Жанр: Фантастика
Причастные 4. Заговор посвященных
... О Шумахере забыли. Все! Какой
Шумахер? Не было его, и Климовой не было, все хорошо, Восьмое марта близкоблизко,
расти, расти моя... ну да, я как раз об этом, а ты думал, мы тут за
работой уже и о женщинах думать перестали, как можно-с, как можно-с!...
Потом обсудили ещё одну модную тему. Скоро, уже очень скоро - в середине мая -
состоится наша "Ялтинская конференция" - Второй съезд Фонда Спасения Мира.
Первый, учредительный прошел в Московском Доме журналиста в сентябре. Прошел,
признаться, наспех - так надо было, ловили момент - и потому получилось
бледненько: мало участников, мало публики, мало журналистов. Компенсируем
теперь. Южный берег Крыма. Синее море, белый пароход. Шикарный отель и
иностранцев больше, чем людей. Гулять так гулять! Заодно и отдохнем, кстати.
- А вот скажи, Геля, с девушкой можно будет туда поехать?
- Кому, Дейв, тебе? Ну конечно, можно! Он специально не конкретизировал, с какой
девушкой. Он ещё не знал этого наверняка.
Съемки фильма у Маринки кончились. И начался запойчик. Небольшой такой,
скромненький, но запойчик. Может, оттого, что режиссер укатил в Америку, а
может, и так - от общей тоски. Давид "оформил ей бюллетень", то есть
предупредил: до следующего понедельника девушки не будет. А Гастон сказал:
- Если девушки и в понедельник не будет, передайте ей, пусть не приходит совсем.
Я вас предупреждал, Давид.
- Я все помню, - потупил взор Маревич.
Когда он пришел в тот день с работы, Маринка спала, не раздевшись, в кресле. Он
пришел злой, как тысяча чертей. Даже хотелось выпить. Но посмотрел на Маринку, и
расхотелось. Просто открыл окно на кухне, сварил кофе, закурил.
Геля кончился для него навсегда. Без выяснения обстоятельств. Просто было
противно копаться в грязном белье. Коммерция, рвачество, доносы, бабские обиды -
и все это называется "Группа спасения мира"! Как это по-нашему, по-советски!
Он только забыл ещё одну составляющую. Геля, Климова и он - Посвященные. Вот
такой винегретик. А ведь проблемы Посвященных - это не то, от чего можно
отмахнуться. Оставался майор Терехов, как дырка в голове, оставался загадочный
Шумахер, оставалась давняя пропавшая книга, то и дело напоминавшая о себе. С кем
можно обо всем этом? Со своими. Только Геля теперь не казался ему своим. Он
сделался физически неприятен, и это было сильнее логики, сильнее Высшего Закона
Посвященных. Значит, уж лучше Климова. Простим женские слабости, будем выше
этого. И он набрал Алкин домашний.
Подошла её мать:
- Кто? Кто это? Не слышу! А, Давид... Дави-и-ид...
И она заплакала.
Насилу он добился элементарного, минимального набора вразумительных фраз...
Не было больше Климовой.
На этом уровне бытия Алки Климовой больше не существовало.
Поехала в Питер. Попросила: если что случится, на работу ни в коем случае не
сообщать, потому что с этой работой она больше не хочет иметь ничего общего. И
ведь случилось! Как чувствовала доченька. В день приезда у самого Московского
вокзала. Грузовик. Водитель - олух, молодой, неопытный, резко затормозил.
Гололед.
- Гололед, гололед был, - повторяла мать и на этом слове захлебывалась.
Он положил трубку и обещал перезвонить. Зачем? Ведь Климову уже похоронили.
Растолкал Маринку.
- Мара, слышишь, Мара, накрылась твоя "лямур де труа". Алку Климову убили.
- Что? Кто?! - Маринка трезвела на глазах.
- В Литере. Автокатастрофа.
- И чего, дура, туда потащилась? - растерянно проговорила Маринка, а потом
закрыла лицо руками и завыла в голос.
