Жанр: Фантастика
Причастные 4. Заговор посвященных
...и внимание, Додик, среди уголовки совсем не было
антисемитизма.
А вот в Казани, в спецбольнице, куда я попал после очередной тюрьмы,
антисемитизм был лютый. Может, потому, что евреи были самыми упрямыми. Евреи да
еще, пожалуй, мусульмане, но ведь тамошним садистам до фонаря было, они просто
от человеческой стойкости зверели. А стойкость возможна лишь тогда, когда у
человека вера есть. Настоящая большая вера. Или Знание.
Игорь Альфредович первый раз по ходу этого неожиданно пространного рассказа
упомянул о своей исключительности, и как-то так между прочим, небрежно. Но Давид
понял. Мол, слушай, слушай, мальчик, я не в маразме, я тебе самое главное
рассказываю, самое главное для всех Посвященных. И Давид слушал.
- В общем, когда я оттуда вышел живым и сохранившим ясность ума, я уже верил во
всех богов сразу и считал себя настоящим евреем - заслуженным евреем Советского
Союза, нет, выше - народным евреем СССР. Шутки шутками, но так уж получилось,
Додик, что идеи сионизма в нашей стране всегда шли рука об руку с идеями
демократии. Ну а про обратное и говорить нечего: антисемитизм - не более чем
одно из проявлений фашизма. Так что я на сегодняшних чекистов не в обиде. Пусть
высылают как еврея. Это справедливо и почетно.
Давид отлично понимал рассуждения Игоря Альфредовича. Его библейское имя в
сочетании с белорусской фамилией Маревич для малограмотных борцов за чистоту
славянской крови тоже звучало недвусмысленно, и он уже сам натерпелся если и не
притеснений, то уж издевок - точно. Впрочем, изучение собственной родословной (к
сожалению, возможности его в этом плане были невелики) не давало права
утверждать, что еврейская кровь в нем отсутствует. И внутренне Давид слегка
бравировал своей "многонациональностью".
Игорь Альфредович залпом допил уже совсем остывший чай и как бы подытожил:
- Уезжаю, Додик, уезжаю. Пропала собачка, маленькая, беленькая... надоело жить в
этой стране! Середину помнишь сам. Не при женщинах будет сказано.
- А мне тоже пора ехать? - осторожно спросил Давид.
- Нет, - жестко ответил Бергман. - Зачем? Тебе это совершенно ни к чему. Молодым
здесь жить, и ты это скоро поймешь. Может, так скоро, что ещё и я не уеду.
В его словах слышалась уверенность, основанная на четком знании, и Давид
невольно улыбнулся.
- Сигареткой не угостишь? - спросил Игорь Альфредович. - Надоело трубкой
пыхтеть.
Сигареты в то время были в страшном дефиците, и, протягивая Владыке
нераспечатанную пачку, Давид безусловно совершал поступок. Именно в этот момент
он вдруг вспомнил, с кем, собственно, разговаривает. Очевидно, и это отразилось
на его лице, потому что Бергман мгновенно откликнулся:
- Догадываюсь о твоем главном вопросе. Откликнулся ещё и рыжий Васька,
распушивший вдруг сверх всякой меры огромный хвост и утробно проурчавший "М-м-аа-о".
Бергман закурил, потом надел на правую руку старую драную кожаную перчатку
гигантского размера (для кого шили такую?) и принялся играть с котом, пытаясь
ухватить его за широкую морду, а Васька шипел, бил наотмашь когтистой лапой и
вцеплялся острыми зубами в дряблые черные пальцы огромной ненатуральной руки.
- Я создаю ему образ врага, - пояснил Игорь Альфредович. - Видишь, как
свирепеет. Боевой кот!
Давид смотрел на эту странно политизированную игру и думал, что, наверное, так и
надо: сидеть здесь, курить, пить чай, говорить о совсем далеких от Посвящения
предметах, играть с котом... стоп! Все не случайно. Все это может оказаться
ритуалом. И отодвинув ещё на время свой главный вопрос, о котором уже догадался
Бергман, Давид спросил:
- А коты бывают Посвященными?
