Жанр: Фантастика
Бригадир державы 06. Время бесов
...мо, претендуя
на роль лидера и пытаясь захватить в коллективе командную инициативу. - Да я тебе счас
шмазь сотворю!
Он соскочил со шконки, присел на полусогнутых ногах и расставив руки, пошел прямо на
меня. Я, ничего не говоря, прицелился и спустил курок. Грохнул непривычно звонко
прозвучавший в закрытом, сводчатом помещении выстрел. Взвизгнула, рикошетя от стен, пуля.
У блатного слетела с головы шапка, и он медленно осел на пол. Никто не пошевелился.
- Ну, - спросил я, оглядывая застывшую компанию, - с кого начнем?
Желающих не оказалось, и я навел револьвер на главного подозреваемого.
- Думаю, ты будешь первым.
- Ты, фершал чего, сказился? - заговорил он, расплываясь в добродушной улыбке. - С
тобой чего, пошутковать уже нельзя? Васька, отдай фершалу тряпье, может, человеку не в чем
показаться, вот ему и обидно!
Подозреваемый номер два, высокий мужик в рваной шинели, перекрещенной
пулеметными лентами, резво вскочил с нар и, опасливо на меня оглядываясь, заспешил в угол,
где лежали узлы с награбленным,
- Ты, фершал, не думай, - проговорил он заискивающе, - нам чужого не нужно. Мы
это так, шутейно!
- В другой раз за такие шутки я тебе пошучу пулей в репу, промеж глаз, - пообещал я,
забирая свои брюки и сюртук. - А белье где?
- Белье-то? Белье-то у Егорки, - ответил он, показывая пальцем на низкорослого.
- Быстро! - рявкнул я.
"Егорка" кинулся к узлам и, расшвыряв их по полу, добрался до своего. Я подошел к нему
и, стоя боком к нарам, на которых застыли смущенные выстрелом бойцы, одним глазом
смотрел, из чего состоит его личное имущество.
Любезная Полиграфу Полиграфовичу Шарикову мысль "все отобрать и поделить" особых
результатов пока не давала. Егорка отобрал много, но имущество, в основном, пустяшное,
вроде женских сарафанов и стоптанных сапог, Зачем ему было нужно все это тряпье, мне
осталось неизвестно. Тем более, что крайне интересовало собственное белье. Оно тотчас
нашлось, свернутое в особый узелок.
- Прими, товарищ фершал, - торжественно проговорил он, как личный дар передавая
мое украденное исподнее, - все как есть в сохранности, ничего не пропало!
Возможно, я проявил вопиющую невоспитанность, но, забрав вещи, даже не поблагодарил
их добросовестного хранителя. Правда, это Егорку не очень огорчило, когда я вышел из
церковного предела и пошел искать укромный уголок переодеться, он догнал меня и,
таинственно подмигивая, сделал деловое предложение:
- Товарищ фершал, если вы Леньку Порогова шлепнете, то ты отдай мне его сапоги, а я
тебе за то дам оченно интересную картинку с голой барыней.
В подтверждении своих соблазнительных слов он вынул из кармана кожанки помятую
фотографическую карточку сидящей над обрывом фигуристой женщины с романтически
поднятыми к небу глазами. Под изображением была соответствующая случаю надпись:
"Грустно мне без тебя!"
- Хороша? - восхищенно спросил он, вожделенно облизывая губы. - Махнем, не
глядя? Сапоги у Леньки пустяшные, а мне лестно!
На этой минорной ноте мы с ним разошлись. Я отправился по своим делам, а Егор
вернулся к товарищам.
Коммуна имени "Победы мировой революции" расположилась в бывшем здании церкви,
ныне храме культуры. Спали коммунары на топчанах в двух приделах, а трапезную устроили в
алтаре. Разыскивая место, где можно переодеться, я попал на приготовление к ужину. Столы
стояли под иконостасом, на котором обычно помещаются иконы деисусного чина.
