Жанр: Фантастика
Причастные 4. Заговор посвященных
... же, - успокоил её Владыка Урус, - просто я уж и не знаю, стоит
ли возвращаться в Кенигсберг. Я очень тяжело стал переносить самолеты. Ну а ты,
моя девочка, что решила?
- А я давно решила. - Изольда пожала плечами (нет, теперь уж точно Анна!) - У
меня же будет маленький. От Давида. Папаша - это не самое главное. Справлюсь и
одна. Удрал и Бог с ним, которого нет. Его любовь теперь вот здесь, во мне. - И
она показала на живот.
- Он вернется, - пообещал Урус. - Он хороший мальчик. Он всегда был хорошим
мальчиком. Я даже отца его знал, - добавил старик зачем-то и ещё раз повторил: -
Он обязательно вернется.
- Я не очень верю в это, Владыка, - сказала Анна почти без грусти. - Правда, не
очень верю. Но это не самое важное. Теперь - действительно не самое важное.
Симон поднялся и вышел в ту комнату, где должен был лежать Шагор. Он так и
подумал: должен был лежать. То есть Симон поклялся бы, что Шагора там нет.
Однако черное, длинное, плоское, словно уже высохшее тело бывшего Демиурга
прямой и печальной линией рассекало широкий светлый диван, а голова была
запрокинута, и острый клинышек бородки смотрел в потолок.
"Амен", - мысленно повторил Симон последнее слово Шумахера, произнесенное над
усопшим, и повернулся, чтобы идти обратно к Микису.
В ту же секунду распахнулась дверь, и в номер влетел разгоряченный Хомич.
- Товарищ генерал! Разрешите доложить?!
Было непонятно, весел он или, наоборот, взбешен, и никто не смог понять, к
какому из генералов обращен вопрос.
- Докладывайте, капитан, - распорядился Симон, оказавшийся ближе.
Он почему-то улыбнулся.
Хомич заметил эту улыбку и позволил себе вольный стиль изложения:
- Товарищ генерал, знаете, чем они там занимаются на площади?
- Кто они? - не понял Симон.
- Ну эти, ликующие революционные массы. Знаете чем? Угадайте с трех раз.
Симон угадывать не стал - сразу сдался, но все присутствующие с любопытством
повернули головы к Хомичу.
- Они сшибают двуглавых орлов с кремлевских башен.
- Сшибают, говоришь? - Микис расхохотался. - Бог им в помощь. Которого нет. (Так
надо говорить?) Главное, чтобы головы друг другу не сшибали. А орлов - пусть.
Передай им: я разрешил. Эх, страна моя Расея!...
- Есть! - козырнул Хомич и удалился.
А Владыка Урус подошел к окну, распахнул его настежь, и в тот же момент громко и
раскатисто зазвонили колокола на Иване Великом.
ЭПИЛОГ
ГДЕ-ТО ВО ВСЕЛЕННОЙ, НИКАКОЙ ВЕК
Он долго шел по неровной грунтовой дороге. Было совсем темно. Ступать
приходилось осторожно, и намаявшиеся ноги уже плохо подчинялись. Когда же он
остановился, то сразу увидел: мрак давно перестал быть абсолютным, просто он все
это время шел с закрытыми глазами, устав от отсутствия света. А вот теперь
открыл их. Узкий клин неба впереди был густым, зеленовато-серым, а по бокам от
дороги темной стеной возвышался лес. За деревьями смутно колыхались какие-то
тени: безобидные крупные звери, вроде благородных оленей, вздыхали и вздрагивали
во сне. В придорожном кустарнике надрывно и тоскливо прокричала выпь. Легкий
порыв ветра принес запах цветущей сирени. А в отдалении, чуть справа, дрожала
маленькая желтая точка. Светлячок? Да нет, скорее окно или факел. И он пошел на
огонек, забыв про усталость, все быстрее, быстрее, иногда спотыкаясь и дважды
чуть не упав.
Под высоким тусклым фонарем на пороге жалкой лачуги сидел человек в черном плаще
с капюшоном и строгал палочку.
