Жанр: Фантастика
Бригадир державы 06. Время бесов
...Григорьич, ты до сих пор меня так и не признал! - сказала она. -
Бабка Ульянка я, батюшка.
- Бабушка Ульяна! - только и смог сказать я. - Сколько же вам лет?
Со старухой знахаркой мы познакомились в 1799 году. По виду ей тогда было уже хорошо
за семьдесят. Она, кстати, сделала моей будущей жене Але своеобразный подарок, та начала
слышать чужие мысли.
- Я, батюшка, своих годов не знаю. Помню, что когда мы с тобой встенулись впервой,
была еще совсем девчонкой.
Насчет девчонки было сильно сказано. Впрочем, как в свое время исключительно точно
заметил физик Альберт Эйнштейн, все, в конце концов, относительно.
- А ты как, хорошо лекарствуешь?
- Успешно, бабушка, как Алю вылечил, с тех пор всех и лечу.
- Алевтинку твою помню, потом она барыней стала. Она часто к Антону Ивановичу в
гости наведывалась. И сыночка вашего Антона Алексеевича я хорошо знала. Давненько все это
было...
Не знаю почему, но спросить о судьбе жены и сына я не смог. Уже второй раз мне
встречались люди, которые могли рассказать об их жизни, и оба раза я ничего не узнал На этот
раз почти намеренно. Пока я не представляю своих близких, затерянных в глубине времени и
ушедших поколений, они для меня такие же, какими я знал их совсем недавно.
Мы замолчали, как бы отдавая дань уважению прошлому.
- Лечишь-то руками или белыми шариками? - вдруг поменяла тему разговора бабка
Ульяна
Когда мы встретились с ней впервые, Аля болела крупозным воспалением легких,
знахарка ее осмотрела и приговорила к смерти, но, на счастье, у меня с собой оказались
антибиотики, они помогли, и девушка выздоровела. Старуху это так удивило, что она даровала
Але, о чем я уже говорил, способность слышать чужие мысли.
- Шарики мои давно уже кончились. Лечу руками, - ответил я.
- И что лучше? - с лукавой улыбкой спросила она.
- Руками, - признался я - Я теперь почти все болезни вылечиваю. А ты откуда знаешь,
что я стал лекарем?
- Это был тебе мой подарок, - сказала она. - Алевтинку людей слышать научила, тебя
- врачевать.
Теперь мне стало понятно, откуда у меня ни с того ни с сего появились экстрасенсорные
способности.
- За что же ты меня, бабушка, так наградила? - спросил я.
Никаких заслуг у меня перед старухой не было. Мы и виделись-то всего один или два
раза.
- За доброту, что неведомой девчонке помог, - ответила она.
- Какой девчонке? - удивленно спросил я, не понимая, о ком она говорит.
- Мне, неужто не помнишь?
- Не помню, - ответил я, с сомнением качая головой. Возможно, какой-то девочке, как
и многим другим людям, я и помогал, но никак не этой старухе.
- Значит, не помнишь? - удивилась она.
- Нет, не помню.
- А говядаря Кузьму Минина помнишь? Боярыню Морозову?
- Кого? - переспросил я. - Какого Минина, народного героя?
- Его, касатика, - ответила старуха.
- Конечно, помню, он на Красной площади стоит.
- Как это стоит? - удивилась теперь уже Ульяна.
- Ну, не сам конечно стоит, а его памятник, - сказал я, но, видя, что недоумение на ее
лице не исчезает, объяснил. - Великим людям делают специальные памятники. Это вроде как
лики святых на иконах только из, из... - Я подумал, что про бронзу она тоже вряд ли знает, и
сказал понятное, - из чугуна.
- Кузьма из чугуна стоит? - поразилась старуха. - Вот бы дядя Кузя узнал, то-то
порадовался!
- Вы что, с ним знакомы? - совсем обалдев от невероятности происходящего, спросил
я.
- Как же не знакома, когда он твой друг.
- Мой друг? - повторил за ней я.
