Жанр: Фантастика
Причастные 4. Заговор посвященных
...заворчали по-кельтски.
- На улице покуришь, - предложила я. - Может, пойдем? Только сначала ты мне всетаки
расскажешь, где Тристан.
- Нет, - возразил Марк. - Сначала мы пойдем, а потом я расскажу тебе о Тристане.
- Нас здесь подслушивают? - шутливо предположила я.
- Возможно, - ответил он серьезно. - Но дело не в этом. Я познакомлю тебя с
Виталиком.
- Ах, Изольда! - сказал он мне уже на улице. - Знаешь, о чем я мечтаю больше
всего? Найти дорогу на Четвертый уровень, получить власть над временем и
вернуться назад в свою эпоху. Знаю, что грех, а мечтаю.
И король Марк тяжко вздохнул.
Виталик был компьютерным гением. Это не помешало ему трахнуть меня прямо в своем
рабочем кабинете, на груде дискет между двумя тихо жужжавшими принтерами, один
из которых жужжать перестал, после того как я заехала по нему голой коленкой. А
дискеты падали и падали, как листья, нет - как плотная чешуя гигантского
дракона, их делалось все больше, это уже был сплошной поток, он увлек нас на
пол, и мы барахтались в этом море дискет, в этом странном океане информации, и
что-то шелестело под нами, и хрустело, и трескалось, а потом стало темно и
жарко, и все кончилось.
Я уже давно поняла: это не потому, что я такая удивительная и замечательная
(хотя я на самом деле удивительная и замечательная). А потому, что там, на
Втором уровне, все люди молодые и здоровые, у них нет и не может быть семьи,
детей и болезней, им чужды страх, ненависть и нетерпимость, они начисто лишены
комплексов и предрассудков. Поэтому, когда встречаются два человека, тем более
мужчина и женщина, и им обоим хочется, а им почти всегда хочется, они не задают
себе и друг другу лишних вопросов. Они знакомятся. Да, именно так. На Первом
уровне человек давит в себе зверя. На Втором - бессмертный сверхчеловек давит в
себе человека, и при этом зверь (частично) возвращается. Как знакомятся,
например, собаки? Они нюхают друг у друга гениталии. Им не приходит в голову,
что этого надо стесняться. Людям на Втором круге бытия тоже не приходит в
голову, что этого надо стесняться. А после мы стали говорить.
- Ты знаешь, что такое Иглроуд? - неожиданно спросил Виталик.
- Наверное, какая-нибудь улица в Нью-Йорке, - предположила я.
- Нет, - сказал Виталик, - это не улица в Нью-Йорке. Это - Путь Орла.
Он так и произнес - оба слова с большой буквы.
- Плохой перевод, - заметила я. - По-русски точнее будет сказать "орлиная
дорога" или "дорога орлов".
- А Библия хорошо переведена?
- На русский? Неважно.
- Вот и я так считаю. Но её почитают и заучивают наизусть именно в этом виде.
Потому что канонический текст. Понимаешь? А Иглроуд - это из наших Канонических
Текстов, причем из их Запретной части. Ну, вспоминай! Ты должна их знать, ты же
все знаешь.
- Иглроуд, Иглроуд, - проворачивалось в голове, но контакта пока не было, видно,
запрос пошел слишком далеко, а скорость света на Втором уровне бытия - величина
сугубо постоянная, как и на Первом. (Вот какие наукообразные объяснения посещали
мою бедную голову. Это ж с ума сойти! У меня ведь в школе по физике одни тройки
были. Я не понимала никогда и сейчас не понимаю, как это у света может быть
скорость.)
- Виталик, - спросила я, чтобы убить время, - а что такое Запретная часть
Канонических Текстов?
- А это та часть, которая недоступна даже Владыкам, в смысле всем Владыкам, она
доступна лишь Избранным. Видимо, древние писали эти сутры, эти строки, эти стихи
для очень-очень далекого будущего, с расчетом, что до них доберутся лишь тогда,
когда смогут понять, и лишь те, кому надо.
- Слушай, но о каком будущем может идти речь, если уже на Четвертом уровне время
крутится в любую сторону?