Теперь оставался один Шумахер. Ну, еще, конечно, Владыка, так ведь он телефона
не оставил, а Америка без телефона - это, считай, тот же иной мир Существовал,
разумеется, как запасной вариант ещё один достаточно экстравагантный способ -
ходить по Москве и "на ощупь" искать своих. Однако, помимо Закона Случайных
Чисел, существовал в ином мире ещё какой-то закон - явно не случайных и даже
совсем не чисел. По этому закону получалось, что Давид встречает своих в
десятки, в сотни раз реже, чем они все встречают друг друга. Кто-то там наверху
оберегал его от этих встреч. Или других оберегал от него. Владыка ещё год назад
обратил внимание Давида на это странное обстоятельство, и Маревич не стал
рыпаться в поисках друзей по "посвященности".
Один раз, впрочем, рыпнулся, ну и попал пальцем в небо. Да нет, даже не в небо.
ГСМ не просто не была объединением Посвященных, ГСМ, похоже, представляла собой
нечто враждебное для Посвященных. Не зря говорят: слова умерших при-обетают
особый смысл. Что, если убитая Климова (да, убитая, он знал, убитая!) сказала
ему правду о Шумахере?
Телефон выдающегося химика современности Маревич выудил у Ивана Ивановича
непосредственно. Чернухин даже не слишком интересовался, зачем. "Вы уже не
мальчик, Давид, вы директор солидной фирмы, вас впору Давидом Юрьевичем
величать", - говорил ему, бывало, ветеран советской научной журналистики. А
Маревич не стал ему рассказывать, кто именно совсем недавно называл его Давидом
Юрьевичем. Тем более что на этот раз Чернухин воздержался от привычной риторики,
а просто продиктовал питерский номер членкора Шумахера директору солидной фирмы.
Да только не порадовал Маревича вкрадчивый голос Посвященного Бориса.
Можно ли по голосу узнать своего! Владыка уверял, что нет, но ведь Давид не
обыкновенный человек - экстрасенс, едрена вошь! - и он почувствовал: на том
конце провода Посвященный. Хотя на Том конце провода вообще никого не было.
Только высококачественный японский автоответчик голосом Бориса Шумахера на
русском, английском и немецком сообщил: "Извините. Хозяин отбыл в Нью-Йорк,
ожидается прибытием в июне месяце".
"Псих ненормальный! - подумал Давид. - Ну кто такие вещи на автоответчик
наговаривает? Обворуют же квартиру. Или она у него на охране в милиции?"
Давид почти не ошибся: квартира Шумахера стояла на такой охране, что все мелкие
и даже не очень мелкие воришки, сунувшиеся туда, крепко пожалели бы о содеянном
и другим наказали бы нехороший дом не трогать. Только Давид узнал об этом много
позже, а тогда...
Тогда он понял: кто-то там наверху подарил ему трехмесячный отпуск. Выкинуть из
головы: Гелю, Шумахера, Веню, Владыку, Алку и даже Анну. Жить как все. Не
ворошить прошлое, не торопить будущее, то есть смерть. Жить настоящим. Кто это
ему советовал? Ах, ну, конечно, Гастон. Вы правы, Гастон!
Что мы имеем в настоящем: Маринку, интересную работу и достаточно денег. Уже
неплохо. А что мы имеем в ближайшей перспективе? Новый "Москвич" и Ялту - ну
просто великолепно! И КГБ нас не трогает, уже две недели не звонит и не пишет -
ура!
Новый "Москвич". Самая современная из выпускаемых в стране машин. По замыслу.
Исполнение, конечно, хромало, как это у нас обычно принято, но все, что было не
дотянуто в прямом и переносном смысле, дотягивал Жора Грумкин - дотягивал в
лучшем виде и за бесплатно, то есть за свою зарплату Давид совсем перестал
употреблять алкоголь - он безвылазно сидел за рулем. И Марина потихонечку
училась пить меньше - то ли положительный пример действовал, то ли просто жизнь
сделалась спокойнее. Из ГСМ она уволилась, сказав:
- Не намерена больше терпеть этих девэровских штучек! В понедельник ему надо
выйти обязательно. А пошел он на хуй! Может, я во вторник выйти хочу или в
среду. Додик, ну ты же заработаешь на меня денег?