- Так ты и вправду ничего не помнишь? - наконец, поверила старуха. - И про Наталью
Морозову забыл?
- Это которая боярыня, староверка? Та, что на картине Сурикова на санях в ссылку едет?
Тогда ее не Натальей, а Феодосия зовут.
- Я про твою зазнобу, говорю, Наталью Георгиевну.
- Первый раз о такой слышу.
Ульяна посмотрела мне в лицо своими светлыми, старыми глазами и, кажется, поверила,
что я ее не морочу.
- Знать, потом услышишь, - сказала она и встала с подоконника. - Ну, батюшка
Алексей Григорьич, мне идти пора. Путь неблизкий, а ноги у меня старые.
- А зачем вы сюда приходили? - спросил я.
- С тобой повидаться, батюшка.
- Откуда вы знали, что меня встретите?
- Стало быть, знала, - коротко ответила старуха, почему-то больше не желая со мной
разговаривать. - Прощай, батюшка, может, когда еще свидимся
Я хотел задержать ее и выспросить, что она, собственно, имела в виду, говоря о Минине и
Морозовой, но она замкнулась, опустила плечи, стала с виду совсем дряхлой и засеменила к
выходу.
Что имела в виду бабка Ульяна, называя людей, живших триста лет назад, своими и,
главное, моими знакомыми, я так и не понял. Да и, вообще, наша с ней встреча получилась
какой-то фантастической. Теоретически, встречаясь с "долгожилыми" людьми, как называет
себя Марфа Оковна, женщина, которая втравила меня в путешествие в прошлое, и ее жених
Иван, ставший моим приятелем, я уже допускал, то, что какой-то вид или подвид Homo habilis
(человека разумного) может жить дольше нас, homo sapiens (человека мыслящего), больше не
казалось мне невероятным. В конце концов, можно обратиться к Библии, там сказано, что Адам
прожил девятьсот тридцать лет, его сын Сиф почти столько же, сколько и отец, девятьсот
двенадцать, а внук, Енох - девятьсот пять лет. Почему бы и бабушке Ульяне не пожить
лишнюю сотню-другую лет?
Однако, не успел я толком прийти в себя после неожиданной встречи со старухой, как на
меня свалилось новое происшествие. В барский дом явились коммунары, с ломами и топорами,
как выяснилось, выкорчевывать рамы. Я вышел наружу, когда они начали обсуждать, откуда
начинать ломать, сверху или снизу. Не то, что у меня был какой-нибудь личный интерес к
этому дому, возмутило бесцельное варварство. К тому же это имение теперь принадлежало,
если верить старухе, крупному российскому ученому Николаю Николаевичу Бекетову,
основоположнику отечественной биохимии.
- Зачем вообще выламывать рамы? - спросил я одного из коммунаров, высокого,
худого человека с птичьим лицом и маленькой, на тонкой жилистой шее головой, отчего он
казался похож на грифа.
- Как проклятый помещичий дом поломаем, на этом месте поставим эту, как ее, - он
повернулся к товарищам, чтобы подсказали забытое слово, но те ему не помогли, угрюмо
переминались с ноги на ногу, - ну, эту, холеру, чтобы написаны герои революции.
- Стелу, что ли? - предположил я. - Или памятник?
- Чего надо, то и поставим, - рассердился микроцефал, - а ты иди своей дорогой и в
наши дела не встревай.
- Да вы знаете, чей это дом?
- Знаем, проклятого помещика, есплуотатора и кровопийца Пошли, товарищи, чего это
над нами продотрядовец раскомандовался Ломать, не строить!
- Я вам поломаю, - разозлился я, - а ну, пошли вон отсюда!
Коммунары, а их было человек десять, были людьми свободными и гордыми, поэтому
мой грубый, командный тон задел за живое.
- Да ты знаешь, вша тифозная, что мы сейчас с тобой сделаем? - спросил длинношеий,
примеривая в руке топор.
- Так ты что, меня пугать вздумал? - угрожающе спросил я, вынимая из кармана
наган. - Ну, кто из вас такой смелый, кого первым класть?!