- И ты его крутила? - улыбнулся Виталик.
Я прикусила язык. Я ведь не думала об этом ни разу. Вот Владыка Марк мечтал о
прошлом, а лично мне казались крайне противоестественными любые путешествия во
времени. Особенно теперь. Так может, это нормально? Может, и все другие не
трогают время?
Я ничего не ответила, и Виталик произнес с нажимом:
- Древние знали, о чем говорили.
- Стоп! - Я вдруг словно проснулась. - А ты-то, Виталька, откуда все это знаешь?
Ты Избранный Владыка, что ли?
- Не, я вообще не Владыка, - сказал он невозмутимо. - Я просто сижу на
компьютере. На главном компьютере Второго уровня.
- Ну надо же! И здесь бардак...
- А ты как думала!
И тут оно вспомнилось. Я прочитала вслух:
"И птицы все в стремительном полете
Покинут гнезд привычные места,
Когда, чертя круги, Орел с Орлицей
Взовьются ввысь и снова упадут,
И Третий вступит царственною лапой
На Иглроуд, он же Путь Орла,
И распахнет крыла над Ойкуменой"
- Что-нибудь понял? - поинтересовалась я.
- Кое-что, - бодро ответил Виталик. - Орел с Орлицей - это вы с Тристаном. Куда
сорвутся птицы, то есть мы все, - это вопрос, конечно, и главное - кто третий?
Я чувствовала: Виталику очень хочется, чтобы это он стал третьим, но я - то
знала, уже наверняка знала: не он. И просто спросила:
- Почему ты решил, что это мы9
- Элементарно, Уотсон! Вот слушай все, что я знаю о твоем Тристане.
И Виталик рассказал
Оказывается, там, в этих проклятых эмпиреях, Тристан не понял смысла моего
исчезновения и рванулся назад через все барьеры, семикратно нарушая Главную
заповедь Высшего Закона. Ему уже было все равно. Может, об этом говорил Владыка
Марк? Ведь каждый переход с уровня на уровень приравнивался к потере одной
жизни. Или нет? Теоретики! Они сами запутались в своих Законах и Заповедях. А мы
с Тристаном были практиками - мы просто хотели и делали.
И все-таки выяснилось, что у Вселенной есть свои законы, которых ни обогнуть, ни
переделать на собственный лад. Тристан выбрал слишком долгий путь, он шел на
посадку, как гигантский авиалайнер, по пеленгу, он передавал сообщения в эфир,
но маневра у него уже не было, и вот, когда пеленг исчез, то есть мое пребывание
на Земле прервалось, лайнер по имени Тристан оказался в свободном полете: темно,
тихо и топливо кончилось. Виталик рассчитал мне, куда и когда он приземлится с
точностью плюс-минус десять километров, плюс-минус шесть часов.
Это был Кенигсберг. Август две тысячи семнадцатого.
Глава четвертая
Изольда действительно добралась до последних событий в Кенигсберге. Только легче
не стало. У Симона складывалось впечатление, что он смотрит фильм о безумных
похождениях этой девушки. Нет, даже не так. Он словно побывал в её теле. И в её
душе. Это было чересчур, это была непомерная для него нагрузка. И пока Изольда
говорила (а говорила ли она вообще?), он не мог, не имел возможности думать ни о
чем своем. А так хотелось иной раз подумать! Теперь, когда она сделала паузу
(да, да, он был уверен, не закончила рассказ, а только сделала паузу), теперь
можно было вернуться все к тем же будоражащим душу вопросам. Что с ним
случилось? Что вообще происходит? Зачем все это?
Память восстанавливалась. Он вспомнил минувший день.
Действительно пил. Много пил. Сначала в Раушене, потом в Кенигсберге. Наконец,
здесь, в Метрополии. В частности, в ресторане "Метрополе". Красиво там. А в
"Балчуге" он уже не пил, в "Балчуге" занимался любовью. Нет. Так британцы
говорят - to make love. А по-русски лучше сказать честно - трахался. Потому что
любовь - это святое. Трахался с Изольдой, потом с Изольдой и Тристаном, то бишь
с Давидом, потом с Изольдой и Шарон (Батюшки! Когда она успела воскреснуть?),
потом - вчетвером, потом девушки ушли куда-то, и... Неужели? Он был, конечно,
очень пьян, но до того, чтоб заниматься сексом вдвоем с Давидом, дело, кажется,
все-таки не дошло. Да и просто сил бы уже не хватило. Или теперь настала новая
жизнь, и сил в ней будет хватать на что угодно?