Игорь Альфредович даже в "образ врага" играть перестал и взглянул на Давида с
неподдельным уважением:
- Боюсь, я недооценил тебя, Додик. Бывают. Именно коты. Другие животные - нет, а
коты бывают. Потому что они не просто животные. Ну да ладно. Ты, конечно же,
хочешь знать, почему меня зовут Владыкой. Объясняю: у нас, Посвященных, это
слово означает не человека, облеченного властью, а человека, владеющего всей
полнотой информации. Может, сам термин "владыка" - не слишком удачный перевод.
Но как ещё сказать? Властелин? Слишком похоже на пластилин или вазелин.
Властитель? Страшновато как-то. А "владыка" - принятое обращение к высшим чинам
духовенства - не самая плохая аналогия, согласись. Это по форме, а по сути... Ну,
ты ведь в курсе: Посвящение есть процесс обретения Знания. Все Посвященные
получают Знание в очень компактной, но ограниченной форме. Мгновенно узнают, что
будут жить вечно, что смерть - это не смерть и что они не одиноки в мире. А как,
почему, что, зачем, откуда взялось, кто придумал - это все медленно, частями,
умеренными порциями, потихонечку, как науки в университете, чтобы голова не
лопнула. Торопиться ведь некуда: не узнаешь чего-то в этой жизни - узнаешь в
следующей. А Владыка - человек избранный. Избранный среди избранных. Он получает
все знания сразу, целиком. Зачем? Ну а как же? Кто будет других учить? Я по
крайней мере так понимаю. Но это лишь одно из объяснений. Почему у Владыки
голова не лопается? Значит, такую голову выбирают. Много ли нас, Владык? Точно
не знаю. Во всяком случае, несколько. Есть в Европе Владыка Шпатц, в Америке -
Владыка Джереми, в Индии - Владыка Бхак-тавинвагма. Как нас выбирают? Очевидно,
так же - Закон Случайных Чисел.
- А откуда вы узнаете, Владыка, - спросил Давид, - что уже известно мне, а что -
ещё нет?
- Читаю мысли. Но не все, не пугайся, лишь отдельные, по теме. Честное слово. Ты
это поймешь. Ведь мысли Посвященных, пришедшие извне, живут как бы независимо от
их мозга. Непонятно? Я сам не понимал. В КГБ объяснили. Они меня там
психотропными препаратами пичкали и думали, что я им Высшее Знание выболтаю,
пока в отключке буду лежать. Хрена лысого! Не для того Высшее Знание создано,
чтобы на их поганые пленки записывать. Все Канонические Тексты, все высшие
законы мироздания, всю историю Посвященных, даже все адреса и телефоны нынешних
друзей-Посвященных я могу сообщить только добровольно, и даже элементарная
физическая боль уже блокирует эту информацию. Представляешь?
- Здорово! - выдохнул Давид. - Так, значит, мы сильнее их?
- Ни черта! - остудил его Владыка. - Сильнее их те, кто призвал нас. Демиурги.
Но это очевидно. Обратное было бы по меньшей мере странно. А вот такие, как мы,
способны стать сильнее, только если будем вместе. Может, для этого я и уезжаю.
Он помолчал, вновь раскуривая трубку.
- Здесь немыслимо бороться со злом, Додик. Здесь, в России, все поставлено с ног
на голову. Здесь утверждают, что общественные интересы - по определению -
испокон веку выше личных. Здесь говорят, что "умом Россию не понять", а также,
что наши часы самые быстрые часы в мире и что вообще Россия - родина слона. Я
вернусь сюда, очевидно. Вернусь, когда Россия станет другой.
- А она станет?
- Обязательно. Только боюсь, Додик, что ты опоздаешь на метро.
- Ничего, поеду на такси.
- Хорошо зарабатываешь?
- Да нет, так себе, просто надоело копейки считать.
- А надо, Додик, зарабатывать хорошо. Тебе здесь жить.
Он вдруг совершенно внезапно опять превратился из Владыки в обычного Игоря
Альфредовича. Что это значило? Аудиенция закончена?