- Здравствуй, Додик, - сказал он. - Видишь, с помощью, например, вот такой
острой деревяшки очень легко убить человека.
- Вижу. Здравствуйте, Петр Михалыч.
Композитор Достоевский никогда не называл его Давидом. Либо Додиком, либо
Давидом Юрьевичем - в зависимости от настроения, а настроение людей Глотков
всегда чувствовал исключительно тонко.
- Вот, - сообщил Глотков, - не получилось.
И вяло махнул рукой за спину.
Только тут заметил Давид, что на крыльце лежит ещё один человек. Большая,
черная, неподвижная груда. Нехорошо лежит. Мертво.
- Не получилось, - повторил Глотков. - Убивать отлично умею, а вот спасти
человека не удалось. А он меня спас. В девяносто третьем, в Абхазии. А в
девяносто пятом в Боснии я был уже без него. И погиб.
Он помолчал.
- Это все песни, Додик, что мы, Посвященные, можем обратно в земную жизнь
вернуться. На Землю - да, а в земную жизнь - никак не получается. Понимаешь
разницу, Додик?
- Понимаю, - сказал Давид, - но только вы за всех не говорите, Петр Михалыч.
Люди все очень разные.
- А, бросьте, Додик! В чем-то главном люди одинаковы. Просто одни умеют и
убивать, и спасать, а другие - только убивать.
- А таких, которые умеют только спасать, а убивать не умеют вовсе, - таких вы не
встречали? - вкрадчиво поинтересовался Давид.
- Таких не бывает, - грустно вздохнул Глотков. - Или это уже не люди.
- А-а, - неопределенно протянул Давид, не желая ввязываться в спор. Помолчал,
присаживаясь на ступеньку рядом, потом спросил:
- А кто это?
- Мой старый друг. Ланселот.
- Вот как! - только и сказал Давид. Еще помолчали. Созрел новый вопрос:
- А почему его так странно звали? Он увлекался артуровским циклом?
- Нет, увлекался он совсем другими вещами. Просто сокращение красивое
получилось: Леонид Сергеевич Лотошин - Леон. Се. Лот. Он не был Посвященным, -
добавил зачем-то Глотков.
- Знаю, - отозвался Давид. А Глотков не услышал, он разговаривал сам с собой:
- Я тащил его сюда, нарушив все, что можно было нарушить. Сначала я его вылечил
с помощью нашей магии, потом уговорил уходить. На Земле ему так и так была бы
крышка - он же для всей планеты преступник. Нет, я не убил его, просто крепко
обнял и стал сам уходить... Или я все-таки убил его?
- О, высшая мудрость! Ты это серьезно говоришь, Ноэль?
- Батюшки! - Глотков всплеснул руками. - Куда уж серьезней! Вот же он лежит. Я
ведь думал, как прорвемся через все эти чертовы уровни, так он и станет тоже
Посвященным. Думал, понимаешь, спасу, а получилось... Значит, это все-таки я его и
убил.
Композитор Достоевский суетливо наклонился к лежащему ничком телу, прижал ухо к
спине и констатировал:
- Не дышит.
Потом поднялся, откидывая капюшон, и в свете фонаря, вдруг загоревшегося ярче,
Давид увидел его совсем седую голову, сморщенное старческое лицо, выцветшие
белесые глаза и невольно пробормотал:
- Это сколько ж лет прошло?
- Много, Додик.
И Глотков повторил ещё раз, как бы закрывая тему:
- А все равно не дышит.
Давид нашарил в кармане мятую сигарету, потом долго чиркал зажигалкой, наконец
закурил.
- А вот скажите, Петр Михалыч, что стало с ГСМ после моего ухода? Я ведь пока на
Земле был, так и не удосужился узнать.