Коммунары при виде оружия притихли и начали нерешительно отступать. Потом один из
компании, с конопатым лицом, успокоительно сказал:
- Да брось ты его, товарищ Филипп, пущай с им товарищ Бебель разбирается. Чего тебе,
больше всех надо!
Товарищ Филипп шмыгнул своим орлиным носом и еще больше вытянул шею:
- Ты, товарищ, не знаешь с кем связался, - строго, чтобы сохранить лицо, сказал он. -
Наше дело не просто политическое, наша коммуния тебе за то спасибо не скажет!
- И правда, товарищ, - вмешался еще один политически подкованный участник
конфликта, - ты бы, чем здря наганом махать, открыл дебаты, а то нашу кашу жрешь, аж за
ушами трещит, а теперь орешь, как при старом прижиме!
Мне и самому уже начало казаться, что я немного перегнул палку, особенно с учетом их
винтовочного арсенала и пулемета системы "Максим". Пришлось выкручиваться:
- Да как же на вас не орать, дорогие товарищи коммунары, когда вы собрались ломать
дом лучшего друга и соратника нашего незабвенного товарища Карла Маркса? Это что за
идеология такая и политпросвет? Здесь, может, по приказу из центра будет открыт музей
победившей революции, а вы сюда с топорами явились! Да узнай о такой вашей
контрреволюции товарищ Карл Маркс или, скажем, товарищ Троцкий, они что сделают?
Пришлют сюда ЧОН и вас всех к стенке за саботаж! Дебаты хочешь? - набросился я на
политически подкованного коммунара - Даешь дебаты! Только потом сами не обижайтесь!
Моя речь, кажется, произвела впечатление. Во всяком случае, суровые лица
революционеров смягчились.
- Так что же ты сразу не сказал, чей это дом! - с упреком спросил меня товарищ
Филипп, засовывая древко топора за ремень шинели. - Мы чего? Мы товарища Карла Маркса
за отца родного почитаем. Нам самим думаешь, здеся ломаться охота?
Назад в коммуну мы шли вместе Довольные, что удалось увильнуть от работы,
коммунары добродушно подтрунивали над нами с Филиппом. Тот скалил в улыбке мелкие зубы
и периодически хлопал меня по спине Из церкви нам навстречу вышел недовольно удивленный
товарищ Август:
- Вы чего это, товарищи, волыните? - строго спросил он. - Али уже все поломали?
- Вон тот товарищ пущай тебе все объяснит, - ответил за всех Филипп. - Близорукость
ты, товарищ Бебель, допустил. Да! Так и к стенке встать недолго!
Август Телегин-Бебель ничего не понял и потребовал объяснений. Пришлось опять гнать
ту же пургу про лучшего друга Карла Маркса. Однако, товарищ Август оказался не так-то
прост и попытался оспорить исторический факт дружбы двух выдающихся ученых. Однако, я
тут же забил его названиями трудов основоположника, в которых тот прямо указывал на
дружбу с русским ученым.
- Так, я же не против критика Готской программы, - начал сдаваться товарищ
Август, - но и наших революционеров, которые проливают кровь, нужно уважить!
Получается, что карлову другу статуй поставим, а нашим героям революции - шиш?!
- Ты почему мне сапоги Порогова не прислал? - негромко спросил я его в самый
острый момент дискуссии. - Не хочешь сапоги отдавать, так куртку сымай!
- Товарищи, мы на этом разом кончаем дебаты, - тотчас пошел он на попятный, - в
том твоя вина, товарищ Филя, тебе было поручено изучить труды, а ты подвел товарищей. Что
вот товарищ Ордынцева про нас подумает?
Не знаю, о чем она думала, но стояла бледная и не поднимала глаза от пола Я подошел к
ней и взял за рукав:
- Прости, товарищ Ордынцева, мне нужно с тобой обсудить вторую главу "Капитала"
Карла Маркса, ты сейчас свободна?