- Я ещё месяца два буду в России, Додик. Обязательно звони и заходи. Ну а вот и
конкретика!
- Ладно, Игорь Альфредович, тогда я побежал? До свидания, Нора Викентьевна!
А гражданин в каракулевом пирожке топтался-таки внизу в подъезде. Но Давид вдруг
ощутил в себе такую удаль, такую лихость: наплевать ему и на этого гражданина, и
на всю их гребаную контору. Мимо буквально пробежал, "не повернув головы кочан".
И пирожок вел себя тихо, кажется, даже глаз не поднял.
Сколько раз ещё он встречался с Владыкой? Проще сказать, сколько раз он с ним не
встречался. Оформление документов затянулось, Игорь Альфредович покинул страну
только летом, в конце июля, а до этого Давид бывал у него каждую неделю.
Приходил, как на учебу, и Владыка шутил:
- Ну, у нас с тобой прямо воскресная школа.
- А что, разучивание Канонических Текстов действительно напоминает уроки Закона
Божьего, - отвечал Давид.
Но практические советы, которые давал Владыка, были очень далеки от дел
богоугодных. Собственно, приходилось изучать основы диверсионно-разведывательной
деятельности: шифровки, тайники, конспиративные встречи, выявление "хвоста" -
черт знает что. Владыка готовил из него настоящего бойца на все случаи жизни. Ну
и конечно, занятия эти он проводил не дома. Точнее, не всегда дома. Давид по
просьбе Бергмана стал приезжать все время на машине, они вырывались вдвоем из
города по Варшавке или по Профсоюзной и в нескольких километрах за кольцевой
бродили меж полей, по лугам, иногда просто вдоль обочины шоссе. Предложение
погулять по лесу было Владыкой отвергнуто:
- Не для того мы сюда ездим, Додик, чтобы какой-нибудь оглоед притаился за
деревом с направленным микрофоном.
- Неужели дело настолько серьезно? - удивлялся Давид.
- Дело намного серьезнее, чем ты думаешь, - грустно улыбался Владыка.
Но поначалу Давид плохо понимал принцип, по которому некоторые совершенно
жуткие, с его точки зрения, вещи можно было обсуждать в квартире, как уверял
Бергман, напичканной жучками, а другие, абстрактные и не то что КГБ, а и
Академии наук едва понятные темы были табу, ради них требовалось отрываться от
"хвоста", а потом мерзнуть на ветру в грязном по весне колхозном поле.
Со временем он разобрался: за примитивную антисоветчину теперь уже (а может
быть, пока еще) не преследуют, а вот древние тайны Посвященных дюже как
беспокоят властей предержащих.
Владыка, бывало, приговаривал, когда они оказывались вне зоны действия всех
мыслимых микрофонов:
- Что, плохо слышно вам? Ну извините! Да и потом, ведь вы же все это знаете.
Чего не знаете - поспрошайте у людей, а мы уж с Додиком по душам покалякаем.
В одну из первых таких прогулок Давид рассказал Бергману о Шарон и спросил:
- Что это значит: оттуда не возвращаются, но оттуда можно вернуться?
- Видишь ли, Додик, можно не только вернуться с того света, можно вообще все.
Теоретически. Нет во Вселенной запретов ни на какие чудеса в силу её
безграничного многообразия. Можно направлять время вспять и в сторону, можно
сворачивать и разворачивать пространство, можно уничтожать и вновь создавать
целые миры, живущие по любым придуманным законам. Но когда можно все, побеждает
хаос. Это неинтересно. (Прими сейчас такой аргумент. Ведь в нашем контексте о
нравственности говорить невозможно). Поэтому есть Закон. Закон - это всегда
ограничение в правах. Именно в правах, возможности ограничить нельзя - они
остаются прежними. Так вот, ограничивая себя в правах, мы побеждаем хаос и
создаем гармонию. Додик, для тебя настало время услышать все девять заповедей
Высшего Закона Посвященных. Услышать и запомнить. Конечно, он выучил их, выучил
быстро и навсегда, но сначала...
