Жанр: Фантастика
Причастные 4. Заговор посвященных
...угой, далекой, незнакомой, манящей и отталкивающей одновременно,
возникало странное сладковатое, тревожно-тоскливое чувство - нет, не зависти, а
скорее удивления и растерянности, чувство прикосновения к запретному, словно в
двенадцать лет попал на фильм для взрослых или подсматриваешь в чужое окошко. А
ребята рассказывали свои истории небрежно, просто, не подозревая об их тайном
(для меня) смысле, рассказывали, чтобы вместе посмеяться и тут же забыть. Ведь
по большей части это были всякие веселые байки с изрядной долей вымысла. Никто
не обижался, если говорили прямо: "Ну, это ты брешешь!" Или: "Все, что
рассказывает Аркадий, - дели на восемь".
На этот раз слово взял Гоша, считавшийся самым талантливым в компании
рассказчиком. Когда, хитро прищурившись и откинув со лба вихры, он произносил в
очередной раз: "А вот у меня был случай..." - все, как правило, замолкали в
почтительном ожидании. У Гоши действительно был талант: избегая лишних слов,
четко строя фразы, выдерживая паузы и грамотно повышая голос где надо, он
добивался порой поистине театрального эффекта. Аркадий, дослушав и отсмеявшись,
традиционно говорил:
- Ох, Сошка, записывал бы ты все и относил в журналы! Народ бы стал читать,
уверяю тебя.
- Это жизнь, братцы, - ответствовал обычно Гоша, - а всю жизнь не запишешь.
Витька наливал мне вермут в пластмассовый стаканчик, когда уже обслуженный Гоша
медленно всосал свою дозу, вытер губы тыльной стороной ладони и с расстановкой
произнес:
- А вот тоже был случай.
Витька даже наливать перестал, и у меня получилась урезанная порция.
- Один мой друг уехал в отпуск, - начал Гоша с весьма тривиального зачина.
И Мишель не удержался от продолжения:
- Вернулся - а жена в постели с водопроводчиком.
- Об этом в следующий раз, - улыбнулся Гоша. - А сейчас просто: уехал друг в
отпуск и оставил мне ключи от квартиры. Мол, поливай кота, корми цветы и радио
на кухне никогда не выключай - как бы жильцы все время дома. А за эту работу,
говорит, можешь выпить все, что осталось в баре, я там, говорит, не допил чегото.
Что ж, спасибочки. А на дворе - лето. В Москве - ну никого! А я ж в одиночку
не пью. Вспомнил одного приятеля - Мавра. Мишель его знает. Правда, Мишель? В
Завидове, когда кабанов стреляли, он ещё нажрался и под кустом уснул, ты должен
помнить. Ну вот, звоню Мавру, а он говорит: я в ДНД, на Патриарших, и портфель у
меня в милиции, а в портфеле, между прочим, бутылка хорошего молдавского
коньяка. Да черт с ним, говорю, с портфелем и даже с коньяком - тут хата с
богатейшим баром пропадает. Он долго ломался, но потом сказал, ладно, минут на
сорок забегу. И притащил с собой ещё одного чувака. Неплохо мы втроем посидели.
Третий, правда, все время нервничал, говорил, что в ментовнице надо непременно
отметиться, а то в институт телегу пришлют, но на бар косился нездоровым
взглядом. А там, ну, то есть в баре, - чего только не было: джин английский,
коньяк французский, скотч опупительной выдержки, ром гавайский, текила
мексиканская, бурбон, кальвадос, ну и полегче - "Мари Бризар", "Вдова Клико",
"Черный доктор", "Утренняя роса", "Киндзмараули"... Сразу решили: напиваться грех.
При таком-то ассортименте. Попробуем всего понемножку. Попробовали. Всего
понемножку. Даже закусили чем-то. Мавр говорит: "Хрен с ним, с портфелем. Никуда
не пойду. Давай ещё по разочку. Из каждой бутылки - по маленькой". Повторили.