Глотков вдруг улыбнулся, вспоминая что-то свое, достал из-под плаща фляжку,
глотнул, не предлагая Давиду (а тот бы все равно отказался, будь там хоть
простая вода), и начал говорить:
- В день, когда путч случился, дорогой наш Гастон собрал народ в гээсэме и, надо
отдать ему должное, без лишней патетики объявил: "Ребята, я всех отпускаю. В эти
дни каждый ведет себя так, как ему подсказывает совесть. Работать, естественно,
не запрещается, и на баррикады идти вольно любому, но и дома отсиживаться - тоже
не зазорно". Ну а потом, когда почти все разошлись, руководство закрылось в
кабинете Юры Шварцмана, где стоял главный сейф с наличной, и быстро, очень
быстро была поделена на пятерых сумма примерно в миллион. Называли они это
спасением казенных денег на всякий случай. Участвовали Наст, Девэр, Шварцман,
Попов и Гроссберг. Машу Биндер почему-то не позвали. А я всю дорогу стоял у
дверей - для таких деньжищ обязательно требуется охрана. Но простой парень Вася
Горошкин был явно не тот человек, которому полагалось это видеть. Мне же
доверяли абсолютно. Потому что всегда умел молчать. Молчал я и на этот раз - я
же им не финансовый инспектор.
Путч, что общеизвестно, закончился на третий день, а вот деньги в кассу фирмы не
вернулись уже никогда. Комментарии, как говорится, излишни. Хотя я не уверен,
что кого-то нужно осуждать за это. Разве только Наста, который все время говорил
о выживании и других благородных целях. Кстати, Додик, ты, может, не поверишь,
но мне не хотелось лично устранять его и тем более его семью. Семьей занялись
другие. А к нему в итоге все-таки послали меня. Задействовать амстердамскую
резидентуру ГРУ показалось слишком накладным. Но когда я увидел Гелю в Гааге, я
отказался от ликвидации. Он был не просто не опасен, он уже даже страха не
испытывал - таких нельзя убивать, неможно...
А контора наша, сам понимаешь, быстренько перестроилась после исчезновения Гели.
Много народу ушло, ещё больше пришло, название поменялось. Из стариков остались
только Гастон и Юра. Вообще из тех, кого ты знаешь, в новой структуре
задержались лишь Фейгин, Жгутикова да вечная парочка Горошкин-д и Грумкин-д, два
еврея, как они шутили. Сам я уволился в конце девяносто первого, когда обратно в
разведку призвали, и остальное, как говорится, знаю из газет. Девэр развернулся
всерьез. Стал настоящим "новым русским" с "мерседесами", зарубежными офисами и
личной охраной. Из Америки вернулся его сын со скромным, но никогда не лишним
капитальчиком, а примерно году в двухтысячном уже весьма не юный бизнесмен нашел
себе молодую жену в Германии, та родила ему ещё одного сынишку, так что фирма
теперь называется "Гастон и сыновья", и это в общем-то уже не фирма, а целая
финансовая империя. Девэру нынче под восемьдесят, он здоров, бодр, и дела его
идут как нельзя лучше.
Ох, Додик, Додик, я иногда так завидую этим людям. Просто людям. Я безумно устал
быть шарком. Наверное, кинувшись сюда, я мечтал поменяться местами с Ланселотом.
Но так не бывает. Не получилось.
Глотков допил из фляжки последние капли неясной жидкости, опять прижался ухом к
спине Ланселота и спросил:
- А как ты думаешь, Додик, может он когда-нибудь проснуться? Ты ведь все знаешь.
- Кто все знает, долго не живет, - произнес Давид какую-то явную нелепость, а
потом переспросил рассеянно: - Ты о ком, о Ланселоте? Конечно, может проснуться,
раз он уже здесь. Какие глупости ты спрашиваешь, Ноэль! У нас впереди -
вечность. Ладно. Я пойду. Сигарету хочешь? Ах, ну да, ты же не куришь. Пойду я.
И он пошел дальше.
Когда лес кончился, сразу стало очень светло. Из-за густого зеленоватого тумана
поднималось огромное розовое солнце. Но туман быстро рассеялся, и оказалось, что
это вовсе не солнце. На фоне светлого, ярко-салатового глубокого неба сияла,
светилась, рдела подсвеченная то ли изнутри, то ли снаружи глыба, закрывавшая
четверть неба. Была она совсем не розовая, а откровенно оранжевая, померанцевоогненная,
и торчала из земли, как яйцо жар-птицы из гнезда, как баскетбольный
мяч, застрявший в корзине, или действительно как солнце, которое на закате
промахнулось, упало не за горизонт, а прямо на землю и зарылось, оказавшись
размером гораздо меньше планеты, вопреки всем россказням астрономов.
