Жанр: Фантастика
Бригадир державы 06. Время бесов
... Дефицитного керосина тут не жалели. И вообще все здесь было
комфортно и продумано. Комната была просторная с широкими мягкими диванами,
застеленными отбеленным льняным полотном. На стенах висели пучки травяных сборов,
отчего воздух был пропитан полузабытыми летними ароматами.
- Вы, товарищ Алексей, какой пар любите прохладнее или погорячее? - спросила Капа,
вешая на крючок свою пуховую шаль.
Теперь, при ярком свете, оказалось, что ее тонкая рубашка совсем прозрачна и сквозь нее
прекрасно видно красивое молодое тело,
- Прохладнее, - ответил я, сглатывая ком в горле и стараясь не смотреть в ее
сторону. - Я же говорил, что у меня свежая рана, - напомнил я с внутренним подтекстом,
напоминая о своем недавнем отказе от интимных услуг.
Капа кивнула и, предложив мне раздеваться, стянула через голову свою условную
рубашку. Потом она встряхнула головой так, что волна русых волос покрыла всю ее голую
спину и, даже не глянув в мою сторону, пошла в парную. Признаюсь, я с внутренним
содроганием проводил взглядом это великолепное тело, мощные ноги и в особенности то, что
находилось выше них. Зрелище было великолепное! Белая кожа светилась медовым отливом в
живом, красноватом свете. В островной одалиске было столько женственности и природной
грации, что я только покрутил головой, словно отгонял наваждение.
Теперь, когда она вышла, можно было без стеснения снять свою затертую до дыр шинель
и сборное, потрепанное до неприличия платье. Впервые в эпоху военного коммунизма мне
сделалось неловко за плохую одежду. Раздевшись, я сложил платье так, чтобы оно не мозолило
глаза прекрасной одалиске, и вошел в парную.
Там было нестерпимо жарко и тотчас начало щипать открытую, незажившую рану.
Пришлось присесть у порога и ждать, когда я привыкну к обжигающему пару. В помещении
был полумрак, и женское начало не мешало моим гигиеническим упражнениям. Капа парилась
на самой верхней полке, куда мне пока было не подняться даже за самым соблазнительным
призом.
- Товарищ Алексей, - позвал меня сверху веселый голос, - лезь сюда погреться, там,
гляди, простынешь!
- Спасибо, мы как-нибудь в другой раз, а пока лучше вы к нам, - откликнулся я.
Капитолина расхохоталась немудрящей шутке и, как богиня с Олимпа, сошла ко мне вниз.
Зрелище было потрясающее, думаю, мужчины меня поймут. Она спускалась, покачивая
бедрами и аккуратно ставя ноги по одной линии. Все что особенно хотелось увидеть, при
желании можно было рассмотреть, но не в анатомических подробностях, а с элементом
недосказанности в игре загадочных теней.
- Вы, никак, непривычные к банному жару? - спросила она безо всякой скрытой
насмешки.
- К такому нет, - ответил я, - если это у вас "похолоднее", представляю, что такое
"погорячее".
- Что сделать, коли нужда заставит, ко всему притерпишься, - почему-то грустно
сказала она. - Наш товарищ Трахтенберг очень уважают, когда очень горячо.
Последнее замечание прозвучало двусмысленно О товарище Трахтенберге я уже слышал
не первый раз, но не представлял себе, кто он, собственно, такой. Предполагал, что начальник
Опухтина, но это мне ничего не говорило и не вызывало интереса.
Воспоминание о жаролюбивом Трахтенберге сразу потушило веселость Капитолины. Она
опять стала вежливо спокойной и немного равнодушной.
- Он кто такой, этот Трахтенберг? - спросил я. - Начальник Опухтина?
- Вы не знаете товарища Трахтенберга?! - пораженно спросила женщина.
- Не знаю, - признался я, - слышал о нем от Ильи Ильича, и только.
- Товарищ Трахтенберг большой человек и герой революции! - сказала Капитолина
почему-то без особого восторга в голосе.
- Они у вас, по-моему, тут все сплошные герои, - в тон ей сказал я. - Откуда только
столько подвигов набралось!