Еще по разочку. Ну совсем по маленькой. Вдруг - звонок в дверь. Я как встал со
стула, так сразу и упал. И Мавр следом за мной изобразил то же самое. А третьего
с нами почему-то уже не было. Выползаем оба в коридор. Пока Мавр обнимал какуюто
тумбочку, я напрягся, встал практически на две ноги и пошел по стенке, по
стенке в сторону прихожей. И тогда - можете ли вы себе представить мое изумление
и мой ужас? - стенка-то передо мною вдруг разверзается, как "сезам, откройся", и
я лечу в темноту. Полный провал памяти. Дальше всплывает вот что: больно и мокро
в области ягодиц. Сквозь редеющий мрак вижу: Мавр сидит рядом со мной и невнятно
бормочет. Журчит вода, блестит изысканный итальянский кафель, а между нами
хищно, как зубы дракона, торчат острые клинья разбитого унитаза. Потом снова
раздался звонок, и мы с Мавром поползли дальше. За этим следует ещё один провал
в воспоминаниях, теперь уже до утра.
Утром обнаружили: срубили унитазик наш под самый корешок. Интересно, кто это
сделал? В обед выяснилось. Пришел наш третий и все рассказал. Оказывается, он
бегал за сигаретами и, вернувшись, два часа стоял под дверью звонил. Слушал, как
мы там возимся и громыхаем. Самое удивительное, что мы ему все-таки открыли. Нас
он трогать не стал, а вот разбитую сантехнику вынес.
Без унитаза в квартире стало немного неуютно, но мы, однако, собирались там ещё
несколько раз, один раз даже с чувихами. Ссать ходили в ванну, очень весело
было.
Но внутренние резервы бара оказались не вечными, пришлось переходить на
"Фетяску", "пшеничную" и даже "Кавказ". А самое удивительное обнаружилось к
концу месяца: кто-то вылакал французский одеколон, хотя в баре оставались-таки
две-три недопитые бутылки. С одеколоном мы грешили на нашего третьего, он какойто
чудной оказался.
Ну а время меж тем летит. Приятель телефонирует из Паланги: надеюсь, все о кей,
целую, жди послезавтра. А унитаза-то нет! Мы ведь как привыкли: по-нашему, порусски,
- все в последний момент.
Звоню. Дефицит, говорят. Вот те на, едрена кошка!
Накручиваю номер чуваку. Так, мол, и так. Он спрашивает: "Тебе какой? Финский?"
"Да какой, говорю, к черту, финский - любой!" Тогда он дает мне телефон бригады
и адрес. Дозвониться туда невозможно: там никого нет дома, а по временам бывает
занято. Еду.
Теперь представьте себе темный, грязный, сырой подвал. Посередине - низкий стол,
а за столом сидят угрюмые люди. По рожам сразу видно - с тяжелейшего похмелья.
Объявляю:
- Нужен унитаз.
Один из них показывает рукой. Я смотрю и вижу: передо мной толчок образца одна
тыща девятьсот двадцатого года, весь в засохшем говне, причем не только изнутри,
но и снаружи почему-то. Аж коркой покрыт.
- Сколько? - спрашиваю.
- А сколько дашь?
- Трояк. А если помоете - восемь.
Они все вскакивают. Поднимается суета. Собственно, их всего трое, но шум такой,
словно работает целый цех. Они скрываются в соседнем помещении, и оттуда
слышится сопение, злобные матюги, стук и плеск. Потом - страшный грохот:
кокнули. Они выходят с такими глазами, будто мать похоронили.
Мне тоже обидно, но не последний же это унитаз. Вон, например, там ещё один
стоит.
И тут появляется какой-то очкарик. Пришел, понимаете ли, за ним. Это, понимаете
ли, стоит его оплаченный унитаз. А унитаз в уголку такой чистенький, беленький,
вполне современный, блестященький. Я на него давно уже глаз положил. Теперь
рассусоливать некогда.
- Пятнадцать рублей за тот унитаз!
Мужики вскидываются. В глазах - свет надежды.
- Двадцать пять, если поставите. Такси туда и обратно.
Начинаются суетливые сборы в дорогу. Бедного очкарика никто даже не замечает.
Потом двое все-таки остаются, чтоб урегулировать отношения с ним, а одного я
беру с собой вместе с унитазом.
