Жанр: Фантастика
Причастные 4. Заговор посвященных
...накомо извечное интеллигентское: "Нет, я, конечно, не расист
(варианты: антисемит, националист, шовинист), но я категорически против, чтобы
моя дочь выходила замуж за негра (варианты: еврея, узбека, чеченца, любого
нерусского, любого нееврея)". За это даже осуждать нельзя. Или можно? Или даже
нужно?
Вопрос остается без ответа. Вопрос поставлен неправильно. Все, что связано с
биологией, изменяют не путем осуждения, не путем воспитания, а путем лечения.
Зачем так мрачно? Ну а как еще? Мне тоже в детстве и ранней юности страшно
нравился другой вариант решения проблемы - космополитический, предложенный ещё
Иосифом Флавием. Но до Флавия я позже добрался, а тогда любимым писателем был
Иван Антонович Ефремов. "Туманность Андромеды", "Сердце Змеи". Никаких тебе
наций, рас, языков, все здоровые, красивые, смуглые и любят друг друга, потому
что общая кровь течет во всех жилах. Потому что много веков назад с какой-то
радости (Иван Антоныч не удосужился объяснить, с какой именно) они начали все
совокупляться без различия рода и племени. Немножечко грустно было вспоминать о
напрочь утраченных национальных культурах, но, черт возьми, там же никто никого
не порабощал, никто никого не резал! Ради этого стоило пожертвовать и большим. В
мире Ефремовн хотелось жить, но в реальность его я не верил с самого начала. По
наивности это приближалось к неплотоядным крокодилам и сладким озерам
французских социалистов-утопистов. Помечтать-то можно и о молочных реках с
кисельными берегами в лучших традициях русских лентяев, но рассматривать их как
серьезный вариант решения продовольственной проблемы!...
Более реальным представлялось деление наций и рас на высшие и низшие, признание
первых вторыми, четкое распределение обязанностей, новый свод международных
законов, международная, хорошо организованная система подавления непокорных...
Такая модель по крайней мере соответствовала каким-то законам природы,
вписывалась в общую картину жизни на Земле. Но меня от этой картины тошнило. Да
и сколько раз уже пробовали создавать всевозможные империи, а они с утомительным
однообразием подгнивали и разваливались.
Итак, повторим: ассимиляция по-ефремовски не проходит, изоляция по-еврейски -
тем более, порабощение по-македонски-чингисхановски-гитлеровски тоже никуда не
годится, наконец, поголовное выращивание гениев, не ведающих фобий, отпадает как
самое несерьезное предложение.
А проблема-то есть, она все острее. Из-за психологической несовместимости редко
взрывают бомбы, тем более начинают войны, из-за этнической - все чаще и чаще. И
в основе всего - какая-то гадость, лежащая на генетическом уровне. Или ещё
глубже.
Ну скажите, кому из нас не знакомо чисто животное отвращение к запаху чужого
тела, тела иной породы. Это - биология. Это лечить надо. Или все таки не надо?
Старый вопрос. По существу, это основной вопрос евгеники - науки об улучшении
человеческой природы, о целенаправленном выведении нового вида людей. Сколько
раз называли евгенику буржуазной и даже фашистской лженаукой, пытались подменить
её "социалистическим" вариантом генетики, а в футурологических прогнозах -
генной инженерией. Но я таки ухитрился раскопать какие-то переводные книжки по
любимой теме и все сильнее и сильнее убеждался: нужна евгеника. Если мы сами не
начнем менять себя, кто-то другой нас изменит. Этот кто-то уже принялся за дело.
Вид гомо сапиенс эволюционирует постепенно, но все быстрее. И не в лучшую
сторону. Если этот процесс вовремя не направить, человечество очень скоро
самоуничтожится. Вот такая простенькая мысль меня и посетила однажды.