- А вы разве не герой революции? - удивленно спросила она, поворачиваясь ко мне
высокой, большой грудью.
- Упаси боже, - излишне горячо воскликнул я, отводя взгляд в сторону, - никаких
революций! Кто был ничем, пусть им и остается, или зарабатывает себе честь и славу мирным
путем.
- А как же вы сюда попали? - почти с испугом спросила она.
- Случайно, мы спасли вашего Опухтина, да так получилось, что на нас ополчился
какой-то Медведь, вот Опухтин и пригласил нас сюда, отсидеться.
Капа странно посмотрела на меня, ничего не сказала и заторопилась париться, пригласив
немного искусственным голосом:
- А может, погреетесь напоследок? - интонацией выделив это слово, спросила она.
- Последка не будет, - серьезно сказал я ей. - Вы идите, парьтесь, а я посижу в
предбаннике.
Кажется предупреждение, если можно так назвать вполне невинный намек, прозвучало
очень вовремя. Меньше чем через пять минут дверь в предбанник распахнулась, и на пороге
возник сторож Аким. В руках его была винтовка с примкнутым штыком. Он вошел в облаке
пара и не сразу увидел меня и наведенный на него наган. Подняв склоненную в низком дверном
проеме голову, он удивленно уставился на меня и машинально повел штыком в мою сторону.
- И не думай, - твердо сказал я. - Один лишний шаг - и ты покойник.
- Чего вы такое говорите, товарищ хороший, - не глядя на меня, негромко сказал он, -
я пришел только печь проверить.
- Положи винтовку на пол и проверяй, - безо всякой патетики велел я, только клади
осторожно и, главное, медленно.
Аким не послушался и, продолжая стоять в открытых дверях, рассматривал меня безо
всякого, надо сказать, почтения. Не знаю, какие выводы он сделал из увиденного, но, кажется,
не очень лестные.
- Ты, малый, того, не дребезди, - сказал он непонятное, но обидное слово. - Поклади
наган, а то я тебе очень больно сделаю.
Надо сказать, что самоуверенность у Акима оказалась титаническая. Как бы человек ни
был ранен и гол, но смотреть на него с такой как у него, самоуверенной наглостью я бы никогда
не стал. Даже если бы мне в лоб не целились из никелированного нагана.
- Считаю до трех, - сказал я. - После чего или ты кладешь винтовку и поднимаешь
руки или..,
Однако, показать себя искусным в счете мне не удалось. Я не успел даже сказать: "раз",
как Аким взмахнул могучей рукой, в которой здоровенная винтовка со штыком не казалась
даже большой, и собрался пришпилить меня этим трехгранным русским позором
бессмысленной бесчеловечности к спинке скамьи, на которой я доселе мирно сидел
Однако, выстрел его опередил. Сторож, как мне показалось, удивленно посмотрел на
дымящийся ствол нагана в моей руке и только теперь послушался совета, бросил винтовку на
пол. Потом упал и сам, прикрывая ее своим телом. Я продолжал сидеть на том же месте, без
особого трепета рассматривая его настриженный затылок и заросшую черными, кудрявыми
волосами шею.
- Убил? - раздался сзади меня спокойный, даже будничный голос Капитолины.
- Они с Опухтиным вынули из нагана патроны, - машинально объяснил я. - Все
думают, что они самые умные и хитрые.
Видеть убитого тобой человека, зрелище не самое приятное, если не сказать больше.
Всегда, во всяком случае, у меня появляется острое чувство вины, что превысил необходимую
самооборону, не предпринял все меры, чтобы избежать смертельного столкновения.
Капитолина, как мне показалась, что-то такое во мне поняла:
- Тебе плохо, - сказал она, участливо заглядывая сбоку в лицо. Помолчала и
договорила:
- Он был очень плохим человеком, - потом прижала мою голову к своей горячей,
потной груди, от которой пахло полынью и березовыми листьями.
- Я его предупреждал, - непонятно для чего начал оправдываться я, - он не
послушался.