По странной ассоциации вспомнилась Клара. Она приехала вместе с Мугамо в
Кенигсберг, не застала Симона дома, а кого-то, то ли Бжегуня, то ли Гацаурию
угораздило сказать девушке, что батя её на опасном задании. В общем, молодые всю
ночь не спали в своем номере "люкс" в отеле, Мугамо пытался утешать жену
традиционным способом, но, всполошенная тревогой за папочку, Клара явно была не
способна к ответным чувствам, что легко читалось по хмурому наутро лицу
абиссинца.
Симон в тот час был ещё не слишком пьян и с дочерью пообщался вполне
содержательно. Не было смысла вспоминать сейчас всякие мелочи об учебе, о
матери, то бишь о Марии, о религиозных заморочках всех его африканских
родственников, хотя и об этом они тоже поговорили, ведь у них было целых два
часа. Симон вспомнил о главном - о книге "Заговор Посвященных". Он надеялся
только узнать, откуда взялся тот экземпляр, а Кларочка (вот умница!) захватила
его с собой.
- Ты что, папахен, я ж тебе и привезла. Я уже про все знаю, что тут у вас
происходит, и про тебя, что ты теперь Посвященный.
- Откуда? - удивился Симон.
- От верблюда! Мугамо тоже из ваших. Он-то и притащил мне эту книжку. Сказал
тогда: "Прочти и сожги. Это грех - хранить такие книги". А я прочла и сохранила.
Помнишь, привозила тебе в тот раз? А теперь и Мугамо доволен, что книжка цела.
Владыка
Эль-Хайяр, ну, учитель его, никогда не считал грехом распространение
Канонических Текстов в печатном виде. Он-то и подарил эту книжку My-My.
- Как ты его зовешь? - переспросил Симон.
- Му-Му.
- Это потому, что он по-русски не говорит?
- Сам ты по-русски не говоришь! - обиделась Клара. - А он отлично умеет, даже
стихи может сочинять. Правда, Мугамо? Но мы все равно больше любим по-английски
разговаривать. А Му-Му - это просто ласково...
В самолете он стал читать "Заговор Посвященных". И за час с небольшим, потягивая
сухой мартини, проглотил всю книгу. Как это возможно? Впрочем, он же теперь не
просто человек. Да и чего не сделаешь после стакана?
Там было очень подробно обо всей жизни Давида. Буквально с детства и до самой
смерти - первой смерти, московской. А Давид сидел рядом и, заглядывая через
плечо, тоже читал.
- Кто это писал? - спросил Симон. - Ты читал это раньше?
- Не знаю, - сказал Давид.
- Чего не знаешь? - решил уточнить Симон. - Не знаешь, читал ли раньше? И как
вообще ты можешь чего-то не знать?
- Я не знаю, кто это написал, потому что скорее всего этого вообще никто не
писал. Даже гений не способен ответить на неправильно поставленный вопрос.
- Что ты имеешь в виду? - не понял Симон.
- А вот что. Это не книга. Это какой-то хитрый прибор. Ну скажи мне, о ком ты
сейчас читаешь?
- О тебе, - простодушно сказал Симон.
- Ну вот, - обрадовался Давид. - А я о тебе.
- Иди ты!
- Знаю, что не веришь, а ты послушай.
И Давид прочел вслух целую страницу о том, как штабс-капитан Симон Грай
беседовал на стадионе "Балтика" с начальником Первого отдела Его Императорского
Величества канцелярии Микисом Золотых. И были в этом "отрывке из романа" не
только факты, но и мысли Симона.
Вот уж шиза, так шиза - по первому разряду.
- Наливай, - сказал Симон. - Лучше бы водки, конечно, но мартини - тоже хорошо.