В дороге выясняется, что четвертак - он и в Африке четвертак, но неплохо бы ещё
и бутылку.
- Хорошо, - говорю, - литр спирту.
Чтобы сразу пресечь всякую дальнейшую торговлю. Накануне Мавр как раз припер из
института спирт в жуткой химической бутыли из толстого рыжего стекла. Мы к нему
даже не притронулись. Было много водки.
Приезжаем. Мужик смотрит. Чешет в затылке.
- Э-э, - говорит, - подставка-то не подходит. Посадочные размеры не те.
- Чем же ты, - говорю, - думал? Так твою и разэтак!
Опять звоню чуваку.
- Подставку под унитаз. За любые деньги.
Слова "любые деньги" производят на мужика магическое действие. Мы сходимся на
сорока рублях, и необходимую подставку он извлекает, как фокусник, чуть ли не у
себя из-под ватника.
- Налей, - говорит он. У него дрожат руки.
- Ты же работать не сможешь!
- Конечно, не смогу, - говорит он. - Если не нальешь.
Ну, плесканул ему стакашку спирта.
Знаете, братцы, это надо было видеть. Он не устанавливал унитаз - он ваял его.
Как Микеланджело. И новая скульптура идеально вписалась в интерьер пижонского
сортира моего приятеля. Я просто был в восторге. Я так проникся к этому мужику,
что даже угостил его остатками вин из бара. А потом выдал обещанную бутылку и
четыре червонца.
А закончилась история вот как. Мужик в тот день в бригаду не вернулся, хотя и
обещал поделиться с корешами. Вернулся только дня через три и то лишь для того,
чтобы скоммуниздить шпиндель от ротора. Шпиндель он кому-то загнал и загудел по
новой. А ещё дня через три его обнаружили в больнице.
Все слушали с большим интересом, и в ударных местах, коих было немало, до упаду
смеялись. К эпилогу даже наступила некоторая усталость от смеха. В общем, на
меня, совсем переставшего смеяться, никто не обратил никакого внимания.
"Вот сейчас Гоша закончит, - думал я, - и тогда я встану, подойду к нему поближе
и дам в глаз". Трудно было бы придумать что-нибудь глупее. Я понимал это.
Поэтому просто вышел на улицу. Якобы по нужде. С неба сыпался мелкий дождик, и
было очень темно. Чуть поодаль, среди наваленного кучей мусора, в свете окон
полуподвального этажа блестело что-то белое и округлое, похожее на человеческий
череп. Я подошел ближе. Конечно, это был кусок разбитого унитаза.
Гоша интересно рассказывал, но уж больно много наврал. А всю концовку истории
вообще придумал сам. Ведь ничего этого он не знал. И знать не мог. Как не мог
знать и того, что выручивший его сантехник - мой отец.
В тот день отец пришел домой рано, хотя в бригаду заходил и мужикам десятку
отдал, как договаривались, и даже выпил с ними. И был он совершенно пьяный, и,
бросив на стол три красненькие, не раздеваясь, завалился спать, и мать плакала,
как всегда, а я сидел и молча смотрел в окно.
Вот как все это было. А летом в Москве даже хронические алкоголики ватников не
носят. А в бригадах сантехников не бывает ни роторов, ни шпинделей к ним.
- Зачем ты написал этот рассказ? - спросил его знакомый редактор из журнала
"Знание - сила".
- Что, плохо? - спросил Давид.
- Да нет, нормально. Только это никто не напечатает. Разве так отдыхает
советская молодежь? Чему ты учишь подрастающее поколение в решающий год
одиннадцатой пятилетки, когда родная Коммунистическая партия и лично её
генеральный секретарь товарищ Андропов борются за усиление трудовой дисциплины?
У нас не любят разговорчиков на жаргоне, а со словами типа "говно", "ссать" или
"скоммуниздить" ты должен расстаться решительно и навсегда.
- Слушаюсь, товарищ редактор.