- Иди ко мне, тебе нужно успокоиться, - прошептала женщина и обняла меня крепко и
бережно. - Аким убил моего отца, - добавила она, пустым взглядом глядя на умирающего в
конвульсиях сторожа.
Я промолчал, подумав, сколько должна была испытать эта женщина, каждый день
сталкиваясь с убийцей отца. Погладил ее горячую, скользкую спину.
- Иди ко мне, я хочу тебя пожалеть, - повторила Капа и, нагнувшись, поцеловала меня
в губы.
Ее губы были мягкими и солеными. Поцелуй был скорее дружеский, чем любовный, и я
ответил без мужской силы, с благодарной нежностью.
- Давай ляжем, - предложила она и потянула меня за руку к ближнему дивану. Мы
легли, тесно обнялись и лежали просто так, безо всяких действий, чтобы не видеть убитого
Акима и не потерять ощущения радости от светлого тепла бани и неги разгоряченных тел.
Спустя несколько минут мы разомкнули объятия и просто легли рядом, молчали, не
касаясь друг друга.
- Я дочь сельского священника, отца Федора, - неожиданно сказала Капитолина, -
жила при родителях, пока не началась революция. После этого все у нас поломалось.
Она замолчала и внутренне напряглась от каких-то своих воспоминаний. Спустя минуту
мышечная волна или, вернее будет сказать, спазм, пробежал по ее красивому сильному телу.
Капа легла на спину, вытянулась и, не мигая, смотрела на низкий деревянный потолок.
- Когда начали реквизировать церковное имущество, пришли с обыском и в наш храм.
Тогда-то я и приглянулась товарищу Трахтенбергу.
Я ничего не спрашивал и не подгонял рассказ, сочувственно молчал, чувствуя рядом ее
живое, горячее тело.
- Он хотел на мне жениться, во всяком случае, пришел к отцу с таким предложением.
Сказал, что за комиссаром я буду, как за каменной стеной. Отец его прогнал, а через две дня
приехал Ревтрибунал, папу обвинили в контрреволюционном заговоре и застрелили прямо
возле церкви. Сделал это Аким.
Что случилось дальше, Капа рассказывать не стала. То, что с ней произошло, было
понятно и так: разорили семью и под угрозой расстрела или высылки принудили стать
проституткой
- А вторая девушка, Алена? - спросил я.
- Ее семья умирала с голоду, и, чтобы спасти остальных детей, отец продал Аленку за
зерно комиссарам, - уложила в одну фразу целую человеческую драму Капитолина.
Потом мы долго лежали молча. Ни о каких любовных порывах больше не могло быть и
речи. Мне нужно было встать и найти Ордынцеву, хотя она могла и сама постоять за себя, но
мало ли какая дурь втемяшится в голову товарищу Опухтину. Однако, Капитолина не
шевелилась, и я чувствовал, что сейчас крайне ей необходим. Потому тянул время, лежал,
молчал и давал ей время прийти в себя.
- Почему ты отказался от меня? - вдруг спросила она, поворачиваясь на бок.
Вопрос был неожиданный, и просто на него было не ответить. Потому я не стал мудрить,
объяснил просто и понятно:
- Не хотел, чтобы вы меня возненавидели, как остальных мужчин, с которыми вас
принуждают спать.
- Нет, - подумав, ответила она, - ненавижу я одного товарища Трахтенберга. Да вот
еще раньше ненавидела Акима. Но вы правильно сделали. Грех все это и блуд. Гореть мне в
гиене огненной, как блуднице Вавилонской.
- Глупости все это, - сказал я. - В чем тут ваша вина, в том, что решили жить, а не
умереть? Господь простит невольный грех, если вообще такое можно назвать грехом.
- Не скажите, - задумчиво ответила она, - иногда и меня смущала похоть.
Слово "смущала", в этом случае было неточно и неправильно, но я не стал углубляться в
теологические и филологические тонкости, погладил ее круглое плечо и встал с дивана:
- Нужно идти. Ордынцева осталась одна в доме, боюсь, как бы Илья Ильич чего-нибудь
ей не сделал.
- Он сейчас с Аленой, ему не до вас. К тому же Опухтин расстрелами не занимается, это
работа Акима.