- Игорь Альфредович, я читал эти заповеди в книге!
- "Заговор Посвященных"? - спросил Владыка.
- Вы тоже её читали? Откуда она взялась?!
- "Текст трех питак с комментариями к ним мудрейшие бхикшу в прежние времена
передавали изустно, но когда увидали они, что люди отпадают, собрались все
бхикшу вместе и, желая сохранить истинное учение, записали его в книгах".
- Кто такие бхикшу, кто такие питаки? Это тоже из Канонических Текстов?
- Да, - сказал Владыка. - Питаки в переводе с санскрита "корзины", то есть
корзины знаний, корзины законов - это священные тексты раннего буддизма, про них
и идет речь в этой цитате из книги, которая называется "Махаванса". Пятый век
нашей эры. А Будда жил ещё за тысячу лет до того. Сам-то он, конечно, был
Посвященным, а вот последователи его, эти самые бхикшу - кто ж теперь
разберется? Да я и не об этом сейчас. Просто история повторяется, Додик. Кто-то
должен был рано или поздно попытаться "записать истинное учение в книгах", чтобы
люди не отпадали. Да только современные заокеанские "бхикшу" кое-чего не поняли
про нашу страну: здесь никто и не собирался отпадать, здесь просто до поры до
времени ушли на дно, а когда святотатственная книга проникла через границу, мы
нашли в себе силы выйти из подполья и уничтожить её. Я лично сжег два
экземпляра. Вот и вся история, Додик.
- А могло такое быть, - поинтересовался Давид, - что фантастическое описание
будущего в "Заговоре Посвященных" - не выдумка, а правда?
- Могло.
- Но там какая-то Российская Империя в начале двадцать первого века...
- Я уже объяснил тебе: возможно все.
- И заглянуть в собственное будущее можно?
- Конечно, можно, только это ещё больший грех, чем возвращение на Землю.
- А искушение велико? - спросил вдруг Давид.
- Очень велико, - ответил Владыка глухо, и стало ясно, что он не хочет больше
говорить на эту тему.
В другой раз Давид спросил:
- Что такое Особый день, Владыка? Веня Прохоров, ну, тот, что нас познакомил,
уверял, что вы назначаете его.
- Особый день - это такой период времени (он может длиться больше или меньше
суток), когда наиболее вероятно взаимопроникновение миров. Имеются в виду миры
разных уровней, - решил уточнить Бергман. - Надеюсь, ты помнишь теорию восьмого
цвета радуги?
- Да, Владыка.
Теперь во время таких разговоров Давиду нравилось называть учителя именно
Владыкой.
- Так вот. Особый день индивидуален для каждого человека и всегда привязан к
определенной географической точке. Когда у группы Посвященных совпадает Особый
день, они собираются вместе и узнают имя нового. Также по Особым дням приходят
новые знания, и только в эти дни возможно возвращение назад - с высшего уровня
на низший. Периодичность наступления Особых дней подчиняется исключительно
Закону Случайных Чисел. Никто не может знать, сколько их будет в жизни каждого
отдельного индивида и сколько недель, месяцев или лет нужно ждать прихода
следующего. Но отдельные, Избранные Владыки узнают о наступлении Особых дней от
Демиургов заранее и сообщают просто Владыкам, просто Владыки сообщают (или не
сообщают) просто Посвященным. Вот в каком смысле я могу назначать кому-либо
Особый день.
- А кто такие Избранные Владыки и кто такие Демиурги?
- Этого я не смогу тебе рассказать. Об этом ты узнаешь сам, когда настанет...
- Особый день, - почему-то раздражившись, перебил Давид.
- Ты прав, Додик, - мирно согласился Владыка, - только это будет самый Особый
день. Высшим Законом предусмотрен и такой.
- А могу я узнать, например, о Демиургах случайно? - неожиданно для самого себя
спросил Давид. - Ведь во Вселенной возможно все. Абсолютно все.