Наутро лечился хэдейкином и, вернув себе трезвый взгляд на мир, сразу задался
вопросом: зачем его привезли в Метрополию? Не только задался, но и задал его
неизменно болтавшемуся рядом Хомичу. Оказалось все проще некуда: в Империи
проходит глубокая конституционная реформа. Знакомый эвфемизм - читай
"государственный переворот". Эпицентр событий, у истоков которых стояли так
называемые Посвященные, и потому начавшихся в Кенигсберге, переместился теперь в
Большую Столицу. Именно здесь, в Кремле, в самое ближайшее время соберутся на
экстренное совещание все те, от кого зависит судьба России и мира. Симон Грай не
самый последний человек среди них. Ну что ж, удивляться он уже давно перестал.
Если на этом экстренном совещании его вдруг коронуют и посадят на трон вместо
Николая Третьего - он и такое воспримет спокойно.
- А что мне сейчас-то надлежит делать? - с искренней растерянностью пробормотал
Симон.
- Что угодно, господин генерал. В этом здании все подчиняются вам. Таково
указание господина Золотых.
- Простите, как вы меня назвали?
- Господин генерал, Его Величество успел подписать указ о присвоении вам
генеральского звания.
- Что значит успел? - спросил Симон, но тут запиликала трубка телефона, и
оказалось, что его аудиенции просят некто Тристан и Изольда.
- Хохмачи, - проворчал Симон. - Зовите.
Так началась сегодня эта историческая встреча Белых Орлов. Симон даже не
спросил, где их носило после того, как он сменил алкогольно-сексуальные радости
на чисто алкогольные и перестал контролировать ситуацию. Он не спросил, где они
провели ночь. Все это было не важно. Он сразу взял быка за рога: "Вопросы здесь
задаю я". Но рога оказались гибкие и скользкие. И вообще это был не бык, а
лошадь. Или собака. Да нет же! Это был черный паукообразный гиббон. Шумахер без
шумах... Батюшки! А это ещё что за чушь? И откуда? Ах, ну да, из той книжки...
Изольда сделала паузу, чтобы закурить, и теперь трое сидели и дымили - молча,
вдумчиво, словно их сигареты набиты были не табаком, а травкой, а Симон нервно
разгрызал фисташки, иногда роняя на пол скорлупу.
Надо было дослушать её. Надо было дослушать её до конца.
Кенигсберг. Август две тысячи семнадцатого. В последние пять минут перед
воплощением, которые даются на знакомство с местностью и ситуацией, я не
колеблясь остановилась на Обкоме, причем на его внутренних помещениях, и в
конечном счете выбор пал на темную сырую лестницу между какими-то средними
этажами. Оделась я по моде двадцать первого века, то есть во все то, что купил
мне Леонид, и с погодой явно повезло. Конечно, это было полное безумие - вот так
путешествовать по городам и годам, ничего не узнав о них предварительно, никак
не подготовившись к возможным опасностям, надеясь только на свою интуицию, свою
уникальность и на бесконечные знания Розовых Скал, которые можно было
использовать, да только в экстренных ситуациях не помогали они, как пожарники,
приехавшие на следующий день после пожара.
Я вышла с лестничной клетки в холл, где было чуть светлее от каких-то дальних
окон, ведь солнце уже взошло, и огляделась. Дверной проем в шахту так и не
смонтированного лифта давным-давно заколотили широкими досками, но одна,
наверное, отвалилась, и аккурат посередине зияла щель шириной в две ладони, не
меньше - мечта самоубийцы. От холла отходили четыре длинных коридора, и в одном
из них я почувствовала какое-то шевеление. Сделала робкий шаг в ту сторону, ещё
один, и мне навстречу вышел белый-белый старик с длинной бородищей, в серофиолетовом
плаще и с дымным факелом в левой руке. Он подошел ближе, так чтобы мы
увидели лица друг друга, кивнул понимающе и знаком пригласил следовать за собой.
Он был Посвященный - этого мне казалось достаточно на тот момент. Я пошла за
ним. Такой старик просто обязан был что-то знать о Тристане.