А потом к ней добавилось могучее впечатление от классического романа Станислава
Лема "Возвращение со звезд". И хотя автор явно осуждал тех своих героев, которые
посмели вмешаться в Божий промысел, лишив человечество агрессивности чисто
химическим способом, именно Лем помог мне сделать окончательный вывод.
Да, так называемая демонская "бетризация", помимо агрессивного начала,
уничтожила в человеке много хорошего: упорство, целеустремленность и тому
подобное. Этого следовало ожидать, лекарств без побочных эффектов не бывает,
такую элементарную истину Лем как медик понимал, конечно. Но побочное действие
можно и должно минимизировать. Это во-первых. А во-вторых, господа Бонне,
Тримальди и Захаров из старого фантастического романа действительно уж слишком
резко рубанули по живому - духовная кастрация получилась. И даже не очень
духовная: секс, лишенный боли, лишился и страсти.
Я собирался работать куда как ювелирное. Но тоже химией, и только химией, потому
что... Напоминаю: "Широко простирает химия руки свои вдела человеческие".
- И все-таки как-то это унизительно, - сказала вдруг Изольда.
- Что унизительно? - не понял Шумахер
- Знать, что ты хороший и правильный только под действием химии.
- Чья бы корова мычала! - улыбнулся Шумахер. - Вспомните классику-то Тоже мне,
Тристан и Изольда! Отчего эти двое безумцев гак полюбили друг друга? Забыли? Они
же зелья приворотного выпили. Вот так-то. И никакой романтики - сплошная химия
- Ну а король Марк? Он же не пил никакого зелья. - Теперь уже Симон обиделся за
романтическую любовь. - Вот у кого было чувство настоящее!
- А это, между прочим, вопрос спорный, - упорствовал Борис. - У знаменитой
легенды есть разные версии. Сама же история давняя и темная. Лично мне кажется,
что они все трое нализались той замечательной отравы. Могу свидетельствовать как
специалист: жидкость такая существует.
- А вы, однако, циник, Борис, - проговорил Давид.
- Я ученый, Давид, просто ученый. И ещё раз повторяю: нам всем глупо шарахаться
от химического воздействия и считать его насилием над природой. Даже потребление
пищи - это чисто химический процесс, химическое воздействие на организм, а
значит, и на сознание. Не говоря уже об алкоголе, медикаментах и наркотиках. Где
провести грань? Что можно, а чего нельзя? Красиво говорят врачи: не навреди. А
что такое вред, они знают? Ни черта они не знают. А я вот взял на себя смелость
разобраться.
Химфака, разумеется, не хватило. Окончил ещё медицинский, занялся фармацевтикой,
а этнографию и этнологию изучал самостоятельно, в советских вузах её, мягко
говоря, немножко не так преподавали. Армия мне не грозила: здоровьишком не
вышел. Близорукость, плоскостопие и хроническая астма с хроническим
энтероколитом в придачу. Изобретатель лекарств, называется! Сапожник без сапог.
Вот уж действительно "шумахер без шумах". Между прочим, Давид, эту глупость я
сам придумал именно тогда. А вы откуда взяли, Бог вас знает, которого нет!
В общем, занимался я наукой, наукой и только наукой. Жил скромно. Но ведь
платили же что-то, а цены были, сами понимаете, божеские. Женился, как-то между
делом, без особой любви, для порядка. Детей иметь не собирался до поры. Как
минимум вначале решил защитить докторскую. И защитил. В тридцать три года. А тут
ещё перестройка случилась. Публикации, поездки за рубеж, симпозиумы... Литературы
появилось немерено, цензура-то исчезла вдруг в одночасье, ну а из-за границы тем
более стало можно привозить что хочешь. Это дало новый толчок моим
исследованиям. Не буду останавливаться на подробностях, но к тридцати пяти я
стал членкором, а в тридцать восемь - академиком.