- Не разменивайся на дешевые парадоксы, Додик. Может ли Бог создать такой
камень, который сам не сможет сдвинуть с места? Бог-то может, что ему, Богу... И
создаст, и сдвинет, и ещё создаст. А вот о Демиургах случайно узнать не
получится. И не потому, что Демиурги такие хитрые - Шагор, например, очень
хитрый человек, - а потому, что в жизни Посвященных не бывает случайностей.
Эти последние слова как-то особенно запали Давиду в душу. Не потому ли, что он и
сам уже думал так однажды? Да нет, не однажды... А ведь Владыка не может не знать
об этом, не может, потому что мысли читает, и тем не менее повторяет вновь,
повторяет, как заклинание: "В жизни Посвященных не бывает случайностей..."
Потом наступил май, и уже по чудесной погоде прогуливаясь вдоль ярко-зеленого
поля, Игорь Альфредович вдруг остановился и сообщил:
- Я хочу сделать тебе подарок, Давид.
Он сказал не Додик, а Давид - это было странно.
- У тебя когда день рождения?
- Тринадцатого сентября.
- Вот видишь, как удачно. А сегодня тринадцатое мая. Твое число. Считай, к дню
рождения. Держи.
Он вынул из взятой с собою сумки и протянул Давиду тяжелый сверток. Давид принял
подарок.
Грязноватая тряпка и запах металла со смазкой - даже сквозь нее. Он догадался,
ещё не развернув. Матово блеснула вороненая сталь.
- "Макаров", что ли?
На университетских лагерных сборах приходилось держать в руках и даже стрелять.
Получалось, признаться, плохо.
- Ага, - сказал Игорь Альфредович, - Перины мальчики из "Демократического Союза"
мне подарили. Говорят, вам, Игорь Альфредович, без оружия теперь нельзя. Я им:
"Да бросьте, ребята, небось, самим нужнее, вы - революционеры, а я - что? Я
человек мирный. Заберите". "Никак невозможно, - говорят, - это подарок". И
правда, гляжу: гравировку сделали. Смотри.
На рукоятку нашлепана была сверкающая стальная пластинка с надписью: "Народному
еврею СССР для самообороны".
- Сам понимаешь, - объяснял Владыка, - через границу это везти нельзя, во всяком
случае, такие проблемы мне не нужны, а кому здесь отдать? Кроме тебя, некому.
Впрочем, если боишься, можешь сразу выбросить. Статья все-таки. Но вручаю все
равно тебе.
- Я ничего не боюсь, Игорь Альфредович. И вообще, когда такой бардак в стране,
когда не сегодня-завтра примут закон о свободном ношении оружия...
- Романтик, - перебил его Бергман, - такого закона в России ещё очень долго не
примут. Так что будь осторожен. А что не боишься - правильно. Посвященным
бояться нечего, в этом их преимущество. И потому наш долг - тащить за собой
других. Впрочем, об этом мы с тобой уже не раз говорили.
- Игорь Альфредович, - Давид помялся, но все-таки начал. - Игорь Альфредович,
одного я все-таки боюсь в этой жизни. Боюсь потерять Анну. Навсегда. Скажите,
такое возможно?
Владыка сверкнул на него глазами, быстро опустил их и какое-то время сидел молча
и неподвижно.
- Давид, а ты уверен, что любишь ее?
Давид вспомнил Наташку, двух других девчонок раннего периода, Малину, грудастую
соседку с третьего этажа, симпатичную худенькую проститутку из Дома кино,
наконец, Шарон - Посвященную, царицу секса, владеющую всеми божественными
навыками. Вспомнил, сравнил... нет, сравнивать было глупо - просто вспомнил всех и
ответил:
- Ну конечно, я люблю её. С чем это можно перепутать, Игорь Альфредович?
- Да путать-то особо не с чем, - пробормотал Бергман в растерянности. - Просто
это очень серьезно, Додик. Если она надумает вернуться, значит, вернется как раз
в один из Особых дней, а эти сволочи вычислят и захотят специально разлучить
вас, к великому сожалению, такое возможно, ведь они, поганцы, как раз изучили
схему... ну, ты, конечно, постараешься... да нет, не помогает это... тогда вот как...