- Нашел же время прислать его, - сказал я и кивнул я в сторону входной двери.
Упоминание об убитом стороже заставило вспомнить о том, что он по-прежнему лежит
тут же у порога.
- Что с ним делать? - спросил я. - Не оставлять же его в бане.
- У них здесь рядом есть место, где они топят убитых. Пусть покормит рыб вместе с
теми, кого убил.
Мы оделись и не без труда в четыре руки дотащили здоровенного, тяжелого сторожа до
омута где покоились расстрелянные им же "контрреволюционеры" Когда мы вытаскивали его
из бани, я старался не смотреть в обезображенное пулей и смертью лицо. Потом в темноте
ночи, это стало неактуально.
Для тайного и быстрого погребения врагов революции здесь существовали специальные
наклонные мостки из продольных досок, начинающиеся на берегу и на несколько метров
уходившие в озеро. В их конце лежало два куска известняка с привязанными к ним веревками.
- Нужно привязать к Акиму камень, а то через несколько дней всплывет, - деловито
сказала поповская дочка.
Так долго я оставаться здесь не собирался, но спорить не стал. Превозмогая отвращение,
кое-как привязал груз к толстой шее и по мокрым, скользким доскам спихнул тело в воду Оно
упало с громким всплеском, и по озеру пошли круги, хорошо видные в лунном свете.
Капитолина перекрестилась, но ничего приличествующее случаю из священного писания не
сказала.
- Пойдемте в дом, - сказал я, - посмотрим, что там делает товарищ Опухтин.
Глава 10
В пустой гостиной по-прежнему ярко горели большие керосиновые лампы. Уходя, их
даже не притушили. В самом доме было тихо.
- Где ночует Ордынцева? - спросил я Капу.
Она молча взяла меня за руку и повела в неосвещенную глубь дома, Мы прошли каким-то
коридором и поднялись по лестнице на антресольный этаж.
- Это здесь, - шепотом сказала Капитолина, останавливаясь около невидимой в темноте
двери Я нашарил ручку замка и неслышно нажал ее вниз. Дверь тихо подалась и в
образовавшуюся щель стала видна небольшая комната с узкой кроватью у стены и столом возле
окна Кровать была разобрана и измята, но на ней никого не было
- Ее здесь нет, - шепотом сказал я Капе - Где она еще может быть?
- Посмотрим в комнате Ильи Ильича, это внизу, - подумав, сказала она - Мы с
Аленой живем вместе здесь наверху, в соседней комнате.
- Может быть, она там, давайте посмотрим.
- Давайте, - согласилась Капа.
Мы подошли ко второй невидимой двери, которую открыла уже она сама. Здесь тоже
никого не оказалось.
- Значит, Алена у Ильи Ильича, - решила Капитолина - Там же, наверное, и твоя
подруга.
Мы вернулись к лестнице, спустились вниз и остановились у закрытой двери, из-за
которой были слышны голоса.
- Погоди входить, - попросила Капа, - послушаем, о чем они говорят.
В этом был резон, и мы прижались с двух сторон к дверной щели. Слышимость оказалась
отличная.
- Ты все равно, товарищ Ордынцева, отсюда просто так не выйдешь1 - напористо
говорил Опухтин. - А смиришься, будешь послушной, может, я тебя и пожалею! Чем плоха
здесь жизнь, спроси хоть у Аленки, чего ей тут не хватает? Баба ты или не баба?
- Вы за это ответите, Опухтин, - упуская извечное дополнение "товарищ", резко
ответила Даша, - я уже не говорю, что вы предали идеалы революции У вас их, похоже,
никогда не было Но за то, что вы здесь творите, вас нужно поставить к стенке!
- Ты, что ли, меня к стенке поставишь, морда эсерская? Даже если ты вернешься в свой
Губком, все равно тебе пути дальше Чеки не будет А там с тобой долго говорить не станут,
сразу поставят к стенке Мне только слово сказать, от тебя ничего не останется!
Разговор ненадолго прервался, после чего послышались женские стоны Я хотел уже войти
в комнату, но Капитолина меня удержала:
- Это он с Аленой балуется, нарочно твою подругу заводит. Погоди еще минуту.
