Жанр: Фантастика
Причастные 4. Заговор посвященных
... на гэбисте!" Вот так. И он советовал
нам с тобой, если хотим, переезжать к нему в Питер. Только не сразу. Сначала
надо просто уволиться и уйти на дно. Отсидеться где-нибудь в деревне. Ты понял
меня?
- Я тебя понял. Я должен подумать. С Гелей посоветоваться.
- А вот с Гелей советоваться он как раз и не велел.
- Это ещё почему? - вскинулся Давид.
- Потому что Геля твой - не Посвященный. Я же ещё тогда говорила.
- Врешь ты все! - закричал Давид.
В этот момент он окончательно понял, что она действительно врет, и возможно,
все, от начала до конца. Ведь ключевая фраза где была? "Нам с тобой надо
уволиться и уйти на дно". Нам с тобой Права Маринка, ради этого "нам с тобой"
она ещё и не такое придумает. А ты туда же, Шумахер без шумах, про Веню
Прохорова знает!... Про Анну знает он? Ни фига! И на Гелю черт-те что плетет.
Никакой это не Шумахер! К черту! Домой! И с Маринкой водку пить!
Климова плакала. Плакала громко, навзрыд Они сидели в его директорском кабинете,
и Давид, помнится, ещё подумал напоследок: "Вот дура. Нашла где вселенские тайны
выкладывать. Если за нами и её разлюбезным Шумахером охотится КГБ, в этом
кабинете наверняка полно жуков. Кстати, вот и ещё одно доказательство её вранья.
Еще одно".
В конце января Климова уволилась по собственному желанию. Из-за КГБ? Да нет,
конечно, просто из-за Давида. Но Маревич все-таки решил зайти к Вергилию,
поговорить тет-а-тет. Выбрал момент, сказал:
- Гель, нехорошо это, что Алка увольняется.
- Сам знаю, но у неё там семейные обстоятельства, с матерью что-то, мне даже
вникать неудобно.
- Ничего у неё не с матерью, - сказал Давид. - Все это из-за меня. Неразделенная
любовь.
- Шутишь, - не поверил Наст.
- Какие уж там шутки, когда она Посвященная, и я Посвященный. И какая сволочь
придумала послать её в Питер к этому Шумахеру?
- При чем здесь?! - Геля даже сигарету уронил.
- А при том! Она уверяет, что Шумахер - тоже Посвященный. Ты-то хоть знаешь, так
это или нет?
- Я? Подожди минуточку.
Геля снял трубку, набрал номер и чуть было не начал разговаривать с
несуществующим абонентом. Да вовремя сообразил, что Давида на такой чепухе не
проведешь. Тем более что в кабинете было тихо и длинные гудки хоть и еле-еле, а
слышались.
- Извини, Дейв, мне надо очень срочно уехать, Позвони мне вечером домой.
Он демонстративно затушил в пепельнице только что закуренную сигарету и
поднялся.
- Но это очень важный разговор!! - закричал Давид. - Ответь мне хоть чтонибудь!!
Он кричал, потому что было страшно, И Геля остановился в дверях на секунду,
сморщился, словно от боли, и повторил:
- Извини, Дейв.
Вечером у Вергилия, разумеется, был отключен телефон. А на следующий день он не
вышел на работу. Кто-то из ребят дозвонился. Кажется, уже традиционно это сумел
сделать Шварцман.
- Вергилий Терентьевич заболел, - официально доложил он всем заинтересованным
лицам.
И болел Вергилий Терентьевич долго, даже дольше, чем в прошлый раз. А ехать к
нему на Звездный Давид передумал. Все. Это у него уже пройденный этап. С
алкоголиками всегда тяжело, будь они хоть начальники, хоть гении, хоть
Посвященные. Тяжело
Кажется, на второй день после ухода из ГСМ Климовой его вызвал к себе Девэр. Он
занимал Гелино место за столом генерального директора и председателя Высшего
Совета по достоинству, но выглядел очень смешно: маленький, сухонький, бородатый
и лохматый, как гном, - в помпезном, высоченном, поистине императорском кресле
Наста. Очевидно, чтобы хоть слегка разрушить эту карикатурную композицию, по обе
руки от Гастона, придвинув стулья, сидели Попов и Шварцман.