Однако важнее, наверное, другое. Еще, должно быть, в университете я стал хоть и
тайным, но полностью сформировавшимся диссидентом. При моем-то объеме знаний не
сделаться антикоммунистом мог разве что стопроцентный шизофреник с раздвоенным
сознанием. Но было мне совсем не до правозащитной деятельности. И уезжать из
страны не хотелось. Проще всего объяснить это сегодня предвидением каким-то,
предчувствием. Но я-то знаю: не было никакого предвидения. Была, наверное,
обыкновенная лень: ведь это ж сколько инстанций надо обежать! Да ещё и не без
риска для свободы и жизни. С коллективом института мне более или менее повезло,
я работал себе и работал в собственноручно выстроенной "башне из слоновой
кости", имя которой - наука. Работал, наслаждался результатами и старался как
можно меньше обращать внимания на окружающую жизнь.
При Горбачева с каждым годом это становилось все менее возможным. Но и ехать
куда бы то ни было расхотелось совсем. Ведь явно намечался новый грандиозный
социологический эксперимент. Я хотел быть в нем активным участником, а не
наблюдателем со стороны. Больше скажу, тогда я уже знал, что могу и буду
участвовать.
В восемьдесят шестом (ну наконец-то!) познакомился с КГБ. Мимо их внимания не
прошел мой интерес к новейшим психотропным препаратам и сильнейшим биологическим
ядам - токсинам. Эта область, с позволения сказать, фармацевтики всегда
считалась прерогативой спецслужб. Собственно, сначала они надеялись, что я буду
на них работать. Потом поняли, что впрямую этот номер не пройдет, и начали меня
"пасти", в загранпоездках предлагали выполнять отдельные деликатные поручения,
лабораторию нашу взяли под свою опеку, ну а когда возник Советско-американский
фармацевтический Центр, понятное дело, там было полно их агентуры. Но ещё
интереснее другое. В Америке меня пытались вербовать лихие профессионалы из
"Моссад", как это называется у разведчиков, "под чужим флагом" - под флагом ЦРУ.
Я как бывший сионист очень быстро их раскусил и вежливо отказался, но вот идея с
ЦРУ вдруг увлекла меня, и во вторую свою поездку в Штаты я сам пошел на контакт
- "под флагом" деликатных поручений КГБ. Конечно, не тогда я стал их агентом -
так быстро дела не делаются, но это был пробный шар и, как выяснилось, очень
важный для дальнейшего.
Примерно через год после попытки стать цээрушником я стал Посвященным. По
тривиальной схеме: семеро, собравшись вместе в Особый день, узнали мое имя. И
обалдели. Тридцать пять, почти тридцать шесть лет. Типичный случай запоздавшего,
поздно-обращенного, да ещё членкор АН СССР, химик-медик-фармацевт шизанутый. Помоему,
они элементарно опасались меня. Явились не полным составом, только две
девушки и парень, причем все трое евреи. Я начал хохотать: за кого же они меня
считали? А может, просто время было такое? Действительно, нередко оказывалось:
евреи только друг другу и могли довериться.
Мне вполне хватило тех троих, чтобы понять все. Они стали для меня достаточными
окошечками в космос. И собственное Знание вошло в мозг быстро и легко.
А потом началось самое интересное.
С некоторым удивлением я выяснил для себя, что позднообращенные не
задерживаются, как правило, в этом мире, то есть на Первом уровне бытия. "Как
правило" - хорошее горбачевское словечко, - отметил я про себя и подумал
злорадно: - Шиш вам, ребята". Я собирался жить очень долго и именно здесь, на
Земле.
Мы просидели с ними за разговором целую ночь. Они курили, и сначала я просил
выходить на лестницу, потом - выдыхать дым в окошко, потом перестал обращать
внимание и наконец не заметил, как закурил сам - это при моей-то астме! В общем,
под утро никакой астмы уже не было.
Так начинались чудеса.