Однако, икон там не было. Вместо лика спасителя на центральном месте висел портрет
бородатого мужика со славянской разбойничьей рожей. Я сначала подумал, что это Емельян
Пугачев или Стенька Разин, но надпись под ним объясняла, что это никто иной, как сам
товарищ Карл Маркс. По сторонам от него, вместо ликов Богородицы и Иоанна Предтечи,
помещались вырезанные из газет изображения товарищей Ленина и Троцкого.
Там уже собралась вся коммунистическая компания В середине стола в знакомой мне
кожаной тужурке и студенческой фуражке расположился товарищ Бебель. Поменяв свою
рваную шинель на командирскую кожу, внешне он очень выиграл, но оставался все таким же
простым и доступным товарищем, как и раньше. Увидев меня, он приветливо помахал рукой и
пригласил к столу. Я не стал чиниться и устроился на свободном месте в самом его конце.
Обозрев готовых к ужину коммунаров, товарищ Август откашлялся и произнес речь:
- Товарищи, - сказал он громким отчетливым голосом, - позвольте дебаты по поводу
ужина считать открытыми!
Говорил он, как я уже отметил, громко, а иностранное слово "дебаты" произнес еще
громче, чем простые русские слова и как-то более значительно.
- На повестке дня у нас два вопроса, пшенная каша и морковный чай. Кто за то, что
подтвердить, прошу голосовать.
Над столом взметнулся частокол рук. Товарищ Август кивнул и признал голосование
единогласным.
- Теперь предлагаю в ознаменование и вообще спеть наши любимые революционные
песни, - предложил он и безо всякого голосования затянул "Варшавянку". Коммунары
подхватили мелодию польского композитора Вольского и от начала до конца пропели
революционную песню, переведенную на русский язык товарищем Глебом Кржижановским.
Месть беспощадная всем супостатам,
Всем паразитам трудящихся масс,
Мщенье и смерть всем царям-плутократам,
Близок победы торжественный час,
- пел слаженный хор коммунаров и кончил бескомпромиссным припевом:
На бой кровавый,
Святый и правый,
Марш, марш вперед,
Рабочий народ!
Я, как и все, включился в общий хор и получил заряд революционного подъема. После
"Варшавянки" товарищ Август (Телегин) Бебель завел новую революционную песню "Красное
знамя", на слова все того же товарища Глеба Кржижановского, будущего автора плана
ГОЭЛРО. В этом шлягере тех лет мне больше самого очень насыщенного и содержательного
текста понравился припев:
Лейся вдаль, наш напев! Мчись кругом!
Над миром знамя наше реет,
И несется клич борьбы, мести гром,
Семя грядущего сеет
Оно горит и ярко рдеет,
То наша кровь горит огнем,
То кровь работников на нем
Окончив песню такими многозначительными словами, товарищ Август Телегин-Бебель
пригласил присутствующих садиться. Все разом опустились на скамьи и выставили перед
собой приготовленные ложки. Зрелище получилось красочным, не хуже чем выполнение
команды почетного караула: "Смирно! На караул!".
После того, как революционные обряды были соблюдены, две стряпухи принесли пять
бачков с пшенной кашей и расставили из на столах так, чтобы на каждый бачок приходилось
примерно по десять едоков, независимо от возраста и пола. Коммунары со своими ложками
замерли по стойке "Смирно".
- Да здравствует мировая революция! - провозгласил все тот же товарищ с двойной
фамилией и оригинально окончил поклонением революционным святыням: - Во имя
товарищей Карла Маркса и Фридриха Энгельса, аминь!
Услышав последнее слово команды, коммунары жадно, с революционным задором
набросились на кашу. Я, честно говоря, еще не так оголодал, чтобы соревноваться с ними на
равных и вяло черпал из общей кастрюли сухую, несоленую, к тому же недоваренную крупу.
Мне компанию составила сидящая немного поодаль, на другой стороне стола, товарищ
Ордынцева, Он ела тоже как-то вяло, даже механически, без интереса к самому процессу.
Однако, как мне показалось, не от партийного пренебрежения к каше, а исключительно из-за
погружения в глубокие думы о мировой революции и счастье простого народа.