- Садитесь, Давид, - предложил Гастон и глубокомысленно замолчал. - Ну и что мы
будем делать, господа? - вопросил он после паузы, ни к кому конкретно не
обращаясь. - Будем ждать, пока некогда очень дружный коллектив развалится
полностью?
Вопрос был явно риторический, и тогда решил вступить Ян. Не от имени руководства
- он уже с лета не начальник, - а так, от имени общественности. Ян достал
фантастического вида и, очевидно, запредельной цены цилиндрическую пластмассовую
пачку (или коробку?) сигарет "Джон Плейер Спешиал" и закурил.
- Дейв, мы тебя пригласили, чтобы поговорить вот о чем. В твоей финансовой
компании образовался за последнее время этакий нездоровый климат.
Слово "климат" Ян произнес нарочито с ударением на последний слог. Многие
образованные люди, особенно те, что близки к литературным кругам, любят
коверкать слова или произносить их заведомо неправильно. Давид и сам иногда так
делал. Но в серьезном и нервном разговоре, какой происходил сейчас, это ужасно
раздражало.
- Понимаешь, Давид, - продолжал Попов. - Девушки на тебя жалуются. Приходят ко
мне плакаться в жилетку. Нельзя же так, в самом деле.
Давид представил себе крупную, фигуристую, всегда жизнерадостную Олесю и как она
размазывает по пухлым розовым щекам тушь, а потом утыкается шмыгающим носом в
жилетку Яна Попова, на полголовы ниже её ростом. Он чуть не рассмеялся и решил
продолжить ряд своих фантазий, но Ян опередил его:
- Надеюсь, ты понимаешь, Дейв, что Климова уволилась из-за тебя?
- Это что, Геля вам сказал? - не удержался Давид.
- Да при чем здесь Геля! Оставь Гелю в покое, - рассердился Ян и чуть не добавил
в духе официальной версии для прессы и народа: "Геля серьезно болен". - Вот,
смотри. Мы обязаны что-то делать с этим. Как-то реагировать должны.
И Попов протянул ему лист бумаги, щедро исписанный знакомым мелким почерком.
Мерзкая эта бумажка называлась так: "Приложение к заявлению об уходе". И
представляла собой длинный, обстоятельный рассказ о том, какой нехороший человек
Давид Маревич. Помимо чисто эмоциональных оценок, там содержались факты, как-то:
товарищ Маревич, оказывается, занимался сексом в извращенных формах с
сотрудницами фирмы прямо в своем кабинете и в рабочее время; товарищ Маревич
также собирал с сотрудников деньги на обеды и часть из них тратил в личных
целях, например, на коньяк, который выпивал регулярно; а ещё товарищ Маревич при
девушках говорил грубые слова, курил в неразрешенных местах и позволял себе
высказывать в адрес начальства, в частности товарища Девэра, замечания
оскорбительного характера.
В общем, все остальное - это были уже семечки, а с Девэром Аллочка вообще
промахнулась - не реагирует он на такие "сигналы", Давид точно знал. В сущности,
самым неприятным оказалось это чертово обвинение в воровстве. А всего хуже - он
сразу-то и не заметил! - всего хуже было, что под "приложением к заявлению"
стояла не одна, а две фамилии. Рукою Илоны сделана была маленькая приписка:
"Ознакомившись с заявлением т. Климовой, не могу не поддержать её, так как
многие из описываемых фактов готова подтвердить как свидетель, а об остальных
смею догадываться".
Матерь Божья! Эту-то корову когда надо было трахать? Она вроде и не просила.
