда отдельно в лифте.
А глаза человека, назвавшегося Тристаном, не просто струились красным свечением
- глаза разгорались...
Симон разлепил закоченевшие на перекладинах стремянки пальцы и, падая во мрак,
понял, что теперь он будет жить вечно. Или он понял это раньше?
Очень хотелось, чтобы в этот момент кто-нибудь выстрелил в него. А если не
выстрелит, его вполне бы устроило упасть на землю вниз головой и сломать шею. Уж
очень хотелось узнать, как это: умереть, чтобы снова жить. Не позволили.
Мерзавцы! Так нечестно. Ведь он для них убил эту Шарон с каштановыми локонами, а
на него пули пожалели. Или чего они там жалеют на своих запредельных уровнях?
Шарон, шатенку, в Раушене, с шиком
Шмальнул шутя под шум пушистых шин.
Шарон кричала страшным громким криком.
Мир, сжавшись в точку, стал опять большим.
Мерзавцы!... Ночью. Сдал на "пять". Пляши.
О чем это он? Кто и кому посвящает эти пять строк? Посвящает... Это что, и есть
Посвящение?
Их только трое в комнате. Изольда шагает навстречу Тристану, шагает в его
объятия, халат распахивается, халат падает за спину, и так они стоят молча и
недвижно, и Симон стоит рядом, и в ушах стоит звон, и мир стоит на пороге
взрыва, и что-то надо делать, а Симон почему-то приподнимается на цыпочках, ему
очень важно посмотреть сверху на этих двоих... (Среди Посвященных одно время было
модно просверливать себе дырочку в темени - делалась натуральная трепанация
черепа с целью вновь открыть заросший в детстве родничок для прямого и
полноценного контакта мозга с космосом)...как будто эти дырочки можно разглядеть,
они же кожей затянуты... Но он разглядел: не было дырочек. Вот и славно. Он любит
их обоих. Любовь - великое чувство. А страсть? Страсть он убил, стреляя в Шарон.
Неужели?
- Ее действительно звали Шарон?
- Ее действительно зовут Шарон, - отвечает Изольда.
- А тебя действительно зовут Тристан?
- Да нет, конечно, - смеется Тристан, - в прошлой жизни меня звали Давидом, а в
этой... пусть каждый зовет меня так, как ему нравится.
- А я - то думал, что Тристан - это я, - шепчет Симон.
- Так и есть, Сим-Сим! Я люблю тебя! - Изольда обвивает его шею руками,
прижимается всем телом.
Она совершенно обнажена, сброшенный с плеч халат лежит чуть позади под ногами, а
Тристан, то Сеть Давид, конечно, стоит рядом и тянется, тянется вверх, привстав
на цыпочки.
Смена караула - торжественно, помпезно.
Смена лидера - сурово, по-спортивному.
Смена партнера - пошлятина, бытовуха...
А на самом деле? На самом деле они все трое вдруг стали легкими-легкими и
поднялись в воздух.
- А что делают с телами Посвященных после того, как души покидают их?
- Ничего особенного. Хоронят, как обычных людей. Шарон похороним мы. У неё не
было родственников в этом историческом периоде. У неё здесь никого не было. Даже
ваша жандармерия не станет её искать. Пошли.
Они вдвоем отнесли на первый этаж завернутое в простыню тело и вышли через
заднюю дверь в прохладную темноту сада. Под сосной, рядом с прислоненной
лестницей, стояли две лопаты. Симон мучительно вспоминал, были они здесь, когда
он только ещё лез наверх, или нет. Вспоминал, вспоминал и не вспомнил.
- Пошли, - ещё раз сказал Давид. Они начали копать.
- Мы что же, похороним ее... - Симон замялся, - вместе с этим...
- Нет, я выдернул его. И они продолжили работу.
- А где все остальные? - вдруг встрепенулся Симон.
- Ты приказал им отправляться в Кенигсберг в распоряжение Котова и Хачикяна.
Чего-то подобного он и ожидал. Ведь не только не удавалось вспомнить некоторые
слова, мысли, действия - после трех выстрелов в окно из памяти выпали целые
куски событий. Даже не так - мир вообще рассыпался на осколки, которые Симон
теперь собирал, но они не совпадали или совпадали, но плохо, как могут совпадать
похожие фрагменты разных миров.
Похожие фрагменты разных миров. Какой из них раньше, а какой позже - спрашивать
бессмысленно. Как приклеишь - так и будет.
Вот они сидят втроем, Изольда одета (юбка, кофточка, изящные туфли) и пьют чай
из огромных пиал. Тело Шарон ещё тут, на полу, поверх простыни намотано
покрывало, а жуткий, черный, мокрый "двухконечник" поблескивает среди
окровавленного смятого белья, как только что рожденный мертвый уродец. У дверей
маячит Хомич, но Симон кивает ему, и капитан уходит.
- Ну и что в городе? - интересуется Изольда, прихлебывая горячий чай.
- Да, действительно, - оживляется Симон. - Тоже хотел спросить: я много народу
положил?
- Да практически никого, - Давид решил начать с последнего вопроса. - Ты стрелял
в Посвященных, а Посвященных хоронят тихо, без почестей и оркестров, без
протоколов и сообщений в газетах. А в городе уже совсем спокойно. Вообще-то
сейчас время всеобщего сна.
Симон не понимает, заложена ли двусмысленность в последнюю фразу, но спрашивает
о другом:
- А Ланселот?
- Ланселота увезли свои.
- На красном "опеле"?
- Да.
- Это были бандиты или разведчики?
- Не знаю.
- ?!!
- Действительно не знаю. Я не Бог, которого нет, я просто Номер Два. Но Ланселот
остался жив. И за парня с девушкой можешь не беспокоиться. Они не случайно
оказались рядом, потому что тоже были из наших.