- Вольно, товарищ писатель. А если серьезно, пиши лучше статьи по экономике и
социологии. У тебя здорово получается. Я иногда просто недоумеваю: почти не
врешь, а напечатать можно - как это? У тебя талант публициста, Додик. А в
беллетристике ты как раз врешь. Чувствуется твое гуманитарное университетское
образование, начитанность чувствуется, ну и мозгами Бог не обидел. А правды -
нет. Ну действительно, рассказ неплохой, а вся концовка - придумана. Придумана
просто для эффекта и не слишком складно. Гоша твой - сочинитель. Ну и ты
насочинял вроде него.
- Ну, это ты просто знаешь, что у меня отец не сантехник, - слегка обиделся
Давид.
- Да нет, - сказал знакомый редактор, - какая разница, кто у тебя отец, - не в
этом дело. Любой внимательный читатель почувствует здесь неправду. Ты верно
передал ощущение своего героя: этакий комплексующий пасынок развитого социализма
среди потерянного поколения сынков. Сынков высокопоставленных чиновников. А вот
сюжет пошел не туда. Не пиши беллетристику, Додик.
И больше Давид не писал рассказов. Действительно, зачем? Если его хитрые замыслы
так легко разоблачает первый встречный профессионал. Он-то думал, что литература
- это прежде всего сочинительство, а оказывается, надо просто писать правду. Но,
пардон, какой же сумасшедший станет всерьез писать правду в этой стране? Или он
сейчас не о том? А ведь он действительно не о том...
Отец Давида - Юрий Геннадиевич Маревич не был сантехником, но алкоголиком был. И
Давид действительно чувствовал себя страшно далеким от мира своих прежних
одноклассников из соседних цековских и совминовских домов. Юрий Геннадиевич,
историк по образованию, преподавал в школе, потом работал в издательстве, потом
начались диссидентские дела, вызовы в КГБ, упрямство, закончившееся судом и
ссылкой за тунеядство. Отмотав срок, отец ещё пять лет жил на "сто первом
километре", под Каширой. И только в семьдесят шестом, когда Давид уже заканчивал
школу, ему удалось вернуться в Москву. К этому времени отец сделался совсем
другим: молчаливым, дерганым, нелюдимым. И не пил. Никогда, ни грамма. Однажды
только сорвался, и Давид все понял: отец теперь пьет по-другому.
Ушел в запой дней на десять, и мать едва не выгнала его из дома. Но тут как раз
свершилось чудо: Давида приняли в университет, все как-то разом нормализовалось,
отец нашел работу в отделе писем какого-то полунаучного журнала, а матери - она
была тогда секретаршей у начальника райсобеса - прибавили зарплату в родной
конторе. И три с небольшим года все катилось ни шатко ни валко с видимым
благополучием, пока не наступил восьмидесятый год. В ту новогоднюю ночь отец
сказал, что не может не выпить после ввода наших войск в Афганистан. Выпил. И
больше не трезвел уже никогда. Умер он в самом конце восемьдесят третьего в
больнице.
А за три месяца до того, в ночь с двадцать девятого на тридцатое сентября,
случилось событие, значимость которого на тот момент мог оценить только сам
Давид, да и то - разве он понял, что произошло на самом деле? Он только
почувствовал: свершилось нечто, выходящее за рамки его персональной
ответственности, его личных интересов, его внутреннего мира... Объяснять это все -
абракадабра какая-то получается. Так как же мог он втолковать хорошему знакомому
- умному и симпатичному редактору из "Знания - силы", зачем написан этот
странный маленький рассказ. Разве он собирался его публиковать? Просто
захотелось услышать мнение относительно постороннего человека о том, что
вылилось тогда на бумагу. Вылилось непроизвольно. Уж очень хотелось записать,
зафиксировать, оставить в веках последний день, последние часы... чего? Первой
половимы жизни? Обычного земного существования? Детства разума? Как это назвать?
Он не знал. Да и мешало ему что-то.
Что именно, он узнает много позже и все поймет, а тогда...
Он не только не смог написать о событиях исторической для него ночи, но вообще
намеренно, сознательно (или все-таки случайно, инстинктивно?) переврал даже то,
что привело его к той ночи, словно разведчик, сочиняющий легенду, нет - словно
птица, уводящая хищника от гнезда, и ему казалось, что придумал он очень
здорово, что рассказ получился на славу, потому что ситуация выстроена и
выстрадана, детали - правдивы до мелочей, а герои - живые. АН нет! Редакторпрофессионал
вмиг учуял границу между документальным рассказом и вымыслом.