Молодая, лет двадцати пяти, но толстая и обрюзгшая какая-то, при этом мнящая о
себе, кокетливая и паталогически обидчивая, Илона Ручинская с самого начала была
не слишком симпатична Давиду. Очевидно, женщины тоньше мужчин чувствуют это,
антипатия быстро стала взаимной и постепенно усиливалась. По фирме ходили
неизвестно кем распускаемые слухи, будто Илона выдающаяся минетчица. Поэтому
Давид иногда приглядывался повнимательнее к её пухлым губкам и мысленно задавал
себе вопрос. Удивительно! Казалось бы, какая разница, с кем предаваться такому
милому занятию - это ж вам все-таки не в объятия падать, - и тем не менее с ней,
с Иловой, не хотелось. Вот, выясняется почему: предвидел незаслуженный гнусный
выпад. Или наоборот: если девушка способна читать мысли, ну хотя бы ощущения, ей
было с чего озвереть. Вообще во всей полноте сексуальная жизнь Илоны считалась
загадкой, но одна её часть была у всех на виду: юную минетчицу нашел для себя
ветеран-правозащитник Лазарь Ефимович, старше её едва ли не втрое. За него,
конечно, все радовались: во, мол, старик, дает, ни тюрьмы, ни лагеря не сломили,
да, были люди в наше время, и даже мягко подшучивали, дескать, юная добрая
самаритянка занимается регулярно "воскрешением Лазаря". Но вот зачем самой Илоне
нужно было такое "воскрешение", оставалось не понятно. Ведь не за деньги же, в
самом деле, она работала.
И вот теперь эта самая сотрудница Маревича госпожа Ручинская решила выступить в
роли блюстительницы нравов. Впору было захохотать, но на это у Давида пороху не
хватило. А жаль. Каб не Геля со своими запоями, каб не Посвященные эти, каб не
страх перед КГБ...
- Вы ознакомились, Давид? Он кивнул. И председательствующий Гастон продолжил:
- Мы же все интеллигентные люди. (Вспомнил! Слава Богу.) Мы не станем разбирать
по пунктам всю эту гадость. (А здря, батенька, здря! Там архиинтересные пунктики
попадаются!) Давайте просто сделаем какой-то вывод. (Ты смотри, зараза, даже не
дает последнего слова подсудимому. Что ж, я его сам возьму.) Есть предложения?
- Гастон, вы с ума сошли! Это же все вранье, ребята! Вы что?!
- Без эмоций, Давид, без эмоций. Конечно, вранье, - легко согласился Гастон, -
но ведь нет дыма без огня. Ян правильно сказал об общей нездоровой обстановке.
- Ну так я и предложение выдвину, - поднялся зачем-то Ян. - Думаю, надо
подыскивать новую кандидатуру на директорский пост. Это, братцы мои, объективная
реальность. Не обижайся, Дейв, ты хороший парень, будешь с нами работать, просто
эта должность не для тебя.
- По-моему, ты торопишься, Ян. Давайте будем считать, что достаточно этого
разговора, а дальше, как говорится, поживем - увидим.
- Э, да я действительно тороплюсь, - скаламбурил Ян, уходя от дальнейшего
обсуждения и, глянув на часы, вылетел из кабинета.
- Не берите в голову, Давид. Ян сегодня не в духе. Но работа с людьми - это
действительно самая сложная работа. Так что вц просто подумайте сами, хотите ли
вы её продолжать. Если нет, мы найдем вам другую должность без понижения оклада.
Обещаю. Да, и кстати, Юра, расскажи нашему юному другу о последнем коммерческом
успехе фирмы.
А последний коммерческий успех оказался действительно немалый. Торговец от Бога,
Шварцман сумел поменять два тиража популярных американских детективов на партию
новых "Москвичей" - 2141 по свободно-рыночным, разумеется, ценам, с поправкой на
различную степень дефицита того и другого товара, а великий Гроссберг при
участии талантливой Олеся изящно оформил эту сделку юридически, так что родному
государству почти ничего не досталось в виде налогов. Давид уже слышал что-то об
этой давно замышлявшейся операции века, но теперь Гастон объявил, что и фамилия
"Маревич" включена в список будущих автовладельцев.
Это называется "ложка меда в бочку дегтя". И на том спасибо, друзья. Спасибо,
спасатели мира!
- Вот уж действительно пожар на складе ГСМ, - пробормотал Давид.
- Что вы говорите? - не расслышал Гастон.
- Да это я о своем, о девичьем.
Глава пятая
ОДИН НА ОДИН С КГБ
Последний муж Маринки был сценарист с телевидения, и напрочь она разругалась с
ним, а не с режиссером, поэтому, когда начались съемки нового фильма по чьему-то
совершенно другому сценарию, режиссер начал ей названивать и просить о помощи.