- Все, - говорит Симон, - сейчас я слечу с нарезки.
- Дейв, - улыбается Изольда, - а как ты думаешь, что произойдет, если один из
трех Орлов действительно помутится рассудком?
- Никак не думаю. Этого не может быть, потому что не может быть никогда.
Симон ни с того ни с сего роняет пиалу. Пиала - вдребезги, волны горячего чая
сметают все на своем пути, Изольда, визжа, подпрыгивает. Давид хохочет.
Занавес.
"А я - Номер Три?"
"Ну конечно, ты - Номер Три".
Они сидят друг напротив друга и разговаривают молча - глазами. Они сидят втроем
голые, все в позе "лотоса". Никогда Симон не умел сидеть в этой позе, но сегодня
возможно все. Тем более что это уже не сегодня и не здесь. Солнце лупит через
стекло, дом другой, постель другая, очень чистая, за окнами башни, купола какието,
и они втроем, все вместе, только что занимались любовью. Было очень здорово.
"Я - Номер Три?"
"Ну конечно, ты - Номер Три".
"Что это значит?"
"Ты - один из Орлов. Знаешь древнюю горскую поговорку? Только воробьи сбиваются
в стаи - орлы летают поодиночке".
"Воробьи? А Потер Шпатц тоже был воробьем?"
"Почему был? У нас не говорят был. Шпатц, он и есть шпатц, то есть воробей. Они
все - воробьи, даже Владыка Урус. Среди Нового Поколения Посвященных только трое
таких, как мы, только трое, кому назначен Путь Орла".
"Путь Орла? Иглроуд?"
"Да, почему-то по-английски они назвали его именно так".
"Кто они?"
"Древние. Те, кто написал Канонические Тексты. Среди них тоже были Орлы. Но вот
те уже именно были. Потому что они - Ушедшее Поколение Посвященных. Ушедшие
теперь уже не здесь".
"Не понимаю".
"А я и не надеялся, что ты поймешь. Этого никто не понимает".
"А Владыка Шагор?"
"Что Владыка Шагор? Он понимает больше, чем можно себе представить. Видишь ли,
когда-то давно не существовало двух конфессий. Но потом Владыка Шагор, Великий
Левиафан, Демиург Мрака объявил, что послан был в мир Черными Рыбами Глубин..."
"Бред собачий! А нас отправили в мир Белые Птицы Высот. Я правильно запомнил?
Здорово! Белые воробьи, белые марабу, белые голуби мира, белые вороны, наконец.
А я, стало быть, белый орел..."
Симону вспоминается старая-старая, виденная в юности реклама так называемой
американской водки сомнительного польско-украинского производства: "Ты кто?" "Йя?
Я - б-белый ор-рел!" Произнеся эти слова, пьяный мужик в балетной пачке терял
равновесие и падал на сцену. Симон тоже падает. Падает с кровати, не расплетая
ног. И снова делается темно.
- А вот теперь я хочу выпить!
- Теперь - можно. Анюта, налей ему водки. Ты только глянь, как у него руки
трясутся!
- Это от лопаты, я ведь не каждый день копаю могилы, - виновато оправдывается
Симон.
Разговор происходит над телом Шарон, ещё даже не завернутым, а лишь едва
прикрытым простыней, но Давид все понимает и с усмешкой говорит, не обращая
внимания на бессмысленно мотающихся туда-сюда головорезов Хомича:
- Ладно заливать-то - "от лопаты"! Ты же просто алкоголик.
- При чем здесь алкоголик, при чем здесь лопата? - вступается Анюта, то бишь
Изольда, ему пока ещё привычнее звать её так. - Он же человека убил.
- И от умертвия руки дрожат? - чуть не хохочет Давид. - У кого? У этого
профессионального киллера?!
- Сам ты киллер, - обижается Симон.
- А-а! Все вы для меня на одно лицо: бандиты, охранка, военные. Одно слово -
людоеды.
И он небрежным жестом обводит собравшихся в комнате. Остановившись на Изольде,
рука его замирает на миг, потом опускается, и Давид повторяет:
- Анюта, плесни ему водки. И мне тоже.
Водка была плохая, и это было хорошо. Хотелось почему-то именно такой - жесткой,
гнусной, дерущей горло, с противным привкусом. Это был даже не "Белый орел".
Гораздо хуже. И уже совершенно не удивило - конечно, так и должно было случиться
в этом наоборотном мире! - что в голове мгновенно прояснело, как будто не водки
выпил, а хэда с похмелья.
Симон зажмурился от жгучей гадости, а когда открыл глаза, оказался опять (опять
ли?) в залитом солнечными лучами фешенебельном номере отеля. Ну да, том самом,
где они занимались любовью втроем, когда осколки воспоминаний ещё так плохо
стыковались. Теперь мир склеился вполне. Вполне ли?
Грай подошел к окну и выглянул на улицу. Ага, Метрополия, гостиница "Балчуг", а
вон и древний Московский Кремль: сладкие красно-коричневые, как коврижка, стены,
орлы на башнях леденцовыми петушками, сахарно-конфетная россыпь соборов, Иван
Великий - кофейник без носика с золотой крышечкой, и плывет из-за реки с детства
памятный чарующий запах - кондитерский дурман "Красного Октября". Это любимое
народом название не поменяли не только в девяносто первом, но и в две тысячи
шестом.
Симон вспомнил: привезли их из аэропорта на лучшем автомобиле из гаражей Его
Величества - на уникальном двенадцатиметровом сверхскоростном "Росиче-императоре
особом". Что было до аэропорта,
...Закладка в соц.сетях