Он словно разговаривал уже сам с собой, бормотал все тише, тише, и Давид
окончательно перестал понимать смысл этой бесконечно длинной, в самой себе
запутавшейся фразы.
- В общем, для такого случая пистолет будет тебе особенно нужен, - неожиданно
завершил Владыка. - Бери.
- Я уже взял. Спасибо, Игорь Альфредович. Так в мае девяностого года Давид
Маревич почти официально получил звание Народного еврея СССР.
В том же мае, тремя днями позже, позвонил Геля - приятель по универу Вергилий
Наст.
Какое можно придумать сокращение от странного имени Вергилий? Вера? Гиля?
Получился почему-то Геля. Наст уверял, что и родители звали его именно так.
Вергилий тоже был с экономического, но старше Давида лет на семь, и
познакомились они относительно случайно. Давид принес в многотиражку свою, как
ему казалось, вполне безобидную статью о перспективах развития хозрасчета и его
возможных социальных последствиях, но статья попала не в газету, а сразу в
партком, оттуда спустили в комитет ВЛКСМ. Комсомольское начальство и вызвало
Давида для разговора. Времена были брежневские, глухие, и обвинения в
очернительстве социализма и пресмыкании перед Западом звучали сурово. Дело пахло
исключением из комсомола, а значит, из университета тоже. Именно Вергилий,
бывший тогда "зампооргом", спас ситуацию. Произнес пламенную адвокатскую речь
что твой Плевако и удивительным образом переломил мнение всех собравшихся. В
итоге даже выговора не дали, а Вергилий, проникнувшись симпатией к головастому
пареньку, решил использовать его неуемную энергию в мирных целях и стал
привлекать к активной общественной работе. На этой почве Давид и Геля почти
подружились, и неизвестно, чем бы это кончилось, если бы через год Насту не
предложили вдруг двухгодичную командировку в Йемен. На кой ляд нужен арабам
советский экономист, Давид плохо понимал, но по молодости лет такими вопросами
всерьез не задавался, да и вообще в рамках тогдашней идеологии все было
нормально: мы же строили социализм во всем мире, в том числе и в Йемене.
А в универ на комсомольскую работу Геля уже не вернулся и из жизни Давида пропал
надолго, чтобы появиться вновь через много лет, и опять спасителем, опять добрым
волшебником.
- Привет. Узнаешь, Дейв? - раздался голос в старой треснутой трубке замызганного
аппарата, который Давид по случаю стибрил из родного НИИ взамен своего
сломавшегося.
Голос у Гели был низкий, вальяжный, манера говорить - солидная, неторопливая:
полное соответствие внешности - сто девяносто сантиметров от пола при ста
двадцати килограммах и умеренно избыточном брюшке. Впрочем, когда они снова
встретились, брюшко оказалось уже неумеренно избыточным, и сколько там было
килограммов, одному Богу известно. А всегда пышные пшеничые усы стали теперь
непривычно длинными, ну прямо как у скайтерьера или запорожского казака. А в
остальном это был все тот же Геля - большой, добродушный, фантастически умный и
потрясающе чуткий.
В общем, ему нужен был экономист с журналистскими наклонностями, ну то есть
публицист с экономическим образованием, ну, говоря короче, ему нужен был Давид
Маревич. А куда нужен-то? А вот куда.
Он, Геля Наст, собственной персоной создал ни много ни мало общественную
организацию абсолютно нового типа ("В двух словах не расскажешь!"), с надежными
источниками финансирования, с широченным спектром прав, с ошеломительными
перспективами.
- Понимаешь, все, о чем сегодня так звонко и часто треплются с трибун, мы будем
тихо, без рекламы, осуществлять. Абсолютно реально, на практике, благо нам дали
такую возможность. И не завтра, а сегодня. И помогать мы решили не человечеству,
не стране, не абстрактному народу, а людям. Понимаешь, сегодня надо не строить и
не ломать, не перестраивать и не ускоряться. Сегодня наступила страшная эпоха.