Раздраженный тон менялся на ласковый, грубые словечки - на нежные, и они вдвоем
начинали мечтать, как поедут сначала к братану Зяме в Симферополь, а потом на
ЮБК - оттянуться по-настоящему за казенный счет.
- Слушай, в этой вашей конторе пиздят все, кто сколько может. Надо же и нам с
тобой, котик, урвать свою пайку.
Теперь лексика её была хоть и ненормативной, но ласковой.
Они пристрастились к воскресным поездкам за город. Не большой пьяной компанией,
а именно вдвоем, с бутылкой сухого вина или совсем без бутылки, главное, чтобы
никого вокруг, березы, птицы, свежий воздух. И они любили друг друга каждое
воскресенье, как в первый раз, сначала в машине, а потом, когда стало теплеть, -
на земле, расстелив что-нибудь. И наконец, уже совсем ничего не расстилая, под
зеленым пухом едва намечающейся листвы.
За неделю до отъезда в Ялту Давид на всякий случай подошел к Гастону. Уточнить,
все ли в порядке. Ведь Юра уже заказывал билеты, а Лида расписывала народ по
номерам. Хотелось убедиться, что никаких препятствий не возникнет.
- Гастон, вы в курсе, что мы едем вдвоем с Мариной?
- Да, я в курсе. Давид, помните анекдот? Как вы относитесь к решениям последнего
съезда КПСС? Поддерживаю и одобряю. А к постановлениям последней сессии
Верховного Совета? Поддерживаю и одобряю. А к международной политике нашей
партии и правительства? Поддерживаю и одобряю. Ну а свое-то мнение у вас есть?
Есть. Но я его не поддерживаю и не одобряю. Вот и у меня, Давид, по этому поводу
есть свое мнение, которое я не поддерживаю и не одобряю.
- Ну зачем вы так?
- А затем. Геля вам разрешил - я знаю. И вообще вы упрямый как черт. Но Марина
уже давно не наш сотрудник.
- Я за неё заплачу.
- Да перестаньте, Давид, разве в этом дело. Вы - директор, какой вы подаете
пример подчиненным? Это опять все тот же разговор. Очевидно, Ян был все-таки
прав тогда, а Юра просто слишком хорошо к вам относится.
- Ах, вот как! - вспылил Давид. - Значит, я просто ещё не дослужился до того,
чтобы ездить на отдых за казенный счет с любовницей. Не дослужился - так и
скажите, открытым текстом, а что вы мне мозги компостируете!
- Вы именно так ставите вопрос? И кого же, простите, вы имели в виду, говоря о
любовницах? - завелся в ответ Гастон.
- Да ладно, мы же с вами интеллигентные люди! Не будем разбирать по пунктам всю
эту гадость. Давид развернулся и пошел.
- Постойте, Давид, постойте. Всего два слова.
Давид остановился и закурил, уже готовый извиниться за резкость. Разговор
происходил в коридоре, и курить здесь, слава Богу, можно было, ни у кого не
спрашивая.
- Всего два слова, Давид. Даже во времена господства коммунистов у некоторых из
нас не удавалось отнять права свободного выбора. Сегодня тем более выбор у вас
есть. Делайте его, мой юный друг.
- А я уже сделал, господин директор. Мне поздно менять решение.
- Очень жаль, - Девэр подвел черту, и теперь уже он собирался уходить.
- Мне тоже, - несколько загадочно откликнулся Давид, оставляя последнее слово за
собой.
Ах, если бы Гастон Девэр мог знать, какой именно выбор стоял перед Давидом
Маревичем, какие именно проблемы приходилось ему решать. Впрочем, Девэр был
человеком необычайно прозорливым и, кажется, что-то чувствовал. Может, поэтому и
не торопился гнать взашей давно зарвавшегося юнца. Двадцать лет разницы в
возрасте позволяли ему считать Давида мальчишкой.