Но я - то уже понял, что никаких чудес тут нет. В философском смысле чудес
вообще не бывает на свете. Все объяснимо. А я просто слишком давно готовился к
приему новой информации, я был открыт - закрытой оставалась дверь туда. Эти трое
- я даже не спросил их имен - принесли мне ключик. И знания, принадлежащие
Второму уровню бытия, потекли в распахнутый проем свободным потоком. Они
исправно заполняли все те пустоты, которые накопились в моем образовании за
долгие годы.
Обычный Посвященный получает сугубо компактное Знание, необходимое ему для
понимания сути происходящего. И все. Далее - по вкусу. Хочешь - учись у Владыки,
хочешь - сам разбирайся, хочешь - вообще ничего не делай.
Владыка получает враз весь объем знаний, предписанных Демиургом.
Избранный Владыка вообще становится Избранным лишь на следующем уровне бытия.
Там он получает доступ к Тайному Знанию, к запретной части Канонических Текстов,
и, постигнув высшие истины, решает сам, двигаться ли ему дальше.
Я оказался не тем, не другим и не третьим. Как потом объяснил мне Шагор, я -
Избранный не-Владыка. Первый и последний в истории. Я решительно не собирался
никого ни во что посвящать, ни с маленькой буквы, ни с большой. Я строго по
Третьей заповеди вознамерился учить только себя. Вот тогда-то и обнаружились мои
уникальные возможности. Я мог качать со Второго, а как позднее оказалось - и с
более высоких уровней любую информацию о Вселенной, и не Демиург, а я сам
выбирал, что именно запросить для обдумывания или практического использования.
Первые, самые необходимые порции знаний я перекачал подсознательно. Уже в ночь
Посвящения я научил свой собственный организм руководить протекающими в нем
процессами. Я победил не только астму, но и все прочие свои болячки. Отсюда и
родилась идея лекарственных препаратов принципиально иного типа. Но только
теперь я уже не торопился. Торопиться было нельзя - надлежало все хорошенько
продумать.
В стране-то назревала революция. Мир снова балансировал на краю обрыва - обрыва
в эпоху непредсказуемых бурь и грандиозных перемен. Этот процесс не хотелось
спугнуть, в него надо было органично влиться. А тут ещё и между Посвященными
началось черт знает что, ну прямо как в дурдоме во время грозы. Один плачет,
другой поет, третий на стенку лезет. Владыка Урус сбежал в Америку. Не ожидал от
него. И другие не ожидали. Потому было тревожно. Не от страха же, в самом деле,
он убегал. Такие люди не ведают страха. И Комитет госбезопасности почуял
неладное, они лихорадочно спешили использовать последний шанс, выпавший им, и
по-крупному наезжали на Белую Конфессию, Черная же Конфессия, о которой в КГБ,
кажется, и не догадывались, пыталась этот процесс контролировать.
Наконец, доходили слухи о появлении абсолютно неординарных экземпляров
Посвященных. Честно скажу, значимость всего, что происходило с Давидом и Анной,
я в ту пору недооценил. Да и кто бы мог оценить это? Я же тем более был весь в
проблемах земных.
Пятое управление, их хваленый специальный отдел и лично товарищ Наст прохлопали
мою "посвященность". Очевидно, потому, что я у них в КГБ совершенно по другому
ведомству проходил - конкретно Второй главк вел разработку меня как агента ЦРУ.
И, признаюсь, вел грамотно, я ведь и был уже тогда американским агентом. Если б
не путч, если б не Давид, если б не Глотков со всем своим ГРУ и шарками в
придачу, дело могло бы закончиться для меня трагически, и вся земная цивилизация
повернула бы в какую-то другую сторону... Я не преувеличиваю.
Однако обстоятельства складывались, как пасьянс, точнее, как детский пазл со
множеством элементов. Я воспринимал целое, а отдельных фрагментов мог и не
разглядеть. И вы, ребята, были для меня тогда не более чем фрагментами. (А
мальчик Симон Грай вообще учился в седьмом классе). К тому же моя собственная
исключительность - как Посвященного и не только - разучила удивляться чему бы то
ни было.