Действительно опять послышался довольный голос Опухтина:
- Ну что, хочешь, так же и тебе сделаю? Сладко тебе, Аленка?
- Ох, сладко, Илья Ильич, - фальшивым голосом ответила девушка.
- А давай я тебя посеку! - предложил Опухтин.
- Посеки, Илья Ильич, это мне тоже в сладость!
Послышались громкие шлепки и теперь уже не искусственные, а натуральные женские
стоны.
- Куражится, - шепотом прокомментировала Капа, - это его любимая забава, уважает
баб посечь, без этого ему блуд не в сласть.
Удары делались все громче, стоны начали переходить во вскрики.
- Прекратите издеваться над женщиной, вы, палач! - закричала Ордынцева.
- Не любо смотреть? А самой плетку попробовать любо? Мало вы нашей кровушки,
господа чистые, попили! Теперь наш черед! Аленка, сдирай с нее одежу!
Даша пронзительно закричала.
- Погоди еще минуту, - попросила Капитолина, до боли сжимая мне руку. - Он теперь
с наганом сидит, может выстрелить. Я скажу, когда можно.
- Уберите от меня руки, что вы делаете! - опять закричала Даша, теперь уже испуганно.
- Ори, ори, это мне только в радость! - воскликнул со смешком Опухтин. - Аленка,
разводи ей, твари, ноги! Люблю, когда орут! Вы, господа, мне за все заплатите!
- Иди, - подтолкнула меня Капа, - теперь можно!
Я неслышно открыл хорошо смазанную дверь и вошел в комнату. Спиной ко мне стоял
коротконогий, с провисшими боками Илья Ильич с плеткой в руке. Связанная, как будто
распятая, Ордынцева в порванной или порезанной в лоскуты одежде лежала поперек широкой
кровати. Голая Алена, упираясь ей в колени, старательно разводила ноги.
- Шире, шире! - приказывал Илья Ильич, от нетерпения похлестывая себя плеткой по
ноге. - Во! Так! Хорошо!
Первой меня увидела Алена, вскрикнула и отпустила Дашины колени. Та, извиваясь,
пыталась освободиться от веревок, которыми были прикручены ее запястья к металлическим
спинкам кровати. Как только девушка отпустила Дашины ноги, она тотчас отшвырнула
растерявшуюся Алену ступней.
- Ах ты, тварь! Б...дь! - взвыл Опухтин и замахнулся плетью на отлетевшую на
середину комнаты девушку.
Я поймал конец плети, ударил его ногой под колено и с такой силой рванул назад, что не
ожидавший нападения Илья Ильич упал на спину, глухо ударившись затылком об пол. Уже
лежа на спине, он увидел и меня и Капитолину. От ужаса глаза его округлились, он что-то
хотел сделать или сказать, но ничего не смог из себя выдавить и застыл на месте, опадая своей
возбужденной плотью.
Наконец, он собрался и заговорил быстро и неразборчиво:
- Товарищ Алексей! А мы тут хотели немного побаловаться, Ты прости за Ордынцеву,
но она сама ко мне пристала. Сам знаешь, все они б...и! Если хочешь, я тебе всех отдам, делай с
ними что захочешь! Они все умеют, их товарищ Трахтенберг научил! Мы же с тобой товарищи
по партии! Эсеров сейчас везде арестовывают, как ренегатов! Ее все равно в расход пустят, а
мы с тобой хоть натешимся!
Чем яснее Опухтин понимал, что меня ему не пронять, тем торопливее и бессвязнее он
говорил. Теперь, когда от ужаса перед смертью его торчащее естество опало и съежилось, он
перестал походить на пьяного фавна, а начал смахивать на обыкновенного паука.
- Алексей, развяжи меня, - трезвым, злым голосом потребовала Даша.
Однако, я не спешил отворачиваться от павшего героя, который, елозя по полу голой
спиной, пытался доползти до кресла, на котором лежали его одежда и наган.
- Замри! - приказал я, а так как Илья Ильич не послушался и, продолжая что-то
возбужденно бормотать, сделал еще одно движение в сторону оружия, пошел по недавно
проторенному пути, влепил пулю в пол точно ему между ног.