Давид испугался даже. Но глупый это был испуг, очень глупый. Это ж каких
галлюциногенов надо было накушаться нормальному человеку, чтобы вот так ни с
того ни с сего додуматься, догадаться, вообразить, что произошло с Давидом на
самом деле!
А произошло следующее.
После Гоши, окончательно разлив вермут и перейдя на "арбатское", компания
слушала Аркадия, который долго и бездарно, в основном весело хихикая сам,
рассказывал (по ассоциации) о пришедшем к нему однажды телемастере, тоже,
очевидно, пьяном и оттого навязчиво требовавшем у хозяина некую особенную
отвертку, каковая, будучи найдена, в итоге не понадобилась. Собственно, в этом и
заключался весь юмор. Ужасно смешно. И компания совсем уж было начала скисать,
когда в оставленной
Давидом широкой щели незакрытых дверей гаража появилась фигура Сереги
Мавританова - того самого Мавра, которого так ярко живописал Гоша. Мавр зашел на
удачу, не обнаружив друзей по домам. При себе он имел литровую бутыль шикарного
испанского бренди "Сото" и встречен был ликующими воплями. Компания резко
поделилась на две почти равные части: четверо, отказавшись или почти отказавшись
устраивать дикий коктейль, разбежались по домам, ссылаясь на дела и
самочувствие, а пятеро плюс шестой - Мавр с энтузиазмом взялись за уничтожение
крепкого напитка, который благодаря качественному коньячному спирту основы и
тонкому изысканному букету легко проскакивал без закуски. И когда бренди почти
не осталось, Витька предусмотрительно пивший немного, предложил:
- Вот что, мужики, по-моему, вариант, предложенный Аркашей, назрел.
- В смысле? - не понял Гоша, уже давно забывший, о чем шла речь.
- В смысле махнуть к нему на дачу, - пояснил Витька. - По дороге завернем на
мою, а у меня там два литровых пузыря водки "абсолют".
- А телки? - спросил Мишель, всегда остро озабоченный сексуально, независимо от
количества выпитого.
- Ты че, давно в Барвихе не был? Там с девочками не проблема, - со знанием дела
заявил Гоша.
"Волгу" Аркашкиного отца решили не трогать - Витька предоставил свои "Жигули" из
соображений удобства и вообще. Неожиданно возникло осложнение. Стартер отчаянно
крутился, грозя посадить аккумулятор, а двигатель даже не чихал.
- Погоди, урод, не крути, - сказал Аркадий. - Дай подумать, что это может быть.
Задумались все. Давид задумался тоже и внезапно почувствовал, что нет ничего
важнее на свете, чем здесь и сейчас завести эту машину. Он никогда не был
водителем и даже не изучал устройство автомобиля - так, где-то что-то слышал на
уровне средне-эрудированного человека. А сейчас вдруг увидел свечи. Он четко
представил себе их конструкцию, место расположения, и ему ужасно не понравились
покрытые копотью, совершенно черные и словно жирные от масла контакты.
- Витька, - проговорил он незнакомым самому себе голосом, - у тебя, наверное,
свечи забросало.
Витька вздрогнул, потому что был трезвее других. Спросил удивленно:
- А ты откуда знаешь? Вообще, очень может быть. Вчера холодно было, я
прогревался долго, а потом забыл подсос выключить, так весь день и ездил.
- Ну ты и козел, - ласково пожурил Аркадий, которого уже начало развозить. -
Значит, ща вывинтим и будем прокаливать, это же как два пальца обсосать...
- Ну, тогда мы никуда не поедем, - заныл Мишель. - Фигня это все. Я пошел домой.
- Спокойно, ребята, - проговорил Давид все тем же замогильным голосом. - Не надо
ничего вывинчивать, я их так почищу. Помолчите минутку.