С едой коммунары покончили молниеносно. Вторым блюдом кухарки подали ведра с
морковным чаем. Когда едва теплый напиток был допит, товарищ Август вновь встал на своем
месте и предложил товарищем спеть новую песню. Возражений не последовало, и хор затянул
очередную запевку о тяжелой народной судьбе. В этом революционном шедевре не столько
призывалось к кровопролитию, сколько давилось на жалость.
Кто дал богачам и вино и пшеницу
И горько томится в нужде безысходной?
- вопрошали друг друга коммунары и, в конце концов, сами же отвечали:
Победа за нами, за силой народной,
Победа близка, пролетарий голодный!
Окончив и эту песню, голодные пролетарии встали из-за стола и мирно разошлись по
своим спальням. Я подошел к товарищу А. (Телегину) Бебелю поинтересоваться, откуда у него
взялись малиновые штаны и кожаная куртка командира Порогова. Однако, товарищ Август,
опережая мой вопрос, возможно, отчасти неуместный в присутствии представителя Губкома
товарища Ордынцевой, сам заговорил на тему командира:
- Ты был прав, товарищ Алексей, фальшивый продотрядовец Порогов оказался
зловредной контрой и тайным наймитом капитала! - громко сказал он.
- Да ну? - удивился я. - Как же это выяснилось?
- Он, понимаешь, попытался взорвать нашу коммуну! Пришлось шлепнуть его на месте!
Это надо же, сколько ненависти к революционному пролетариату у тайных врагов советской
власти!
- Так-таки и пытался? - поразился я коварству врага. - А сапоги его где?
- Зачем они тебе, товарищ Алексей? На них места живого нет.
- Мне мои жмут, а его будут в самый раз.
- Жмут? Дай я померю, может, мне окажутся впору! - обрадовался коммунар.
- С тебя и так хватит, - наклонившись, сказал я ему на ухо.
- Сапоги, говоришь? - не расслышав моей последней реплики, переспросил товарищ
Август. - Сейчас пошлю товарища бабу сбегать, она принесет.
- О каких сапогах, вы говорите, товарищи? - вмешалась в разговор Ордынцева.
- Это мы так, о своем, Ну, и как вам нравится, товарищ Ордынцева, наша коммуна?
- Многое нравится, однако, не все, товарищ Телегин. Мне кажется, что у вас еще мало
политпросвета.
- А это что? Не политпросвет? - удивился коммунар, указывая на портрет заросших
основоположников и слегка обросших последователей. - Товарищи смотрят и проникаются.
- А почему за обедом вы даже не упомянули о положении на фронтах гражданской
войны и международном положении?
Товарищ (Телегин) Бебель сразу не нашелся, что ответить. Однако, подумал и пообещал:
- Мы учтем вашу самокритику, товарищ Ордынцева и впредь завсегда.
- Где мне можно переночевать? - прервал я неприятный для коммунара разговор.
- Везде, где твоя душа пожелает, товарищ Алексей. Где нравится, там и лягай. Вот,
можешь вместе с товарищ Ордынцевой устроиться в гостевой комнате. Ты, товарищ
Ордынцева, не против?
- Нет, конечно, - удивленно ответила она. - Раз товарищ член революционной партии,
то чего же я буду против? Мы заодно можем дискутировать о политических платформах.
- Вот и хорошо, - обрадовался товарищ Август, - тогда товарищ Ордынцева тебя и
проводит, а мне еще нужно готовить идейную политработу на завтрева.
Не успел я еще раз напомнить ему про сапоги Порогова, которыми почему-то
заинтересовался малорослый комбинатор, как коммунар с озабоченным видом оставил нас.
Ордынцева строго взглянула на меня и пригласила следовать за собой. Мне стало любопытно,
что представляет собой пламенная революционерка в неформальной обстановке, и я пошел за
ней следом.
"Гостевая комната" помещалась в маленькой комнатушке, бывшей ризнице. Мы вошли, и
там сразу же стало тесно, Как и все остальные помещения в коммуне, ризница была обставлена
самодельной мебелью. В углу притулился колченогий столик, сделанный из полуметровой
иконы и разной толщины ножек. На нем стоял заплывший воском огарок свечи. Остальную
часть комнатки занимал широкий топчан, застланный соломой.