И все-таки я пытался помочь тебе, Давид. Наверное, не зря?
- В жизни Посвященных не бывает случайностей, - глухо отозвался Давид. - Не нами
сказано.
- Ты прав. Так я продолжу? Кажется, мы все сегодня выворачиваем душу в первую
очередь для Симона.
- Кажется, мы все сегодня выворачиваем душу в первую очередь для себя, -
возразила Изольда.
- Или... - начал Давид.
- Не надо, не говори вслух, - попросил Шумахер. Но Симон понял. Ведь он уже сам
догадался обо всем.
- Рассказывайте дальше, - попросил он.
- А уже совсем немного осталось. Развязка близка. Я как раз дошел до того
важного и торжественного, чего никто на Земле не знал и не знает. Понимаете,
рецептура всех моих препаратов, включая хэдейкин, была готова уже к девяносто
третьему году, но я ещё четыре, даже почти пять лет посвятил оценке возможных
последствий того, что задумал Нет, я не спрашивал об этом Шагора, хотя уже знал,
что могу пообщаться с ним на Земле Я чувствовал: это было бы нарушением правил
игры, установленных кем-то. Может быть, им, Демиургом, может, мною самим, а
может, и кем-то третьим. И уж тем более казалось недопустимым советоваться с
людьми. Это было не на уровне логики - скорее интуиция подсказывала я не должен
раньше времени преступать Третью заповедь Я хотел нарушить её лишь однажды. Но...
Что там у нас Анечка рекомендует: один оргазм, зато какой!.
Прежде чем окончательно поставить точку в технологии синтеза хэдейкина, я
прокрутил в голове и в компьютере десятки различных вариантов воздействия и
распространения нового препарата. Вспомнилась даже давняя, чуть ли не в школьные
годы посетившая меня завиральная идея: хеморегулирование этнических признаков на
стадии внутриутробного развития. То есть, говоря по-простому, дать возможность
родителям выбирать национальность своего ребенка по вкусу. Идея, прямо скажем,
годилась разве что для фантастического романа. Ведь этнические признаки - это
все-таки не пол (хромосомой больше - хромосомой меньше), тут факторов как
минимум на порядок больше, и кто бы знал, как это делать. В юности мне и в
голову не приходило, что я, лично я, буду знать, как это сделать. Теперь же
действительно и такое стало мне по плечу.
Но компьютер на непристойный вопрос, каких же национальностей после этакой
революции станет на Земле больше, а каких меньше, подумал-подумал и ответил, что
вероятнее всего - никаких. В процентном отношении все примерно так же и
останется, причем ни о какой ассимиляции и говорить не придется, этническая
рознь лишь обострится, что неизбежно приведет к страшным побоищам, голоду, мору
и семи казням египетским.
Второй завиральный вариант - полное этническое выравнивание всех вновь
рождающихся землян, создание расы космополитов, граждан Вселенной. Но в этом
случае неизбежный как минимум тридцатилетний конфликт между поколениями приводил
к ещё более катастрофическим последствиям.
Вообще должен заметить, что в моем распоряжении находились теперь не только
методы современной науки, я мог применять и препараты, механизм воздействия
которых сам не сумел бы объяснить, то есть, строго говоря, привлечь силы магии.
Ведь магия - это не более чем очень далеко ушедшая от нашей наука. Вот только
чем сложнее и глубже воздействие, тем непредсказуемое последствия. Что, впрочем,
очевидно. А рисковать не хотелось. Потому в конечном итоге я и остановился на
веществе, всего лишь подавляющем этническую нетерпимость.
А в качестве ширмы главного воздействия я выбрал именно обезболивающий эффект.