Маринка ломалась, канючила какое-то время, мол, я теперь в солидной фирме
работаю, однако её болезненная любовь к кинематографу победила и тем паче, что
съемки шли по ночам, бессменный в течение многих лет ассистент Марина Ройфман
снова включилась в творческий процесс без отрыва от "основной работы". Столь
бешеный ритм заставил её резко сократить количество поглощаемых спиртных
напитков, что радовало Давида, однако и на секс сил теперь оставалось немного,
что его огорчало. Поэтому в итоге Маревич сумел, согласован вопрос с Юрой
Шварцманом, вывести Марину из-под смертельного удара Гастона и договориться о
работе на полставки.
Но в том январе съемки были как-то особенно интенсивны, Давид перестал видеть
свою гражданскую жену по ночам и начал подозревать её любимого режиссера в
коварных планах сделаться четвертым мужем. Самому Давиду такое ни в коем случае
не грозило, и он пытался относиться к этому псевдоадюльтеру философски. Но все
равно было грустно: вроде и не один, а вот поди ж ты, опять одинок.
В дверь позвонили. Десять вечера. Поздновато уже для незваных гостей.
- Кто там?
- Откройте, я из милиции.
В начале девяносто первого в ответ на такие просьбы иногда ещё открывали
запросто. Но Давид на всякий случай глянул в глазок, благо есть. Человек не
прятался. Пришел без формы, но в глазок совал какое-то удостоверение. Фиг
прочтешь таким образом.
Открыл. Прочел. Спокойно, не торопясь. Человек в штатском никуда не спешил. Это
и был человек в штатском. Майор Терехов, но не из милиции.
- Вы уж извините. Мы когда правду говорим, некоторые не открывают, думают,
шутка. И в ответ шутят: мол, сейчас не тридцать седьмой, валите, мол, отсюда,
КГБ скоро распустят. А нам, сами понимаете, обидно такое слушать. Ну а моя
милиция меня бережет. Милицию народ любит, что бы там ни сочинял ваш брат
журналист, каких бы там ни писали романов под названием "Мент поганый". Кредит
доверия у милиции ещё очень высок. Распишитесь вот здесь, пожалуйста.
Длинную речь произнес товарищ в штатском. Для чего бы это? Ведь не для того же,
чтобы Давид покрасивее расписался...
А расписаться пришлось за врученную повестку в аккуратно разлинованном журнале,
и запомнилась поэтому фамилия предыдущего товарища по несчастью - некоего
Фирсова Виктора Андреевича.
- Значит, мы вас ждем, Давид Юрьевич. В четверг вечером, после шести. А адрес
там печатными буквами написан. До свидания.
- А все-таки, простите, чем обязан? - не удержался Давид от глупого вопроса уже
вдогонку уходящему майору.
Терехов остановился и, обернувшись, с вежливой улыбкой сказал:
- В четверг вам все объяснят.
Первая мысль была такая: никуда не ходить. Приглашение (а оно так и называлось -
"Приглашение"!) уничтожить и выкинуть все из головы. Как он выбрасывал всегда
бесконечные повестки из военкомата. Тоже своего рода приглашения: на сборы,
переподготовку, на вручение нового звания (было и такое, как выяснилось потом, а
он не пошел, остался для себя лейтенантом). Но тут тебе, брат, не военкомы
домогаются. Тут, брат, дело посерьезнее. Не ходить - значит удариться в бега. А
что может быть глупее? Для Посвященного - это глупость в квадрате. Называется
бегать от судьбы. Или от собственной тени. Он ведь даже не знает, когда настанет
следующий Особый день, не знает, сколько ему ещё надлежит ждать Анну, или Шарон,
или кого-то третьего, кого-то способного пролить свет на смысл и срок его
земного существования, для которого он, Давид, кстати, и не предназначен.
Ну ладно, прекращай демагогию. Что, если эти искусствоведы в штатском все-таки
берут его на понт, как райвоенкомат: не придешь, и хрен с тобой, ежика
вычеркиваем. Может такое быть? В наше время все может быть. Они даже могут
оказаться не гэбистами, а бандитами какими-нибудь, мафиози. Запросто.
И что? А ничего!