- Вот здесь я и ночую, - сообщила Ордынцева.
Топчан был один, и я, честно говоря, удивился, что она согласилась приютить меня на
ночь. В комнатушке оказалось не холодно и товарищ Ордынцева сняла с себя комиссарскую
кожанку и кумачовую косынку, после чего осталась в мужской красноармейской форме.
- Устраивайся, товарищ Алексей, - сказала она будничным, даже домашним
голосом, - мне нужно выспаться. Завтра у меня тяжелый день.
- Отвернись, товарищ Ордынцева, - попросил я, - мне нужно переодеться,
- Это еще зачем? - искренне удивилась она. - Откуда у тебя, товарищ, такая
мелкобуржуазная стеснительность?
- Ну, мы, все-таки, особы разного пола.
- Мы в первую очередь товарищи по классовой борьбе, а уже потом мужчины и
женщины! Или ты думаешь по-другому?
Я думал именно по-другому и даже попытался представить, что у нее скрыто под
мешковатой, солдатской одеждой Однако, понять это оказалось совершенно нереально.
Единственным признаком пола оказалась нежная девичья щечка, с бледной от недоедания
кожей и большие карие глаза с темными кругами.
- Мне придется совсем раздеться, - предупредил я. - Если тебя, товарищ, это смущает,
лучше отвернись
- Мне всё равно, - ответила она, садясь на край топчана - Мы с тобой, товарищ, по
вопросам тактики находимся на разных партийных платформах, поэтому половой контакт
между нами исключен.
- Ну, если смотреть с такой точки зрения, тогда и говорить не о чем, - сказал я, и,
перестав обращать на нее внимание, скинул с себя грязные обноски.
Однако, Ордынцева не отвернулась, напротив пристрастно меня разглядывала, что стало
понятно после ее замечания:
- Ты, товарищ Алексей, не похож на пламенного революционера. У тебя на теле
мелкобуржуазный жирок.
- Где это ты у меня видишь жир! - возмутился я, поворачиваясь к ней,
- Настоящие революционеры должны быть худыми, кожа и кости, а ты вон какой
гладкий!
- Следи за своим телом, и тебе будет не стыдно раздеваться перед посторонними,
посмотри, на кого ты похожа, даже непонятно, сколько тебе лет, сорок или пятьдесят! -
намеренно, чтобы уколоть, накинул я ей лишний десяток лет.
Ордынцева меня окончательно разозлила своей принципиальной "революционностью" и,
вообще, мне уже надоело сдерживаться и валять с этими идиотами дурака. Эсерка молча
проглотила пилюлю, и только когда я уже кончил переодеваться, сказала:
- Мне двадцать один год.
- Сколько!? - совершенно непроизвольно воскликнул я, чем добил ее окончательно.
- Сколько слышал, - ответила она - Для революционера главное, не как он выглядит, а
то, что у него внутри!
- Ну, тогда и вопросов нет, как выглядишь, так и ладно. Главное, что внутри тебе все
шестьдесят. Да ты не тушуйся, товарищ Ордынцева, лучше учи устав своей партии,
- Я и не тушуюсь, - ответила девушка чуть дрогнувшим голосом, - Для
революционера важна не внешность, а содержание. Новые люди будут искать друг в друге не
мещанскую красоту, а внутреннюю гармонию
- Вот здесь ты права, внутренней красоты у тебя столько, что ты можешь спокойно спать
в одной постели с посторонним мужчиной, и он к тебе пальцем и не прикоснется Ты
поддерживаешь новые теории о взаимоотношении полов?
- Я все революционные теории поддерживаю
- Вот и прекрасно, будете делать девушкам дефлорацию на торжественных митингах и
публично случать их с достойными партийцами. А тебе за заслуги в политпросвете старшие
товарищи подберут идеологически проверенного самца, и он оплодотворит твое
революционное лоно,
- Товарищ Алексей, мне начинает казаться, что ты не революционер, а совершенно
враждебный элемент!