А в Ялте было не просто хорошо, в Ялте было замечательно. Правда, в связи с
обострившейся политико-экономической ситуацией в стране и мире из всех
многочисленных иностранцев на Съезд пожаловали один болгарин и один поляк. Зато
приехал широко известный ученый-социолог и публицист академик Василий Евгеньевич
Ладинский-Пестель. Он был безусловным гвоздем программы. Давид и в конференцзале,
и в приватных беседах слушал Ладинского буквально с открытым ртом, и
только расстраивался ужасно, что молчит его сердечная сигнализация, - ещё один
достойнейший человек пролетел мимо Посвящения по идиотскому Закону Случайных
Чисел.
Ладинский-Пестель в один из первых же дней выступил с сенсационным докладом под
условным названием "Советский Союз наутро после вчерашнего: социологический
прогноз". Он четко разложил по полочкам и расставил по углам все происходящее в
стране, каждому политику дал лаконичное определение и убедительно объяснил, где
кому место. Ельцина неожиданно окрестил властным и удачливым диктатором, а
Горбачева назвал отыгравшим свое и исполняющим ныне роль английской королевы, то
есть почетной персоны без реальной власти. Затем, краткими тезисами обосновав
полную бесперспективность союзной экономики, он добавил сюда чудовищные ошибки в
национальной политике, а также общеизвестную гибель старой идеологии и предрек
неизбежный развал Империи Зла к концу лета - началу осени текущего года. В мае
месяце ещё ни у кого не хватало смелости на такое предположение, полную
фантастичность которого засвидетельствовал присутствовавший в зале модный
писатель-фантаст Грегор Шунтиков.
А Давид слушал, и дьявольское его сверхчутье подсказывало: Ладинский знает, что
говорит, все так и будет. Ну, видел он, что не Посвященный этот академик, ну и
что?! Все равно после доклада подошел к нему и спросил:
- Василий Евгеньевич, а вы сами верите в предсказание будущего?
- Эх, молодой человек, - вздохнул Ладинский. - Молодой человек, я давно уже ни
во что не верю. И вам не советую. А будущее можно и нужно рассчитывать. Чем я и
занимаюсь, между прочим.
- Вы меня не поняли, наверное, Василий Евгеньевич. Вы верите, что ваши расчеты
влияют на исход событий в будущем?
- И в это тоже не надо верить, чудак вы человек! Это очевидная истина. Вопервых,
в силу известного физического закона о влиянии прибора на измеряемую
величину, а во-вторых, разве не для того мы с вами вместе создали этот Фонд
спасения мира?
Именно для того, чтобы активно влиять на происходящее.
Разговор-то был, в общем, чисто теоретический, но потом Давид не раз и не два
вспоминал его, улавливая в каждой реплике скрытый смысл. Неужели такое возможно?
Два человека, ну, не самых простых человека - гениальный академик ЛадинскийПестель
и чокнутый Посвященный-экстрасенс Давид Маревич, постояли минут пять
рядом на узкой улочке, сбегающей к пронзительно синему морю, обменялись
уникальной информацией, выкурили по сигарете и... бац! Девятнадцатое августа,
ГКЧП, танки на улицах, развал Империи. Смешно связывать напрямую? Наверное,
смешно. Но так уж вышло, у Давида - связалось. И не до смеха было.
А в остальном Ялта была Ялтой - нормальным сказочным городом на берегу
сказочного Черного моря посреди сказочной теплой весны. И все как будто
помолодели, и даже никто ни на кого не злился, никто никому не завидовал. Да и
зачем? Геля резвился с Лидой Кубасовой, при том что полконторы лично и хорошо
знало его Верку, быть может, не самую замечательную женщину на свете, но любящую
и заботливую; Плавник был верен своей Илоне, а она ему, что уже начинало
казаться всем даже трогательным; а Попов, любитель самых юных девочек, тайно
встречался с Юлей, и выглядело это ужасно смешно, ведь какие, к черту, тайны
могут быть в родном коллективе. Про неженатых и говорить не стоило, обстановка
располагала, и даже самые безнадежные импотенты во время "Ялтинской конференции"
приводили к себе в номер каких-нибудь девушек.
Так шли дни.