Давид вдруг очень ярко представил себе, как они - не важно кто, - как они
послезавтра, то есть в назначенный вечер, приходят к нему (как вариант: ловят в
любом другом месте), уже раздраженные, уже озлобленные, и с порога начинают
материться и дубасить ногами (куда только девается вся их хваленая вежливость?)
И вот уже его, Давида, с отбитыми почками и мокрыми штанами заталкивают в машину
и доставляют все равно туда же (!). Куда он мог бы сам прибыть двумя часами
раньше безо всех этих приключений.
Красиво рассуждаешь, скотина, а рассуждать на самом деле не о чем. И
советоваться не с кем. Это твоя личная проблема. Не Гели, не Гастона, не Витьки,
не Вальки Бурцева, даже не Маринкина, а только твоя личная. Вспомни все, чему
учил Бергман, и вперед. Да, а кстати, куда идти-то?
Он посмотрел. Ну конечно, конспиративная квартира. И хорошо, и плохо. Если
верить опыту Игоря Альфредовича - это ещё не арест. Но, с другой стороны, таким
визитом дело не кончится. И вообще он предпочел бы побывать в "святая святых" и
плюнуть там на темно-красный ковер, по которому ходили ноги легендарных
сатрапов.
Может, поэтому таких, как он, туда и не приглашают?
Но рассуждай не рассуждай - четверг настал быстро, а пролетел ещё незаметнее.
Пистолет он отнес на работу ещё в среду и убрал в сейф, во внутренний отсек, под
свой личный ключ. Правда, специфика ситуации заключалась в том, что от внешнего
отсека ключ был только у Гастона и Гели, так они специально придумали. В общем,
без посторонней помощи Давид и до оружия теперь добраться не мог, но он
чувствовал: в существующем положении - это лучший вариант. Главное - переждать
возможный обыск. Не вечно же ему жить в таком страхе!
Гастону наплел про зубного врача. Маринке по телефону сказал, что может
задержаться в конторе. Если вдруг съемку отменят, чтобы не удивлялась. И поехал.
До метро "Автозаводская", а дальше пешочком. Почему-то подумалось: негоже перед
ГБ выпендриваться, мол, такой я крутой, городским транспортом не пользуюсь.
Поднялся на шестой этаж, позвонил. Отворил ему симпатичный молодой человек, так
и оставшийся затем в прихожей, а в комнате за накрытым чайным столом встречал
майор Терехов и с ним капитан Сомов, как представился новый искусствовед - очень
маленький, кругленький, розовощекий, совсем нетипичный и оттого ещё более
раздражавший.
- Садитесь, вот ваша чашка.
Что-то очень похожее было с ним недавно. Ах, ну да! Разборка в ГСМ. Только там
Гастон чаю не предлагал. Ну и слава Богу.
- Чаю, между прочим, рекомендую вам выпить, - заботливо пояснил Терехов. - Мы
туда ничего не подмешивали, уверяю вас, а чтобы не нервничать, согласитесь, всетаки
лучше глоток-другой, в горле-то небось и так уже пересохло...
"Сволочь, - подумал Давид. - Вот только начни спрашивать, я на тебе отыграюсь".
А спрашивать начали издалека. Никаких чудес. Рутина. Родился, учился, женился...
Не женился? Ну и правильно! К отцу как относился? Хорошо? А как ещё можно
относиться к отцу? Ах, ну да, можно ещё относиться плохо! Нет, он хорошо
относился. Ну а такая фамилия - Бергман что-нибудь говорит ему? Что-нибудь
говорит. Бергман Игорь Альфредович. Ах, Альфредович! А я - то думал, речь об
Ингмаре Бергмане, "Земляничная поляна", понимаете ли, "Осенняя соната", "Фанни,
понимаете ли, и Александр". Улыбаются. Юмор оценили.
- Где познакомились?
Слова звучат очень жестко. Глаза смотрят холодно. Похоже, театр абсурда
закончился и начинается допрос.
- Где познакомились? У него дома, разумеется, и познакомились.
- Адрес, телефон - откуда?
- От отца, естественно! (Молодец, Дод! Молодец. Кто бы подумал, что ты так
сможешь! Ведь они это проглотили, они поверили! Вперед, смелее!)