Розовые Скалы. Кто придумал такое странное название? Плохой перевод получился,
что ли, пока слова проходили через тысячи языков и лет? Или просто раньше все
здесь выглядело по-другому? Да нет, о чем это он! Здесь всегда все выглядело
так, и только так. Или нет? А, какая разница! Главное - он здесь.
- Ну здравствуй, небесная канцелярия! Вот я и добрался до тебя. Я, Давид
Несогласный. Будем разговаривать?
Он вдруг почувствовал себя маленьким-маленьким перед этим оранжевым, вечным,
неубиваемым Голиафом, тело которого уходило глубоко в землю и только гигантский
светящийся теплом недремлющий глаз смотрел в зеленое небо. Голиаф молчал. Потому
что никакой это был не Голиаф. Не с кем тут было драться. Даже разговаривать
было не с кем. Здесь можно было только слиться с Розовыми Скалами, стать частью
их и такой ценой установить свои, новые правила игры. Наверное, он был способен
на это. Только уже не знал, хочет ли. Ведь теперь ему открылось то, о чем он
раньше лишь читал или слышал.
"Космос - это огромный, запутанный лабиринт, но все движение в нем подчинено
строгому закону. Колесо космического порядка вращается само по себе, без
создателя. У космического порядка не было начала и не будет конца, он существует
вечно в силу самой природы взаимодействия причины и следствия" - так говорили
древние.
И Давид вдруг очень ясно понял, кем был Демиург, Владыка Тагор. Не творцом
Розовых Скал, конечно, но и не порождением их. Он был просто частью этой
субстанции, частью, которая отработала свое во Вселенной и ушла обратно в лоно
вечности.
Да, Шагор был действительно Великим Скульптором. Это он по только ему понятному
Закону Случайных Чисел из необъятной глыбы вселенского мрамора, отсекая все
лишнее, ваял прекрасную фигуру - мир Высших уровней. Так стоило ли теперь, в
тщетной попытке осчастливить всех, просто похоронить в первозданной каменной
толще великое творение, создававшееся тысячелетиями? А ведь именно это задумал
он там, на Земле, много лет и жизней назад. Или он мечтал о чем-то совсем
другом?
Давид подошел вплотную к почти отвесной оранжевой стене и робко притронулся
кончиками пальцев к теплой, пружинящей и чуть шероховатой поверхности. Касание
было приятным, и он уже смелее прижал обе ладони к исполинскому телу Розовой
Скалы. "Точно! - догадался он вдруг. - Это только одна Скала, а есть ещё другие,
и все вместе они действительно напоминают горный массив, розовый сквозь туман".
Давид попытался вспомнить, такими ли видел Розовые Скалы в детстве, когда они в
первый раз спасли ему жизнь. Но вспомнить не получалось. И он стоял, поглаживая
нагретую солнцем упругую поверхность нежно, как тело женщины, и ничего не
происходило. Ничего.
А потом вдруг что-то заставило его обернуться.
По дороге, недавно совсем пологой, а теперь уже круто поднимавшейся в гору,
прямо к нему шли трое. Солнце лупило в глаза, и он плохо видел их лица, но
идущего в центре узнал сразу.
Это был Будда. Не тот, которому поклоняются в храмах исказившие его истинное
учение, не тот, которого изображают в книгах по мифологии, - почему-то немыслимо
узкоглазый противный коротышка с огромным животом и вечно переплетенными ногами.
Это был просто человек, рожденный в городе Капилавасту в пятьсот шестьдесят
седьмом году до нашей эры матерью - Майей и отцом - Шуддходаной, это был
Сиддхартха Гаутама - наследный принц царства Шакьев, отказавшийся от всего ради
Истины.
Разве мог Давид не узнать этого человека?
Гаутама подошел ближе, и стало возможно разглядеть его спутников: справа шла
Алка Климова, а слева Веня Прохоров.