Цветущие магнолии, олеандры и глицинии, массандровские мускаты и игристые вина,
странные, очень вкусные мексиканские сигареты "Импала" с ментолом за пять
пятьдесят в местном магазине, вкуснейшие копченые куры, домашняя колбаса, зелень
и корейская морковка с рынка, эротические фильмы вечерами и ночами по кабельному
каналу отеля и нежное, страстное "Люблю тебя, люблю!", которое только здесь, на
Юге, под запах роз и моря, под пение цикад и шелест волн звучит так сладко и
неповторимо, и совсем не важно, что цикады не поют в мае, совсем не важно...
Ради этого, в сущности, стоило наплевать и на Гастона, и на Гелю, и на всех
прочих евреев французского происхождения, а также хохлов с древнеримскими
именами.
А какие вопросы обсуждало высшее руководство ГСМ на своих закрытых собраниях по
ходу форума, Давид совершенно не запомнил, хотя все их исправно посещал и даже
пьяным вроде не был. Больше того, как раз тогда, перед отъездом в Крым (поводом
стал шальной гонорар, кажется, из "Нового мира"), Давид на все имевшиеся в
наличии деньги купил фантастическую по тем временам игрушку - видеокамеру
"Нэшнл" - почти по цене нового автомобиля. И взял её с собой.
Он отснял в Ялте шесть кассет, не слишком разделяя, где личные, интимные кадры,
а где общественно значимые. Монтажом собирался заняться в Москве, и уж тогда
появятся на свет два выдающихся произведения киноискусства - одно об
исторической "Ялтинской конференции-2", другое - лирическое об их с Маринкой
чудесном отдыхе.
А за два дня до отъезда подошел Дима Фейгин и небрежно так передал:
- Дейв, Гастон просил тебя зайти к нему в номер.
Зашел. В номере у Гастона сидели все отцы-основатели. На сдвинутых столах -
водка, вино, помидоры, зелень, копченое мясо и сало. Женщин - никого.
Мальчишник. Или военный совет. На второе похоже больше, уж слишком публика
солидная.
Гастон улыбнулся и спросил вдруг на ты:
- Водки выпьешь?
От неожиданности Давид сразу согласился. Хотя почувствовал подвох, напряженность
какую-то в воздухе. И пока он опрокидывал рюмку и заедал мокрым куском чего-то,
во что слепо ткнулась рука, Гастон прокомментировал с дурацкой улыбкой:
- Знаете, Давид, великий хирург Пирогов во время войны, прежде чем отстричь
солдатику ногу, предлагал ему водки откушать.
Э, да Гастон-то сегодня навеселе. Это было поистине необычное зрелище. А вот
шутки у Гастона нехорошие. Давид очень ясно ощутил, как холодный ланцет полоснул
по сухожилиям, и скривился от боли, застонал и чуть не рухнул на пол. Уже через
секунду все прошло, захохотавшая над остротой Гастона публика ничего и не
заметила.
- Так вот, - взял вдруг слово Чернухин. - Вопрос-то на самом деле серьезный,
Давид. Мы хотели поинтересоваться у вас, зачем вы производили здесь видеосъемку.
- Чт-т-то?
Как хорошо, что он уже все прожевал и проглотил, особенно водку, иначе пришлось
бы долго кашлять.
- К-как то есть зачем? Для истории.
- Куда вы собираетесь передать эти пленки?
- Никуда! Вы что? Чисто для себя, для внутреннего пользования в ГСМ.
- И где вы намерены хранить кассеты?
Жесткий профессионально продуманный допрос. Майор Терехов и тот разговаривал с
ним мягче. Давид был полностью выбит из колеи.
- К-какая разница где?
- Большая. Вы хоть понимаете, что это видеоматериал, содержащий информацию
политического и конфиденциального характера? Вы обязаны сдать эти материалы нам,
- резюмировал Чернухин.
- Я? Обязан?
Вся эта комедия абсурда никак не укладывалась у Давида в голове. Он чисто
случайно попал взглядом в Гелю. Тот смотрел жалостливо, по-собачьи, и,
выразительно моргнув, развел руками. Полная беспомощность.
Матерь Божья, да кто ж здесь начальник?!