Мы спустились другой лестницей до самого низу, потом шли все более и более
темными коридорами, огонь стал гаснуть, словно от нехватки кислорода, и наконец
старик бросил факел куда-то в сторону, где он хлюпнул и тут же погас, зашипев. В
тот же момент перед нами вспыхнул зеленый прямоугольник, быстро превратившийся в
длинную, уходящую вдаль полосу. Я уже знала, что это такое. Анизотропная дорожка
- изобретение Демиургов. По ней можно идти только в одну сторону. Малейшая
попытка повернуть - и человека скручивает страшной судорогой. Самые настырные
упрямцы теряют сознание на третьем или четвертом шаге обратно. Это -
иллюстрация, материальное отражение Первой и Девятой заповедей, этакий тренажер
для непокорных. Но самый непокорный - мой Тристан - бегал по их тренажеру, как
спортсмен по гаревой дорожке, туда-сюда и хохотал. И я легко прошла по ней в обе
стороны.
Однако что может означать такая дорожка здесь, на Земле, и откуда она взялась?
В офисе, скинув плащ, Старик представился:
- Владыка Урус. И тут же добавил:
- Тебя я знаю. Ты - Анна Неверова. И про тебя знаю немало. Я прожил на Земле всю
свою долгую жизнь. За образцовое честное служение Высшему Закону был награжден
способностью общаться с ушедшими от нас через космос. А лет двадцать назад с
некоторым нарушением Третьей заповеди мы были вынуждены объединиться под этой
крышей.
И он рассказал мне о Братстве, а под конец пожаловался:
- Такие, как ты, то есть вернувшиеся, тоже приходят к нам, но раньше их были
единицы за долгие годы, а в последнее время с каждым днем все больше и больше.
Не к добру это. Чувствую: не к добру. Сначала - Свенссон, потом Люно и Кубышкин,
затем Гусев, который даже не успел дойти до нас, и Вайсмильх, и этот бандит
Крутиков, наконец, вчера - Бранжьена и Ноэль. Ты знаешь кого-нибудь из них?
Он спросил так внезапно, что я даже растерялась.
- Бранжьена - это худенькая такая, с острым носиком, темными волосами и
длинными-предлинными ресницами?
- Да.
- Знаю. Мы плавали вместе. И в волейбол играли. Она никогда не говорила, что
хочет вернуться.
- Ей приказали, - мрачно произнес Владыка.
- Не поняла...
Я действительно не поняла.
- Она из Черной Конфессии, - пояснил Урус. - Хочешь увидеть ее?
- Нет. Нет! Мне вообще некогда, Владыка, я ищу Тристана! Он не приходил к тебе?
- Тристан?
- Ах, Боже мой, которого нет! Ну Давид, Давид Маревич.
- Маревич? Знаю. Это мой давний, мой лучший, мой любимый ученик, - спокойно
сказал Владыка Урус и добавил: - Он был у меня сегодня, часа за Два до тебя.
- Так где ж он теперь?
Мне очень хотелось добавить: "И что ты мне голову морочишь, старый хрен?!" Но я
сдержалась.
- Точно не знаю, - проговорил Урус. - Он тоже искал тебя, но ведь тебя ещё не
было здесь, и я отправил его к одному человеку по имени Симон. Я не дал ему
адреса. Он должен сам найти Симона. Это важно. А ты должна найти Давида, тоже не
имея адреса. Если вы оба справитесь с поставленной задачей, в итоге все будет
так, как надо. Ты поняла? Ты поняла, куда тебе идти?
Я поняла. Я вдруг увидела весь маршрут, точно нитью Ариадны провешенный по
незнакомому городу от угрюмого Обкома посреди площади до красивого семиэтажного
здания на окраинной улочке.
- Да, Владыка.
- И запомни два телефона. Первый - Арнольда Свенссона. Это наш человек. Он сдает
дом на курорте. Дом сейчас пустует, ты будешь там жить. И вообще Арнольд тебе во
всем поможет, если возникнут трудности. Второй - телефон Симона, того человека,
к которому ушел Давид. Этот номер тебе следует иметь на всякий случай. Именно на
всякий случай. Не звони, пока не дойдешь туда, не звони! Ты слышишь?
Я слышала.