О высшая мудрость! Почему же именно они? Неужели и эти бестолочи сумели пройти
все восемь ступеней? А ведь Шагор клялся, что Закон Случайных Чисел не
распространяется на уровни выше Второго.
- Я вижу недоумение на лице твоем, Бодхисатва, - проговорил Гаутама. - Ты хочешь
спросить меня о чем-то?
- Да, Татхагата.
Но Давид уже застеснялся своих мыслей и спросил о другом, сбиваясь и нервничая:
- Скажи, Просветленный, тот мир, который я оставил на Земле... мне стоит в него
возвращаться? Или правильнее будет остаться здесь?
И сказал Гаутама:
- В мире нет ничего такого, к чему стоило бы стремиться, ибо все, что
существует, когда это приобретаешь, оказывается недостаточным.
- А могу я не верить тебе, Сиддхартха? Ибо сейчас мне не хочется верить тебе. И
сказал Гаутама:
- Мое учение основано не на вере. Оно означает: приходи и посмотри.
Гаутама всегда говорил чуточку больше того, о чем его спрашивали.
- Я пришел, Шакья Муни. Я посмотрел. Но я хотел взять с собой тех людей, которых
любил и люблю. Я хотел, чтобы ты тоже освободил их.
И сказал Гаутама:
- Я не освобождаю людей. Я только учу их тому, как надо освобождаться. И люди
признают истинность моей проповеди не потому, что она исходит от меня, а потому,
что, разбуженный моим словом, в их умах загорается собственный свет.
- Так скажи, Достигший Своей Цели, почему же любимые мною люди остаются на Земле
навсегда? И сказал Гаутама:
- Не существует во Вселенной ни одного живого существа, которое не обладало бы
моей мудростью, мудростью Татхагаты. И только по причине суетных мыслей и
привязанностей большинство существ не сознают этого.
- У них ещё все впереди? - с надеждой спросил Давид.
- Конечно, Бодхисатва.
- Почему ты зовешь меня Бодхисатвой?
- Потому что ты прошел девять уровней. Но Татхагатой становятся на следующем.
- Но разве есть Десятый уровень, Учитель? И вздохнул Гаутама:
- Две с половиной тысячи лет я учу вас правильно задавать вопросы. А вы попрежнему
интересуетесь глупостями и не видите истин.
Давид потупил взор и промолчал.
И тогда добавил Гаутама:
- Глупо предполагать, что кто-то другой может сделать нас счастливыми или
несчастными.
"Разве глупо?" - усомнился Давид про себя.
Потом вспомнил детство. И задал вопрос ещё глупее:
- Скажи, Просветленный, а знаешь ли ты, чем был для меня Колодец и Красная
Гадость? И улыбнулся Гаутама:
- Не скажу, Бодхисатва. Спроси об этом у Фрейда, он лучше знает и объясняет
тоньше. А я ведь ушел с Земли в четыреста восемьдесят седьмом году до вашей эры.
И тогда улыбнулся Давид, и поднял глаза на Учителя, и вдруг увидел: по сторонам
от него стояли теперь Марина Ройфман и Валька Бурцев с глазами Ананды -
двоюродного брата Будды и его любимого ученика.
Валька подмигнул Давиду, как только он один умел подмигивать, а Мара скорчила
умильную рожицу.
"Мара! Разве случайно я звал тебя этим именем - Мара? Может, именно ты искушала
грядущего Будду на травяном ложе под деревом бо в те самые семь недель, пока он
смотрел на восток?"
Давид не спрашивал вслух, нет, он просто подумал.
Но ещё раз улыбнулся Гаутама.
А потом они все трое повернулись и стали уходить по дороге вверх, прямо на
оранжевую гору.
Он провожал их глазами и повторял про себя слова, сказанные когда-то Гаутамой, а
может, и не Гаутамой, может, это он сам придумал: "Избравший путь да пойдет по
нему вдаль. И ещё дальше". Не нами сказано.
Или все-таки нами?
Москва, август - декабрь 1996 г.
Закладка в соц.сетях