Эпоха перемен. Мы это понимаем, и для нас есть только одна достойная задача -
помочь людям выжить. Выживание - вот единственная благородная цель нашего
времени. А работы будет непочатый край. Уж в этом ты мне поверь, Дейв.
Геля говорил, как всегда, - красиво, но без красивостей, умно, а без
мудреностей, просто, но не примитивно. Умел комсомольский работник Геля
говорить. Однако не в этом было дело. Уж больно суть его идеи понравилась
Давиду.
Слово это - выжить, выживание - ему и самому нередко приходило в голову, а за
последние годы особенно. В мире тупости, садизма, бессмысленной алчности и лжи
жить было в общем-то незачем. Тем более Посвященному. Не нравится - уйди, никто
не держит. Но удержаться здесь, когда никто не держит, удержаться самому, назло
всем - было делом чести. Ты на дистанции, ты на трассе, стыдно сойти, не
добравшись до финиша. Тяжело? Больно? Дыхалка кончается? А ты иди - дело чести!
Это не называлось "жить", это действительно называлось "выживать".
И вот его же, Давида, словами ему объясняют цель жизни и работы! Наверное, это и
было главным, из-за чего он сразу согласился. К тому же ещё со студенческих лет
испытывал Давид странную, необъяснимую, от самого себя скрываемую симпатию к
Вергилию. В какой-то момент симпатия превратилась в такой откровенный восторг и
обожание, что по юной неопытности он даже испугался: да уж не отсвечивает ли это
все голубизной? Потом сравнил Гелю с любимой девушкой, посмеялся сам над собой и
понял: конечно, здесь совсем другое. Тоска по дружбе, по настоящей мужской
дружбе. Да, именно так.
А теперь, когда он уже положил трубку, договорившись прямо на завтра о времени
встречи в офисе (слово-то какое!), все эти воспоминания, сомнения, восторги и
вздохи слились внезапно в одно устойчивое подозрение: Геля - тоже Посвященный.
Стал за это время или - скорее всего! - был уже тогда. Почему и помог Давиду -
будущему Посвященному. Почему и звонит теперь. Почему и говорил околичностями.
Для своих - все понятно, для прослушивающего офицера - информации ноль. Нельзя
же, в самом деле, сказать, что организация абсолютно нового типа - это первое в
нашей стране легальное объединение Посвященных. Перестройка перестройкой, но не
до такой же степени Однако он понял, понял! Боже, какое счастье! Наконец-то,
наконец-то жизнь вновь обрела смысл.
И ведь не зря он так долго готовился к этому моменту, не зря терпел тоскливые
будни, упорно посещал воскресную школу Владыки и не сдавался, не сдавался, не
сдавался...
В офис Давид влетел с опозданием. Небольшая комната, обильно уставленная
стульями, а народу набилось до черта. Некоторые даже сидели на столах, и все,
все внимательно слушали. Говорил не Геля, а небольшого роста смутно знакомый
бородатый мужчина лет пятидесяти. Геля сидел рядом. Улыбнулся вошедшему одними
глазами, одновременно кивая, мол, садись послушай, и в тот же миг сердце Давида
заколотилось с невероятной силой, буквально выстукивая торжественный марш.
Такого мощного сигнала не было ни с Веней, ни с Алкой, ни с Владыкой, разве что
с Шарон - да, именно при появлении красавицы Шарон его прямо-таки разрывало от
переполнивших чувств. Вот идиотская аналогия! Неужели он действительно
испытывает к Геле сексуальное влечение? Давид тогда весело и сразу отбросил в
сторону эту нелепую гипотезу и объяснил свою неумеренную реакцию просто общей
восторженностью момента.
Он действительно был счастлив, что не обманулся, что такой замечательный Геля
будет теперь с ним вместе по гроб жизни, что он нашел людей, с которыми можно
работать плечо к плечу и горы свернуть, ведь они понимают друг друга...
"Вот в чем дело! - осенило его. - Их же тут много, Посвященных, оттого и сердце
скачет как очумелое, ведь не было такого ещё ни разу".
Наконец он немного успокоился, присев на краешек стола, и заставил себя слушать.
Тут же понял,
...Закладка в соц.сетях