Наверное, тут повлиял мой российский менталитет. Ведь в студенческие годы я за
компанию со всеми баловался портвешком и очень хорошо помнил, как мерзко по
утрам раскалывается голова. Любые самые современные и дорогостоящие средства от
этой боли не спасали, равно как и от многих других болей. А если спасали, то это
уже были химикаты пострашнее всякого алкоголя. То есть стандартный вариант: от
бутылки - на иглу. А так мечталось утречком глотнуть чего-нибудь абсолютно
безвредного, и чтобы все - как рукой. В фантастике о таких таблетках часто
писали. Вот я и осуществил попутно свою юношескую мечту. Одним выстрелом - двух
зайцев.
А поскольку сама идея активного использования внутренней энергии организма была
необычайно хороша, я и придумал до кучи ещё несколько лекарств, наиболее
популярными из которых оказались биорезервин, резко снижавший утомляемость, и
гипер-дефектоза, заметно продлевающая молодость. Про антиинфекционные,
противовоспалительные, общестимулирующие и прочие средства я уж не говорю. Они
действительно не имеют никакого отношения к национальным и социальным проблемам.
Я открыл принцип, я открыл новый класс медикаментов, и другие после меня уже
достаточно напридумывали в том же роде. Лекарства вошли в обиход, сделались
привычными. И осчастливили многих, кстати. Так что памятник свой я, думается,
честно заработал. И статьи во всех энциклопедиях мира - тоже заслуженные.
А последствия... Ну что ж, последствия, разумеется, оказались не совсем такими,
как я ожидал. Результат, как говорится, превзошел ожидания. Больше всего
поразила скорость, с которой произошли все изменения в геополитике. Никаким
расчетным данным скорость эта не соответствовала, причем на порядок. Ну а что
именно получилось, не мне вам рассказывать, Симон.
- Постойте, Борис. Я действительно хорошо представляю себе тот мир, в котором
живу, хотя некоторые неясности ещё остаются. Но я хотел спросить о другом, пока
не забыл. Вот скажите, вы же химик, такие вещества, как сорботан, гроуруберит,
биошелк - тоже изобрели, черпая информацию со Второго уровня?
- Оригинальная мысль! - Шумахер ошарашенно почесал в затылке. - Мне бы такое и в
голову не пришло. Поразительное неверие в научные способности своих
современников!... Но теперь-то я понял, господа: пластиковые бутылки для воды (они
когда появились? Году в девяностом, что ли?) тоже изобрел кто-нибудь из наших
безумных братьев, и не без помощи дьявола, заметьте!
- Да ладно вам, Борис, смеяться. Спросить нельзя.
- Можно, конечно, можно, Симон. Не обижайтесь. Я понимаю, вы же химфака не
заканчивали, для вас все это - магия. Правильно?
- Но есть ещё один вопрос, - не унимался Симон.
- Валяйте.
- Почему никто, кроме Клюева, не догадался о вашем замысле?
- А никто и не мог догадаться. Клюев тоже не догадался. Если внимательно читать
его скандально знаменитую статью, в ней же просто сделаны правильные выводы из
неправильных предпосылок. Правильных предпосылок никто сформулировать не мог. На
то была у меня маленькая хитрость, была... Это уж, конечно, от лукавого, это понаучному
объяснить трудно. Но что оставалось делать? Иначе вся затея рушилась.
А мог ли я позволить, чтобы человечество, как в романе Лема, разом осознало, что
с ним сделали, чем его накормили. Да это же опять Содом и Гоморра, да нет - это
хуже, чем конец света.
Легко же было догадаться, что вместе с национальной нетерпимостью исчезнет и
национальная гордость, а вот с этим дражайшим чувством мало кто пожелал бы
расстаться. Уж вы мне поверьте. Выбирая между головной болью и утратой
национальной гордости, большинство идиотов, населяющих этот мир (по себе помню,
сам таким был'), выбрало бы головную боль, пусть хоть ежедневную. Что мне
оставалось делать? Вы бы что посоветовали?
В общем, я таки обратился за помощью к Демиургу. Демиург ничего не ответил.