- Вы встречались с Бергманом где-нибудь еще, кроме его дома?
- Н-нет, впрочем... ну как же! На митингах встречался. Четвертого февраля,
например, на Октябрьской, у "Шоколадницы". Место сбора у нас там было.
Товарищи в штатском заскучали. И тогда розовощекий кругленький капитан спросил,
не отрывая глаз от своей чашки:
- Давид Юрьевич, вы читали книгу под названием "Заговор Посвященных"?
- Нет, никогда. А кто её написал? (Получите, гады! Ухожу в несознанку да ещё
попутно попробую у вас кое-что узнать.)
- Вопросы здесь задаем мы. (Фи, какая банальность! Однако узнать ничего не
удалось. И не удастся. Счет один-один.)
- Конечно, конечно, - принял он правила игры. - Я просто думал уточнить, по
названиям, знаете, не все книги помню. Много читать приходится.
- Что, и такого много?! - Искреннее удивление на лице Сомова, и сразу взгляд
обратно в чашку.
- Какого такого! - спросил Давид. Сомов тяжко вздохнул и сообщил:
- Эдуарда Абрамовича Цукермана, Эдика Цукермана убили агенты "Моссад" из-за этой
самой книжки. А книжка опять пропала... Такие дела,
- Давид Юрьевич, а вы говорите "нет, никогда, какого-такого"...
Быстрый, очень быстрый взгляд из-под бровей, и опять - сосредоточенно так ложкой
по донышку чаинки двигать. Интеллектуальное занятие.
Давид покосился на майора Терехова - и тот глаза прячет.
Матерь Божья, что ж это за новая форма допроса: вместо камеры с голыми стенами,
сильной лампы в лицо и стеклянных, бесстрастных, немигающих глаз - уютная
комнатка, ароматный чай и интеллигентская стеснительность палачей! С ума они,
что ли, все посходили? И чего им от меня надо? Они же все знают. А про меня
знают больше меня. Зачем же, спрашивается, вызывали? И вдруг он понял. А может,
вспомнил. Из рассказов Бергмана.
Они его изучают. Наблюдают, как диковинного зверя. Не в лаборатории, не в
зоопарке, а в заповеднике - в условиях, приближенных к естественным. Впрочем, до
клетки уже рукой подать.
Пауза затянулась, и Давид спросил:
- Чего вы от меня хотите?
- Понимания, - ответил Сомов охотно. - Искренности.
- Шагов навстречу, - добавил Терехов. - Помогите нам. Мы, например, готовы вам
помочь. Вам ведь плохо, Давид Юрьевич?
- В каком смысле?
- Вы одиноки. Разве не так? И вам никто не поможет. Ни ваша... жена. Ни "Группа
спасения мира". Вергилий Наст мир спасает. И своих детей. От нищеты. До вас ли
ему?
- Это несправедливо, - обиделся вдруг Давид.
Может, потому и обиделся, что сам в последнее время думал примерно так же. Но
кто дал право этому мерзавцу говорить про Гелю?
- Справедливо, справедливо, - отмахнулся мерзавец. - Вы это скоро поймете. И все
равно придете к нам. Потому что вы станете никому не нужны, совсем никому, а мы
такими, как вы, занимаемся профессионально. Ну что, так и договоримся? В
следующий раз сами придете? Вот телефончик...
И тут Давид понял, со всей своей нечеловеческой ясностью понял, что гэбуха-то
блефует, что не знают они, как с ним справиться, не знают, только убить могут, а
убивать жалко, не наигрались еще, да и не только жалко, а страшно. Вот оно! Эти
двое его боятся. Потому и глаза попрятали, голубчики. Потому и позвали сюда, на
специально оборудованную квартиру и подальше от своего паучьего центра. Не
только эти двое - они там все его боятся! Или это уже мания величия? Проверим!
Что-то ты, товарищ Терехов, уж больно смело смотришь на меня. Шалишь, товарищ
Терехов...
И он попробовал сделать с майором ГБ то же, что когда-то с инспектором ГАИ на
Рублевке.
Нет. Майор оказался ушлый, отвернулся сразу и буркнул то ли Сомову, то ли ему:
- Хватит на сегодня. Давайте заканчивать. Они оба резко поднялись, и Давид
невольно поднялся тоже.