Опухтин взвыл от ужаса и уставился на меня стеклянными глазами.
- Капитолина, развяжите, пожалуйста, Дарью Александровну, - попросил я.
Капа подошла к кровати и начала развязывать напутанные узлы. Все оставались на своих
местах и ждали, когда она кончит возиться с веревками. Наконец, Даша вырвала из петли руку
и села, инстинктивно прикрывая обнаженное тело остатками одежды. Илья Ильич, не шевелясь,
лежал в той же "развратной" позе, только переводил умоляющий взгляд с одной женщины на
другую, вероятно, надеялся, что они за него заступятся.
Алена, которую Ордынцева оттолкнула ногой к противоположной стене, застыла на
месте, видимо, не зная, что ей делать. Наконец, Капа справилась со второй веревкой, и Даша
встала, растирая затекшие запястья.
- Так я сама к тебе пристала, товарищ Опухтин? - спросила она, брезгливо
рассматривая поверженного в прах хозяина.
- Товарищи, товарищи, не нужно делать поспешных выводов! - ответил он, садясь и
принимая пристойную позу. - Каждый человек может ошибиться!
- Я сейчас тоже ошибусь! - угрюмо отреагировала на это странное в такой ситуации
заявление Ордынцева, подошла к креслу, на котором лежало платье Ильи Ильича, и взяла его
наган.
- Товарищ Ордынцева, вы не сделаете это! - воскликнул Опухтин. - Я зампред Укома,
вы ответите перед нашей партией за самоуправство!
Наблюдать, как голый, сидящий на полу Опухтин пытается превратить разборку его
полового бандитизма в партсобрание, было так смешно, что я не удержался от улыбки. Даша
взвела курок и пристально смотрела ему в лицо. Мне стало интересно, сможет ли она
выстрелить в безоружного, голого человека, даже такого негодяя, как Опухтин.
- Дарья Александровна, я умоляю вас! - сказал он, дрожащим голосом. - В конце
концов, вспомните о партийной солидарности и терпимости!
Не знаю, что вспомнила в этот момент Ордынцева, но мне уже стало ясно, что выстрелить
она не сможет Я и сам не знал, что дальше делать с нашим бывшим товарищем.
- Всем одеться, - приказал я.
Наше странное собрание слишком напоминало прелюдию к групповухе. Первой
откликнулась Алена, торопливо натянула на себя розовую шелковую рубашку, в которой стала
казаться еще более привлекательной, чем совсем без одежды. Опасливо глядя на Ордынцеву,
Илья Ильич начал, елозя задом по полу, подтягиваться к креслу со своей одеждой. Одна Даша
оказалась не у дел в своем располосованном на лоскуты солдатском обмундировании.
- Есть у вас здесь нормальная женская одежда? - спросил я Капитолину.
- Есть, - ответила она, оценив взглядом Дашу. - Пойдемте, товарищ, в
гардеробную, - сказала она, делая приглашающий жест рукой; Ордынцева кивнула и обе
женщины вышли из комнаты.
Пока их не было, Опухтин успел одеться и неприкаянно стоял у кресла, не решаясь сесть.
Я не обращал на него никакого внимания, говорить нам было не о чем, а выслушивать лживые
оправдания было бессмысленно. Даши и Капы не было уже минут двадцать, но в комнате
ничего не менялось. Илья Ильич начал покашливать, видимо, только для того, чтобы на него
обратили внимание. Я не повел и ухом, делая вид, что рассматриваю фривольные картины на
стенах. Авторы этих произведений не скупились на яркие краски и количество обнаженной
женской и мужской плоти, Скорее всего, эти художественные поделки должны были
демонстрировать крайнюю степень разврата или свободы творчества.
- Эти картины нарисовал наш местный художник Панкратов-Дольский, - тихим
голосом сообщил Опухтин. - Он известен во всей России, но лучшие его работы висят здесь, у
нас.