Конкретно - ничего. Но кто-то внес ма-а-аленькую поправочку в существующее
мироздание. А вы ничего и не заметили. Вот это, если хотите, и можно называть
Заговором Посвященных.
- Что значит "если хочу"? А на самом деле?
- А на самом деле не было никакого заговора.
- Как это? - обалдел Симон.
- Ну вы же книжку до конца прочли?
- До конца.
- Что там про заговор написано?
- Не помню, - растерялся Симон.
- И я не помню, - странно ответил Шумахер. - Вы только послушайте меня ещё
совсем капельку. Я не случайно про скорость общественных процессов в двадцать
первом веке упомянул. Сдается мне, что дьявольская эта скорость оттого и
возникла, что я рискнул добавить толику магии в хитрую и без того формулу
хэдейкина. Ну посудите сами. Макроинтеграция: Америка уходит обратно под
юрисдикцию Англии, Китай и мусульманский мир сливаются с Россией, африканские
страны спокойно разбегаются на две империи - что это? Как это?! А полная
ликвидация всех видов оружия массового поражения, единая компьютерная сеть, два
мировых языка, две великие культуры, объединившие вокруг себя все прочие, две
супердержавы нового типа - не тюрьмы, а университеты народов!... И тут же -
неожиданно острое противостояние двух половинок Ойкумены.
Я ожидал более беспорядочного, даже более кровавого, но в итоге и более
утопично-прекрасного варианта.
Ну как, как оно все могло произойти за каких-то шесть - восемь лет? Только из-за
того, что евреи полюбили арабов, белые - негров? Не верю. Режьте меня - не верю!
- Резать не будем, - строго сказал Давид, - но пожурим. Ты, Борис, все со своей
химией возился да с нехорошими болезнями. А надо было историю внимательнее
читать. Макроинтеграция шестого года ничем не чудеснее всего предыдущего. Ну
обожди, как могло быть, что какой-то лысый придурок сто лет назад заразил
полмира бредовыми идеями, да так заразил, что люди ещё лет семьдесят, даже
больше во всю эту ахинею верили и десятками миллионов друг друга уничтожали во
имя светлого будущего. Это тоже от лукавого? А в девяносто первом? Да ни один
хваленый американец, со всеми компьютерными мозгами, не сумел предсказать, что
Советская империя в течение полугода развалится, как карточный домик... Слушай,
Борис! - Давид аж подскочил, изображая истовое озарение. - А может, ты нам всем
тут голову морочишь? Не было никакой тайной силы у хэдейкина. Просто люди
перестали болеть головой и резко поумнели? А?
- Перестаньте, Давид. Вы грубо перебили меня и сводите все на шутку. А мне не до
смеха. Я вот вернулся сюда к вам и словно заново понял, что натворил.
- Был такой анекдот, - опять не удержался Давид. - Приходит Карл Маркс на
советское телевидение году так в восьмидесятом. Просит разрешить выступить перед
народом, буквально на два слова. Вопрос долго согласуется (мол, какой-то старый
еврей лезет в эфир, в программе он не значится, не член КПСС, вообще иностранец
- сомнительный тип, одним словом). Но кто-то, однако, вспоминает прежние заслуги
старика, и Маркса выпускают между программой "Время" и хоккейным матчем.
Появляется он на голубом экране и говорит: "Пролетарии всех стран, извините!"
Вот так. Привет тебе от основоположника, Боря!
- Все сказал? - Шумахер даже не улыбнулся. - Теперь послушай. Наверное, я что-то
доброе все-таки сделал для людей. Наверное, это хорошо, что меньше стало
терактов, государственных границ, глупого гонора, малоинтересных в культурном
отношении языков, затрудняющих понимание, существенно меньше сделалось
притеснений, унижений, издевательств, а геноцида не стало вовсе. Наверное, все
это хорошо. Но, Давид, Анна, Симон, я ведь потом занялся политикой, я же в
парламентах сидел я выдвигал законопроекты, их даже пр
...Закладка в соц.сетях