- Это почему?
- Ты говоришь совсем не по-революционному!
- Как думаю, так и говорю, и мне непонятно, товарищ Ордынцева, на каком основании
ты присвоила себе право судить, что правильно, что нет,
- На правах пролетария! - ответила она.
- Это ты-то пролетарий? Или твой товарищ Телегин пролетарий? Да вы оба
мелкобуржуазные вырожденцы и тунеядцы! А ты еще, скорее всего, дочь какого-нибудь
действительного тайного советника, которой захотелось поиграть в революционную свободу.
Вот ты и носишься с дурацкими идеями и морочишь всем голову своим политпросветом.
- Откуда ты узнал про моего отца? У меня с ним нет ничего общего!
- Вот видишь, ты уже и от отца отреклась. Птицу видно по полету, прочитала, небось,
"Овода" и решила, что в революции и есть высшая романтика.
- Да, прочитала! Это моя любимая книга!
- Только не учла, что оводы - это такие поганым мухи, которые кусают полезных
людям коров и лошадей.
- Я не буду с тобой спорить, товарищ, но выводы сделаю и просигнализирую в твою
партийную ячейку!
- Сигнализируй, - сердито сказал я, - только не забывай, что иногда всем, даже
пламенным революционеркам, следует мыться.
Последний удар ее добил, и даже в тусклом свете воскового огарка было видно, как
Ордынцева вспыхнула.
- Я, я, - начала она, - я, думаю, что .,
- Я не знаю, о чем ты думаешь, и знать не хочу Нам с тобой все равно не по пути.
Отбрив Ордынцеву, я задул свечу и лег на топчан, предоставив ей устраиваться в темноте.
Она пошелестела одеждой и прилегла с самого края. Я отодвинулся к стене и повернулся к ней
спиной. Какое-то время было совсем тихо, потом послышались еле слышные всхлипывания. Я
никак на это не отреагировал и нарочито ровно задышал, чтобы она думала, что я уже сплю.
Вскоре всхлипывания стали чуть громче. Ордынцева плакала так горько и по-детски, что я не
выдержал и повернулся к ней:
- Ну, что ты разнюнилась, что случилось?
Ордынцева не ответила и замолчала, Однако, я чувствовал, как от ее сдерживаемых
рыданий под нами дрожат нары,, Пришлось истратить спичку и зажечь свечу Девушка лежала
ничком, уткнувшись лицом в прелую, вонючую солому, на которой мы спали, и горько,
беззвучно плакала, Женские слезы, как всегда, сначала меня рассердили, потом заставили
раскаяться в грубости и вызвали жалость. Как успокаивать революционерок, я не знал, поэтому
начал гладить ее плечо и бормотать невразумительные, утешительные слова. Только потому,
что она расплакалась, признавать правильность ее "политической платформы" у меня не было
никакого желания. Все эти взбесившиеся борцы за революционность и народное счастье меня
уже достали.
- Ладно, девочка, извини меня, я был не совсем прав, - в конце концов, сказал я.
- Почему, не прав? - воскликнула она. - В том-то и дело, что прав! А я самая
обыкновенная дрянь!
С этим трудно было спорить, но уже то, что она заговорила человеческим голосом,
многого стоило,
- Как тебя угораздило вляпаться в революцию, да еще на стороне эсеров? - спросил я,
чтобы как-то ее отвлечь. Слушать исповеди и выяснять всю ночь отношения у меня не было
никакого желания.
- Ты был прав, к нам на дачу каждое лето приезжал студент и привозил запрещенные
книжки. Я прочитала "Овода" и возненавидела тиранов...
- Понятно, студент тебя соблазнил и втянул в подпольную работу.
- Нет, он был не такой, он женщинами не интересовался. К тому же я была совсем еще
девчонкой. И вообще, его волновала только революция. Потом его казнили, - неожиданно
кончила она свою романтическую историю.
- За что?
- За теракт. Они с товарищами совершил покушение на жандармского генерала. Я
посчитала, что должна отомстить за него. Так и стала революционеркой. Как раз в это время
произошла Февральская революция, власть захватила буржуазия...