- Я могу быть свободен?
- Разумеется, голубчик, - гнусно проворковал кругленький Сомов.
Давид шагнул в прихожую и остолбенел. Третий, самый молодой, стоял, широко
расставив ноги, и целился в него из какой-то чудовищной базуки или гранатомета,
целился и приговаривал:
- Да вы не пугайтесь, Давид Юрьевич, это не "стингер", это вообще не оружие, это
у нас прибор такой.
Может, молодой и не врал, но "прибор такой" ещё больше не понравился Давиду,
особенно алый огонек лазерного прицела. Или не прицела? Он был точно такого же
глубокого красного свечения, как глаза Анны в тот день... Скверная ассоциация,
неуместная. Мышцы его тела напряглись, плечи расправились, кулаки сжались, ноги
вросли в пол.
Терехов был профессионалом и моментально заметил это. И заорал из-за спины
Давида:
- Лейтенант! Отставить прибор!! Лейтенант со своей базукой быстро ретировался на
кухню.
- Извините нас, ради Бога, - пробормотал майор, глядя в стену.
А Сомов, прощаясь, для пущей надежности даже ладонью глаза прикрыл, с понтон
потирая их:
- Устал, знаете ли, как собака. Тяжелый день сегодня выдался. Так вы звоните,
Давид Юрьевич, не забывайте нас.
... А Геля как ни в чем не бывало вынырнул из небытия в очередной раз, и уже
наступил март, и народ готовился к светлому женскому празднику, на котором всеми
любимый генеральный директор, конечно же, будет пить только апельсиновый сок и
фанту. Так уж был устроен Геля: не признавал праздников, ни пролетарских, ни
церковных, а пил по своему, только ему понятному графику. Сложно был устроен
Геля, даже слишком сложно.
Когда увидел Давида - внизу, у лифта, оба вежливо раскланивались с общими
знакомыми из Центра, - не сумел скрыть удивления. Уже в следующую секунду
справился с чувствами, картинно улыбнулся, руку поднял для залихватского
приветствия ударом ладонь в ладонь, но Давид все-таки заметил растерянность и
даже испуг. И пришло на память литературное: так убийца смотрит на воскресшую
жертву. Ну, это уж ты, брат, загнул! Конечно, загнул - "гипербола" называется,
но смысл ясен: Геля ждал увольнения Давида. Геля знал о гнусном "приложении к
заявлению", знал расстановку сил в конторе, может быть, даже выдал инструкции,
уходя. А машина не сработала. Скажите, пожалуйста! Тут кто хочешь удивится... Но
почему? Почему не сработала машина?! И почему - это важнее всего - почему Геля
(!) хотел его уволить?!!
Давид уже сидел за своим столом. В кабинете никого не было. Почему, почему Геля
так поступил? Вопрос мучил его. Простых, земных объяснений этому не находилось.
Вывод напрашивался один: начинаются "разборки" среди Посвященных.
И как только он понял это, прямо в воздухе перед ним замерцало неясное
изображение. Давид прикрыл глаза и внимательно вгляделся в то, что видел.
В шикарной мраморной ванне, в ядовито-зеленой, чуть пенной воде лежал старик -
грузное, дряблое, безжизненное тело, морщинистая кожа в темных пятнах
(трупных?), оплывшее, небритое, почти бордовое лицо, глаза открыты, но
совершенно пусты. Это был Геля. Мертвый Геля. Нет, почти мертвый: вот он
моргнул, вот колыхнулась, поднимая волну, его туша, вот он пробует взяться рукой
за край ванны... Это было отвратительно! Тяжелый влажный запах перегара, пота и
ароматической соли вызывал тошноту. Давид содрогнулся от омерзения и открыл
глаза.
Жуть.
Он вышел в коридор. И решил тут же зайти к Насту. Чтобы стряхнуть наваждение.
Держался нарочито индифферентно: а что, собственно, случилось? Ничего не
случилось. Гастон все, что считал нужным, доложил или ещё доложит, а нам с
тобой, Геля, говорить уже не о чем. Строго говоря.
...Закладка в соц.сетях