Он ещё раз представил себе эти аспидно-черные контакты, мысленно надвинулся на
них глазами и несколько раз с усилием моргнул. Веки его отяжелели, ресницы,
казалось, загнулись внутрь и глаза отчаянно защипало. Но он уже видел, что дело
сделано. Контакты заблестели праздничной чистотой надраенного металла. Давид
крепко зажмурился, инстинктивно потер глаза кулаками. Потом отнял руки и с
ужасом обнаружил полоски черной сажи на первых фалангах обоих указательных
пальцев.
- Все? - спросил Витька полуиронично-полуиспуганно.
- Все, - сказал Давид. - Заводи.
Общее оцепенение прошло, но тишина сохранялась: все пятеро ждали, и каждый
готовился выдать какую-нибудь плоскую остроту типа: "Факир был пьян, и фокус не
удался".
Но фокус удался. Машина завелась, что называется, с полтычка. Все радостно
загалдели и полезли внутрь, не выказывая особого удивления. Чего не бывает в
жизни!
- Да ты у нас медиум, Дейв! - гоготал Аркадий, приобняв Давида. А Гоша заметил:
- Деточка, все мы немножко медиумы. Особенно когда дадим стакан. Вот сейчас ещё
пузырь раздавим, и я начну глазами машины тормозить.
- Ты лучше пару клевых телок тормозни, - посоветовал Мишель.
А у поста ГАИ на Рублевке чуть было все не сорвалось. Длинный худощавый
инспектор в белоснежных крагах взмахнул полосатым жезлом, и Витька, естественно,
остановился. Других машин поблизости видно не было, и косить под дурачка, мол,
товарищ милиционер, я думал, это не мне, не представлялось возможным.
Восемьдесят километров в час на правительственном шоссе превышением скорости
обычно не считается, да и шесть человек в "Жигулях", в общем, ерунда, но
придраться, конечно, могут к любому - такова селява - и пятерку на штраф друзья
бы все вместе, безусловно, нашли. Беда была в другом: даже от Витьки, который
вполне уверенно держал руль, пахло за версту.
- Ну что, ребята, - спросил Витька мрачно, - кто самый трезвый? Кто вместе со
мной пойдет разбираться?
- Трезвых поищи в другом месте, - ответствовал Гоша. - А здесь нужен тот, кто
отбрехаться сумеет. Посмотрите, мужики, у кого хотя бы паспорт с собой, чтобы
щегольнуть фамилией. Постовой-то местный, не может наших предков не знать.
Все призадумались. Однако Мишель, портрет дедушки которого в числе четырнадцати
высших лиц государства трудящиеся носили на демонстрациях по всем праздникам, не
имел при себе даже студенческого билета. Витькин папа из ВЦСПС и отец Мавра -
скромный союзный министр - для гаишника вряд ли высоко котировались. Гошины
родители работали в Миле, но, похоже, были теми ещё дипломатами, а значит,
фамилии их вообще глубоко законспирированы, так что наличие Гошиных документов
роли не играло. Некоторая надежда оставалась на Аркадия - фамилию одного из
самых главных генералов МВД милиционер должен был помнить. Но уж больно пьян был
сам Аркадий, а к тому же вместо мидовского пропуска любил он таскать с собой
гэбэшную ксиву, то есть курсантский билет Высшей школы КГБ, а это не совсем те
корочки, которые надо показывать ГАИ...
- Знаю я здешних ментов, - процедил Витька. - Бывает, на такого нарвешься, ни
деньги, ни фамилия не помогут, им бы только дырку тебе проколоть и протокол
составить. Тут один с Иркой Андроповой ехал, так все равно штрафанули и права
отобрали.
- Брехня, - вяло откликнулся Гоша.
- Не брехня, - возразил Мишель, - просто менты Андропова не любят с давних пор...
И пока они трепались, так и не решив, кому выходить на встречу со стражем
порядка, страж подошел сам, вплотную подошел, нагнулся к Витьке и козырнул.