Гастон зачем-то выпил больше нормы и пытался все свести на шутку. Попов с едва
скрываемым удовлетворением кивал головой, мол, мы же вас предупреждали. У
Гроссберга лицо имело растерянное и отстраненное выражение типа "А я - то здесь
при чем?" Юра Шварцман стыдливо прятал глаза. И только композитор Достоевский,
незаменимый хозяйственник и матерый военный разведчик, смотрел на Давида прямым,
ясным, честным и - ё-моё! - сочувственным взглядом.
Давид ещё раз прикинул, от кого можно ждать поддержки, понял - не от кого - и,
резко развернувшись, бросил уже через плечо:
- Сейчас принесу.
Он чуть не упал на лестнице, пока поднимался бегом на свой этаж. Слава Богу,
Маринки не было, они с Колькой Титовой пошли прошвырнуться по бережку. Мара не
позволила бы ему отдать кассеты и сама пошла бы ругаться. Обратно он тоже бежал.
Почему? Наверное, просто хотелось покончить с этим скорее.
- Я принес! - объявил Давид и продолжил специально заготовленной фразой: - Я
принес, но есть маленькая проблемка, господа, как говорят в американских
фильмах, плохо переведенных на русский язык: на этих кассетах действительно
присутствует конфиденциальная информация, я бы сказал, информация приватная,
интимная. Я же объяснял вам, что снимал для себя.
А там на самом деле были кадры с полуобнаженной Маринкой - не хватало еще, чтобы
эти старые козлы похотливо хихикали и пускали слюни, просматривая его "секретный
материал".
- Тоже мне проблема, - хмыкнул Вергилий, уже переставший чувствовать себя
виноватым и озабоченный теперь чисто техническими вопросами. - Сотрем все записи
прямо сейчас.
- Каким образом? - полюбопытствовал Давид. - Кассеты же маленькие,
нестандартные. Адаптера я с собой не брал, так что в видюшник их не вставишь.
- Ну а с помощью камеры нельзя, что ли? - спросил Попов.
- Можно, - сказал Давид, - со скоростью записи. Девять часов. Я этой фигней
заниматься не буду, а другому человеку камеру не доверю. Я, видите ли, считаю,
что у любой техники должен быть только один хозяин.
- А это правильно, между прочим, - согласился вдруг Петр Михалыч. - Как вариант,
можно эти кассеты сжечь. В Москве купим Давиду новые.
- Веселый костерчик получится, - заметил Юра, - а вонищи-то, вонищи-то будет!
- Вы меня умиляете, коллега, - улыбнулся Михалыч. - Корпуса-то зачем уничтожать?
Сжигают только пленку. Она горит быстро, как порох, и дыму от неё совсем не так
много. В одной пепельнице можно все это хозяйство спалить.
- Господа, о чем мы говорим? Я не понимаю, - возмутился вдруг Гроссберг.
- Действительно, - поддержал его Чернухин. - Оставляйте кассеты, Давид. Никто не
собирается их смотреть. Обещаю вам. Неужели вы не доверяете моему слову?
Давид понял: смотреть их действительно никто не собирается. Не в этом дело. И
все-таки сказал, прежде чем уйти (терять-то было уж совсем нечего):
- Доверие, Иван Иванович, это такое чувство, по-моему, которое бывает только
взаимным.
И все. И разве только дверью не хлопнул.
"Сволочи! - стучало в висках. - Вот сволочи! Ненавижу всех!" По коридору
навстречу шел Фейгин.
- Димка! Ты знаешь, зачем меня вызывали?
- Нет.
- Тогда пошли в бар, выпьем чего-нибудь, я тебе расскажу.
И когда в бутылке коньяка осталось уже совсем на донышке, Димка сформулировал
афоризм.
- Помнишь, - сказал он, - Гелины слова о том, что главная цель ГСМ - это
выживание. Так вот я понял: цель не изменилась, просто политика выживания в
плавно перетекла в политику выживания из. Из ГСМ. Скольких они уже выжили,
посчитай. А мы с тобой на очереди. Наливай по последней.