Но я позвонила.
Я гарцевала по анизотропной дорожке, на которой любой другой и любая другая
должны были умереть, ведь здесь, на Земле, от такой боли не сознание теряют, а
сразу коньки отбрасывают. Почему-то я была довольна собою как никогда. Сама
нашла дорогу к выходу, прошмыгнула через два кордона равнодушной ко мне охраны,
у одного из парней в камуфляжной форме стрельнула жетон для таксофона и вышла на
улицу.
Позвонила. Из самого первого автомата. Я же всегда делала все не так, как мне
говорили.
Позвонила. Но не смогла произнести ни слова. Уж таким был этот голос. А каким?
Не знаю. Можно ли через расстояние, через провода почувствовать Посвященного
здесь, на Земле? Выходит, можно, если он не просто Посвященный. А этот был
совсем не прост, совсем... И оставив трубку обессиленно болтаться на шнуре, я
пошла, как лунатик, через этот чужой город к той единственной нужной мне двери,
до которой так и не сумела дойти...
Уже с самой первой секунды после бессмысленного и злополучного звонка в
нарушение приказа Уруса меня не оставляло гадкое, тягостное предчувствие.
Ожидание кошмара усиливалось столь явно по мере моего приближения к искомому
месту, что само расчлененное тело в залитом кровью лифте уже и не вызвало шока.
Другое чуть раньше едва не напугало до потери сознания: что-то происходило с
памятью. Из глубины её наплывали целые пласты тяжелой, непонятной, абсолютно
никчемной сейчас информации, а события последнего часа смещались вдаль,
путались, истаивали до полной нереальности. Я стала лихорадочно вспоминать
продиктованные Владыкой телефоны, и два ряда цифр вспыхнули, словно на табло,
стоило мне прикрыть глаза. Они вспыхнули, но тут же запульсировали, как у
светофора перед желтым сигналом мигает зеленый. Я поняла: сейчас оба эти номера
исчезнут, и я перестану контролировать ситуацию. У меня обнаружилась с собой
ручка (откуда? для чего?), а вот писать было не на чем. Я пошарила взглядом по
сторонам. Маленькие зеленые квадратики валялись возле мусорного бака у самого
подъезда. Подобрав несколько, я медленно и аккуратно записала каждый из двух
телефонов на отдельной карточке. Почему? Зачем? Какая глупость!
А там, у лифта, перед телом растерзанного Тристана, я ощутила дикий страх,
какого не ведала ещё ни в одной из своих жизней. Я поняла: сегодня, сейчас
убийцы идут за нами по следу. Этот, который рассек на части моего любимого, гдето
совсем рядом, он не мог уйти далеко, и вообще я чувствую, чувствую черную
энергию его глухой, мрачной злобы, и есть другие, они ходят кругами по
незнакомому и страшному городу Кенигсбергу, ищут меня, чтобы тоже убить. Не
хочу. Не хочу! Бежать отсюда! Бежать обратно! Ведь Тристана здесь снова нет.
Проклятие!...
Странная мысль посетила внезапно: а что, если не просто уйти? Что, если перед
этим попытаться отомстить? Натравить местную полицию на местных Посвященных.
Ведь это же они убивают, они. Видно же по почерку! Да, по почерку... Я вспомнила:
"...разделение тела на семь частей". Это же пятый способ необратимого убийства
Посвященных-грешников. Вот оно что! Значит, Тристан уже никогда не вернется на
Землю. А потом они сделают то же со мной. Или нам-то как раз не грозит все это?
Я не могла разобраться в их чертовой белиберде! Знаете, что такое полная
информация обо всем! Это огромная-преогромная, пылью заросшая библиотека, в
которой ни шиша невозможно найти, когда надо...
Я не знала, сможет ли Тристан вернуться, мне только было жутко страшно, и я люто
ненавидела всех шарков во главе с Шагором.
Да, уж теперь накапаю на них в полицию! Вот только на кого? Меня же первую и
повяжут. Даже звонить не годится, тем более что я не знаю телефона их полиции.