Витька приоткрыл окошко наполовину и, не поворачивая головы, чтобы, не дай Бог,
не дыхнуть гаишнику в лицо, протянул документы. Смешно это было: запах в машине
стоял такой, словно бутылку водки, бутылку вина и пару пива равномерно разлили
по всем сиденьям и по полу. Инспектор потянул носом воздух и уже приготовился
что-то сказать, на ходу меняя тему своего выступления, но... Давид, сидевший на
заднем сиденье слева, успел открыть окно полностью, высунуться и окликнуть:
- Товарищ капитан!
Погоны он в темноте разглядел плохо, но какая разница, главное, чтобы оглянулся,
главное - поймать глаза, а дальше... ему секунды хватит.
- Товарищ капитан, я - майор Мелентьев, начальник опергруппы Шестого управления
МВД. (Что за чушь?! Почему шестого? Да и есть ли такое? Но "товарищ капитан" с
лейтенантскими погонами - теперь он разглядел их - смотрит только на Давида и
очень внимательно слушает.) У нас - спецзадание. Машина с частным номером - это
конспирация. И запах алкоголя для камуфляжа. Очень важное спецзадание, товарищ
капитан. Промедление в выступлении смерти подобно. (Ну, это уж он лишнее
сморозил, это кажется, из Ильича. Но товарищ капитан проглотил - смотрит,
слушает.)
Только не отпускать глаза, только не отпускать!
Инспектор медленно поворачивается, кося по-прежнему на Давида, возвращает
документы Витьке, ещё раз козыряет, опускает руку с жезлом, и все это молча и
как-то нехотя, словно во сне. Наконец инспектор отводит взгляд, и Давид шепчет
Витьке:
- Газуй, газуй быстро!
- Что ты ему сказал? - проснулся Аркадий. На улице ветер. Никто ничего толком не
слышал.
- Да так, - замялся Давид, - объяснил, что мы не очень простые люди.
- Дейв у нас медиум, загипнотизировал товарища, - улыбнулся Гоша, оборачиваясь с
переднего сиденья.
Хорошо ему там, у него ноги длинные - вот почему Гошу пустили вперед. А Мавр,
маленький, худенький, зажатый посередине, почти сползший на пол, заворчал:
- А на кой хрен его гипнотизировать? Менты - они же тупые. Помнишь анекдот, как
милиционер проверяет, есть ли спички в коробке?
- Или этот, - оживился Мишель. - Встречаются два мента...
- Да пошли вы!... - обиделся Аркадий - все-таки из семьи милицейского генерала, но
обиделся беззлобно, напоказ, настроение-то у всех хорошее было, от души отлегло.
Только Витька молчал, он слышал лучше всех, от первого до последнего слова,
какую лапшу вешал Давид на уши инспектору. И машину он водить начал раньше всех,
а потому и понял: такого просто не могло быть. Впрочем, Дейв ещё в школе слыл
завзятым прикольщиком, любил всякие фокусы, розыгрыши, кажется, и гипнозом
увлекался, какую-то старинную книжку по технике внушения приносил - это точно. А
теперь... они давненько не виделись, мало ли что он освоил параллельно за годы
своей учебы на экономическом. В экстрасенсов всяких Витька особо не верил, но и
прожженным скептиком себя не считал. Поэтому теперь он ни о чем не спросил
Давида - просто вел себе машину и ждал дальнейших неприятностей. Да, да, именно
неприятностей. Вот сейчас гаишник оклемается и кинется звонить на следующий
пост. Обязательно позвонит. И тогда такое начнется! Страшно подумать. Оказание
сопротивления должностному лицу при исполнении служебных... Не дай Бог! А отец
спросит: "Ну и зачем ты брал с собой этого парня? Мало ли что в школе учились! Я
тебе говорю: у тебя должен быть свой круг общения. Вечно какие-то электрики и
шоферы в доме болтаются. Ты ещё женись на уборщице! Влип? Сам виноват". Так оно
все и будет, думал Витька.
Но пост у развилки проехали без проблем. И дальше - тоже, до самой дачи. А
поганое чувство все не отпускало. И пока в гараж забегал за бутылками, и пока
здорового черного терьера Бима, выбежавшего из темноты, трепал по голове и
холке, мельком поглядывая на светящиеся окна второго этажа, где бабка с дедом,
наверное, как раз садились чай пить. Н
...Закладка в соц.сетях