- Тебя как звать? - спросил я.
- Товарищ Ордынцева.
- Фамилию твою я знаю, имя у тебя есть?
- Есть, Даша, только так меня уже давно никто не зовет.
- Так вот что, Даша, давай сейчас поспим, а утром решим, что тебе нужно делать дальше.
И запомни, если останешься в эсерах, тебя большевики через пару, тройку лет расстреляют, как
нечего делать.
- Что ты такое говоришь! - воскликнула Ордынцева. - Мы же союзники!
- Когда делят власть или деньги, про друзей и союзников забывают. Не веришь,
прочитай, как проходила французская революция. А у нас все получается жестче. Представь,
что будет, если тебе что-то придется делить с Телегиным? Он за красные штаны и кожаную
куртку сегодня застрелил человека. Правда, такого же мерзавца, как и сам, но это не суть.
- Как застрелил?
- При тебе же разговор был, что бывший командир продотряда пытался бежать.
- Но ведь он был врагом революции!
- Все, - устало сказал я, - давай обо всем поговорим завтра.
- А можно, товарищ Алексей, я лягу к тебе поближе, а то мне холодно. Ты не думай, у
меня только голова немытая, это чтобы, ну, понимаешь, чтобы товарищи не думали...
- Понятно, чтобы не приставали. Ладно, ложись, утро вечера мудренее.
Мы обнялись, чтобы было теплее спать, Даша еще несколько раз всхлипнула и мирно
засопела.
Глава 5
Утром, когда я проснулся, Ордынцевой на топчане уже не было, она тихо, так что я не
слышал, встала и ушла Одевшись, я заглянул в "столовую", там уже начали собираться на
завтрак коммунары. Петь с ними я не хотел и отправился на улицу. Погода была сырая и
прохладная, но дождя не было Я умылся у колодца по пояс, и только после этого вернулся в
трапезную. Там уже были в разгаре песнопения. Товарищ Август успешно руководил хором и,
когда прихожане допели последний революционный псалом, провел занятие политпросвета:
- Товарищи коммунары, - начал он свою важную в идеологическом отношении
информацию, - наша доблестная Красная армия бьет проклятых беляков в хвост и в гриву! А
так же и на международном фронте без изменений. И, вообще, скоро грянет мировая революция
Доведя до сведений присутствующих эту важнейшую политическую информацию,
товарищ (Телегин) Бебель несколько слов добавил о внутреннем положении в коммуне.
- Покамест наши любимые товарищи сражаются и льют свою дорогую кровь, отдельные
наши коммунары продолжают пьянствовать и предаваться. Это недопустимо. Седни ночью,
например, товарищ Перетыкин, хоть он и есть беззаветный боец невидимого фронта, допустил.
Мало того, что он по пьяному делу снасильничал над товарищем Надькой Зарубиной, которая
есть не б...дь, а, напротив, наш товарищ и соратник, он пропустил убежание наших заклятых
врагов с продотряда. С этим, товарищи, надо кончать раз и навсегда. Во имя товарищей Карла
Маркса и Фридриха Энгельса, аминь.
Ритуал с ложками повторился, и коммунары набросились на пшенную кашу с прежним
задором. Ордынцева сидела на давешнем месте, наискосок от меня, прятала глаза и выглядела
не такой воинственной, как вчера днем. У меня были свои планы на утро, и я после завтрака к
ней не подошел, а сразу же направился в барское поместье.
За сто двадцать лет там все изменилось. Вместо небольшого деревянного помещичьего
дома, который получил в наследство мой предок, следующие владельцы выстроили вполне
пристойный кирпичный дом с венецианскими окнами по фасаду и ионическими колонами.
Судя по архитектуре, это строение было первой половины XIX века. Теперь дом был в полном
запустении, с выбитыми окнами, но штукатурку пока еще не успели сбить, как и выдрать и
разворовать паркетные полы. Сохранилось даже несколько внутренних дверей, загаженных, но
не унесенных. Кому принадлежал дом до революции, я не знал. Здесь, в стороне от села никого
из местных жителей не было и спросить оказалось не у кого.