Искусствоведческий разговор я тоже не поддержал, и Илья Ильич опять замолчал В это
время в гостиную вернулись Даша и Капитолина, обе в старинных вечерних платьях. Глянув на
Ордынцеву, я слегка открыл рот, да так и забыл его закрыть. За четверть часа она совершенно
преобразилась, Перед нами стояла высокая, гибкая, с высокой грудью и тонкой талией молодая
женщина. Стриженные волосы, никак не подходящие к фасону платья, она небрежно
распушила их, отчего ее шея стала казаться высокой и посадка головы гордой до высокомерия.
Даша слегка щурила близорукие глаза, что придавало ее лицу девичью беззащитность и
дополнительный шарм. Красавицей Ордынцеву можно было посчитать условно, но то, что
никто не пройдет мимо нее, не обернувшись, было несомненно. Рядом с крупными,
фактурными одалисками, она выглядела утонченной аристократкой и, как ни странно, никак от
этого не смущалась.
- Дарья Александровна, вам так идет это платье, - льстиво сказал Опухтин.
Я оглядел собравшихся. Картина складывалась сюрреалистическая. В комнате,
напоминавшей холл, находились две дамы в длинных вечерних платьях, третья в
необыкновенно сексуальной, прозрачной ночной рубашке, и при них два кавалера - комиссар
в кожаном френче и оборванец в заношенной солдатской шинели.
И тут зазвонил телефон! Я уже забыл, что на свете существуют такие средства связи, и
чуть не подпрыгнул на месте. Опухтин был поражен не меньше моего, правда, по другой
причине, он дернулся и заметался глазами по комнате, не зная, что делать.
Я послушал, откуда идет звук, и показал Илье Ильичу на комод, в который был спрятан
аппарат:
- Вам, кажется, звонят, ответьте!
- Да, да, конечно, - растерянно сказал он, - пусть себе звонят, это так, пустяки!
Мне телефонная связь на тайной озерно-лесной даче, в десяти верстах от города пустяком
не показалась, и я повторил:
- Вам звонят, возьмите трубку!
Опухтин как-то бочком отошел от своего кресла, отпер ключом ящик комода, выдвинул
его и вынул старинный телефонный аппарат с ручкой отзвона.
- Наверное, ошиблись номером, - не поднимая трубки, сказал он и попытался положить
телефон на место.
- Давайте, проверю, - подойдя к нему, предложил я.
- Ничего, я сам, - отказался он, снял с рычага трубку и покрутил ручку
динамо-машинки. - Ало, кто у аппарата? - надсадно закричал он в трубку, после чего весь
превратился в слух. Я тоже наклонился к телефонной трубке, пытаясь понять, о чем идет
разговор, но слышал только треск и писк. Однако, Илья Ильич что-то расслышал, потому что
вдруг снова закричал:
- Так точно, товарищ Трахтенберг!
Не зная, что сказал ему таинственный Трахтенберг, я приник к обратной стороне трубки,
но там опять только трещало и пищало. На этот раз даже Опухтин ничего не услышал и, с
сожалением, несколько раз крутанул ручку отбоя.
- Что сказал Трахтенберг? - спросил я, пристально, со значением глядя ему в глаза.
- Спросил, здесь ли я.
Опухтину я не верил ни на грош, но решил, что на этот раз он не соврал.
Во всяком случае, ничего другого, как поверить ему на слово, мне не оставалось.
Телефонный звонок немного разрядил обстановку, и Илья Ильич попробовал начать
корректировать ситуацию в свою пользу:
- Товарищи барышни, - веселым голосом обратился он к одалискам, - почему до сих
пор не накрыт стол? Вы что, не хотите угощать гостей?
Капитолина только презрительно повела плечом, Аленка же засуетилась и бросилась
прибирать со стола остатки нашей первой трапезы.
- Илья Ильич, - обратился я Опухтину, - вы не покажете мне ваш дом и службы?
Он удивленно на меня посмотрел:
- Сейчас, ночью?
- Почему бы и не сейчас, вдруг завтра нам будет некогда этим заняться.
- Почему, - начал он, но я повел стволом нагана, и он легко согласился. - Конечно,
товарищ Алексей, как ва
...Закладка в соц.сетях