В день отъезда, двадцатого мая, и на побережье, и в Симферополе шел проливной
дождь. Настроение у Давида окончательно испортилось. А тут еще, что называется,
до кучи подлил нежданную ложку яда добрый Зяма Ройфман. Он так и сказал уже на
перроне, прощаясь, за каких-нибудь двадцать секунд до плавного отползания
вагонов:
- Я к тебе исключительно по-доброму отношусь, Дод, поэтому и скажу: не путайся
ты с моей лахудрой. Поиграл и хватит, до добра это не доведет. И ничего мне
сейчас не отвечай. Не надо. Будь здоров, Дод.
А Дод и не хотел отвечать. Ничего. Никому. Да провались они все пропадом!
В Москве было пыльно и душно. Однако почему-то с утроенной силой захотелось
работать. Наот-дыхался уже. И работать хотелось именно в этой прогнившей
насквозь конторе со всеми её дрязгами и интригами. Он принимал теперь и жесткую
конкуренцию, переходящую во взаимную ненависть, и маниакальную подозрительность
стариков, и глупую ершистость молодежи, и неравноправие, граничащее с
кастовостью, и подчинение всех задач одной, главной - извлечению сверхприбыли.
Он и мечтал-то теперь прежде всего зарабатывать деньги - побольше и побыстрее.
Период романтических увлечений красивыми идеями кончился, наступило время
трезвых оценок. Он знал теперь про ГСМ все (так ему казалось), а потому искренне
был готов служить интересам фирмы.
И в интересах фирмы в течение двух часов был подготовлен, согласован и подписан
приказ об освобождении Маревича от должности директора финансовой компании.
Временно исполняющим обязанности тут же, то есть тем же приказом, назначили
огорошенного Димку. А Давида по его личной просьбе (все эти кредиты-депозиты
надоели хуже горькой редьки) перевели на должность менеджера в торговокоммерческую
структуру, возглавляемую Шварцманом. Гастон не обманул - он никогда
не обманывал в делах - и оставил
Давиду прежний оклад, причем возможностей для дополнительного заработка
сделалось даже больше. И вроде не на что обижаться, ведь имидж, авторитет, место
в президиуме - все это суета суетствий, внешняя, позолоченная шелуха. А все
равно обидно. Почему? Может, не удавалось забыть эти чертовы ялтинские кассеты,
а может, добил его на сей раз очередной Гелин запой.
Сколько можно, едрена вошь?! Как только на работе трудности, неприятности, как
только самые принципиальные вопросы решаются, так его нету, гада! Генеральный
директор хренов! Теперь уже трудно было считать это случайным совпадением.
А в подъезде у Давида опять маячили давешние топтуны из ГБ. Не приставали, не
трогали, даже закурить не спрашивали, но вот уж неделю как прописались здесь
капитально. Чертовщина какая-то: стоит Вергилию слететь с катушек, искусствоведы
в штатском тут как тут. Кажется, в третий раз он это замечает. Связи, конечно,
никакой, но все равно противно. Или все-таки есть связь? Может быть, уже и это
нельзя считать случайным? В жизни Посвященных случайностей не бывает. Не слишком
ли часто он вспоминает эту фразу? Но трудно, трудно не вспомнить.
Особенно стало трудно после третьего серьезного разговора с Гастоном.
Было уже поздно, почти никого не осталось в комнатах ГСМ, да и вообще на этаже,
во всяком случае, никого, кто мог бы зайти без стука, но Гастон счел нужным
закрыть дверь на ключ изнутри.
"Ого! - подумал Давид. - Дело швах".
- Садитесь, - предложил Гастон, - курите. Во-первых, вот ваши кассеты.
Это был все тот же цветастый пакетик, в который Гастон завернул их там, в Ялте,
и словно тем же скетчем заклеенный. И оказалось, действительно тем же. Дома он
смеха ради вставил одну из кассет в камеру, поглядел. Ничего там было не стерто.
И на остальных пяти - тоже. Никому это оказалось не нужно. Чего, наверное, и
следовало ожидать. Только теперь Давиду было даже не смешно. Теперь, после
откровений Гастона.
- Хотел попросить у вас прощения за тот неприятный инцидент в отеле, -
неожиданно сказал шеф. - Я им говорил тогда: либо запрещайте съемку в самом
начале, либо просто объясните парню, что это не для прессы. Чего
...Закладка в соц.сетях