Я обошел комнаты первого этажа. Они были совершенно пусты. Никаких остатков мебели
я не обнаружил и просто присел на подоконник в просторной комнате, судя по росписи стен,
бывшей гостиной. Я не знал, кто жил в этом доме, и куда делись эти люди, но вид разоренного
жилища всегда вызывает грусть. Представить, что хозяева просто уехали, не получалось,
напротив, я подумал, что их запросто могли убить или отправить в скитания. Лично мне делать
здесь было нечего, я встал с подоконника и направился к выходу, когда услышал негромкий
стук палки по паркету. Звук был ни на что не похож, этим меня заинтересовал. Ни в доме, ни
поблизости, я не видел ни одного человека.
Он приближался к гостиной, из которой я не успел выйти, и в комнату вошла старенькая,
лет восьмидесяти бабулька в чистом, длиннополом сарафане, когда-то малиновой, но давно
сделавшейся бурой кацавейке и белом пуховом платочке на голове. В одной руке у нее была
палка, в другой холщовый узелок. Увидев меня, она ничуть не испугалась, остановилась,
упираясь в свою клюку, и пристально посмотрела выгоревшими от долгой жизни глазами.
- Здравствуй, бабушка, - первым поприветствовал ее я, с интересом разглядывая
старушку.
- Здравствуй, батюшка барин, - ответила она, кланяясь и часто моргая темными без
ресниц веками.
- Какой я тебе барин, бабушка, - ответил я, решив, что старуха перепутала меня с
бывшим помещиком. - Барина здесь нет, а я просто так, прохожий, зашел осмотреть дом.
- Али не признал, батюшка? - спросила она вполне бодрым для ее лет голосом.
- Мы разве раньше встречались? - спросил я, даже не всматриваясь в ее лицо.
Знакомыми мы с ней быть не могли никоим образом. - Я здесь первый раз и никогда тут
раньше не бывал.
- Что, сильно я постарела? - спросила старуха, как мне показалось, горько поджимая
губы. - Да и то, как не постареть, столько годов прошло! А ты, почитай все такой же.
Выяснять, кто как выглядит, мне было не очень интересно, и я начал прощаться:
- Будьте здоровы, бабушка, мне уже пора идти,
- Куда тебе спешить, батюшка, в коммунию, что ли? Мы с тобой еще толком и не
поговорили. Помоги мне сесть, вот хоть на подоконник, устала я с дороги, совсем ноги не
держат.
Она подошла к окну и, стряхнув коричневой ладошкой с низкого широкого подоконника
пыль и осколки стекла, без моей помощи села. Я остановился у порога, не зная, уходить или
остаться на несколько минут поболтать со старухой.
- Вы здешняя, из Захаркино? - вежливо спросил я.
- Раньше в ём жила, а потом перебралась сперва в Осино, потом в Перловку, - назвала
она недалекие отсюда села. - Мне на одном месте долго жить не положено.
- Кому принадлежал этот дом? - спросил я, узнав, что она местная.
- После Антона Ивановича его старшему сыночку Ивану Антоновичу, а, как и он
преставился, то его дочка Алена Ивановна продала имение Бекетову Николай Николаевичу,
- Какому Бекетову, биохимику?
- Этого я батюшка не знаю, слышала только, что ученый он, а чему учил, не ведаю, я
отсюда почитай лет шестьдесят как в Осино перебралась.
- Откуда же вы знаете об Антоне Ивановиче? - спросил я, удивляясь, что она
безошибочно назвала имя моего далекого предка, у которого я гостил здесь в XVIII века.
- Как же мне его не знать? - удивленно сказала старуха. - Я его, почитай, с той же
поры, что и тебя знаю.
Теперь я уже не спешил уйти, а внимательно вглядывался в лицо новой знакомой, пытаясь
за сетью морщин и времени, понять, на кого из моих знакомых той поры она похожа.
- Вижу, Алексей
...Закладка в соц.сетях