Неважный из тебя стукач, дорогая!... Ура, придумала! Подброшу в лифт телефон
Свенссона. Меня-то там не будет, в его курортном домике. Плевать на советы
Владыки! Плевать на все! А сам Арнольд наверняка убийца. Так пусть те, кто
приедет сюда, на место преступления, потрогают за вымя настоящих виновников,
пусть...
Я так и сделала, я бросила этот квадратик в кровавую лужу и ушла. Но куда мне
было идти? Наклеить очередного "чекиста" и - в койку? Ну почему, почему я все
время наклеиваю именно "чекистов"? Тошно. Строго говоря, оставались два
варианта: в Обком и в реку... как она здесь называется? "Прегель", - услужливо
подсказала моя внутренняя энциклопедия. Ну, Прегель, так Прегель. В Москве-реке
топиться было очень приятно. Мне правда понравилось. Когда прыгаешь с высокого
моста, погружаешься так глубоко, что не хватает дыхания всплыть - очень
естественно все получается. Что ж, попробуем повторить в прибалтийских водах!
Но почему-то захотелось сначала зайти в Обком. Даже знаю почему - поймать этого
деда Уруса и рассказать ему, как он послал своего любимого ученика на верную
гибель.
Но я не сумела, точнее, не успела ещё раз найти Уруса.
Сначала, плохо соображая, что делаю, я вышла из города и под первым же кустом,
где была относительно чистая трава, уснула, свернувшись калачиком. Простая
человеческая усталость свалила с ног. Потом, проснувшись (во сколько? у меня не
было часов), я пошла в центр и заблудилась. Маршрута, который вел меня вначале,
больше не было видно, точно кто-то смотал обратно давешнюю путеводную нить.
Спрашивать кого-то было противно. И вообще: я что, спешу? Наверное, ещё часа два
ходила я по городу, читая вывески и названия улиц. Обилие немецких названий
заставило меня и думать по-немецки, так что, когда уже в Обкоме подошел
бородатый блондин лет сорока приятной наружности и остановился, пристально глядя
на меня, я сказала ласково:
- Du, Affenschwanz! Was willst du? (Ну, ты, обезьяний хер, чего тебе надо?)
Бородач не обиделся и, откликнувшись на немецком, как на родном, быстро начал
объяснять, что зовут его Арнольд Свенссон, что приехал он специально за мной и,
естественно, как меня зовут и кто я такая, хорошо знает. А в лицо узнал каким
образом? Ну, меня же описал Владыка Урус, а разве можно перепутать с кем-то
такую прекрасную блондинку... И понес, и понес.
- Ты хочешь меня убить? - спросила я прямо и неожиданно для него.
- Помилуй Бог, которого нет, - ответил Арнольд, пугаясь. - Я хочу помочь тебе.
- Тогда отведи куда-нибудь пожрать, иначе я сдохну без всяких посторонних
усилий.
Нет, я не собиралась наклеивать этого немца шведского происхождения и
неизвестной профессиональной принадлежности, хотя он, кажется, подумал именно об
этом. Во всяком случае, в ресторане Свенссон заказал вино. И мы неплохо
посидели. Он рассказал мне много интересного о Братстве, о том, что сейчас
происходит, о загадочных убийствах, о шарках, бесчинствующих в городе. Но он
клялся, что Давид вернется, и очень скоро, ссылаясь при этом на собственные его
слова, сказанные нынче же ранним утром: "Дураки, они будут убивать меня, а я
буду возвращаться. Я буду возвращаться всегда и сразу, потому что для меня уже
не существует Закона. Они просто не хотят понимать, с кем имеют дело". Кажется,
я даже взбодрилась (вино, что ли, подействовало?) и решила пока не покидать этот
странноватый, но показавшийся вдруг уютным мир - мир возрожденной империи, где
для Посвященных, словно для больных проказой, выделили специальный охраняемый
загончик.
Свенссон предлагал тут же ехать к нему, в Раушен, и ждать Тристана (ну, то есть
он-то называл его Давидом) именно там. Я почти согласилась, только по-прежнему
рвалась повидать Владыку, и Арнольд уступил, тем более что и возвращаться было
недалеко. А в Обкоме, уже наверху, куда нас отправили
...Закладка в соц.сетях