- Да, - сдавленным голосом сказала она, и мы отошли от продолжающих обвинять друг
друга в политической близорукости коммунаров
- Что с тобой, Даша, почему ты такая грустная? - тихо спросил я.
- Мне кажется, я вчера проявила недопустимую слабость, - ответила она, по-прежнему
не поднимая глаз. - У меня все прекрасно, и я ни о чем не жалею! Однако, если ты, товарищ
Алексей, сообщишь об этом в мою партячейку, то будешь прав Я не обижусь и понесу полную
политическую ответственность.
- Дашенька, ты в своем уме? Ты вообще о чем говоришь?
- Я еще ночью поняла, что тебя, товарищ Алексей, специально прислали проверить мою
платформу...
Она посмотрела на меня усталыми, затравленными глазами и первой отвела взгляд в
сторону, Убеждать ее в том, что я не провокатор, в этот момент было бесполезно. Поэтому я
пошел другим путем. Заговорил обиженно-равнодушно:
- Жаль, что ты меня считаешь бесчестным человеком, я надеялся, что мы с тобой станем
друзьями.
Теперь нужно было оправдываться не мне, а ей. Ордынцева, несмотря на свою
революционность, по сути, была вежливой, хорошо воспитанно девушкой, и смутилась.
- Почему бесчестным? Когда дело касается революции и классовой борьбы, нужно быть
безжалостным и принципиальным, даже с теми, кого считаешь друзьями.
- А я считаю, что провокатор, он и есть провокатор, какими бы красивыми словами не
прикрывался. Неужели вы все так боитесь друг друга?
- Когда обострена классовая борьба, особенно во время гражданской войны, верить
нельзя никому. Любой человек может оказаться предателем идеалов. Я не боюсь своих
товарищей, но у меня непролетарское происхождение, и я сама иногда чувствую, что не всегда
соответствую, - она не договорила чему и замолчала.
- Да, - задумчиво сказал я, - хорошие у вас идеалы!
Удивительное дело, всего через три года после переворота все, кого я ни встречал,
оказались донельзя запутаны и задерганы этими самыми идеалами. Было похоже, что
революция, только что победив, сразу начала пожирать своих детей.
- А что с тобой будет, если тебя обвинят в измене идеалам?
- То, что бывает со всеми предателями: вычистят из партии.
- Ну и что в этом страшного? Тем более что вы, эсеры, теперь вообще на вторых ролях.
- Ты, правда, ничего не понимаешь? - удивленно спросила она, внимательно глядя мне
в глаза. - Ты же сам партиец и не знаешь, что делают с изменниками?
- Видишь ли, - начал выкручиваться я, - я живу в глухой деревушке, где нет
партийной ячейки, и у нас, кроме меня, нет ни партийцев, ни предателей.
- Тогда тебе хорошо, - сказала она, - а у нас большая парторганизация.
Мне показалось, что наш разговор успокоил Ордынцеву, она как-то обмякла и перестала
быть похожей на натянутую струну Когда мы прощались, даже слабо мне улыбнулась:
- Пойду разговаривать с коммунарами, нужно обобщать их опыт.
- А чем, собственно, эта коммуна занимается? - задержал ее я. - Они сейчас хотели
неизвестно зачем ломать помещичий дом.
- Как это чем занимается? Коммуна - это главная ячейка будущего коммунистического
общества. Так скоро будут жить все люди на земле. Как только победит мировая революция и
не будет эксплуатации человека человеком...
- Об этом я уже догадался, - перебил ее я, - мне непонятно, чем они зарабатывают
себе на хлеб насущный. Они что-нибудь производят?
- Да, ты, товарищ Алексей, действительно оторвался от партийной жизни, коммуна -
это образ жизни, а не фабрика или ферма. Здесь люди просто по-новому живут!
Я уже начал об этом догадываться и сам, видя слоняющихся без дела коммунаров. Кроме
песнопений и неудавшейся попытки поломать дом при мне никто ничего не делал.
Расставшись с Ордынцевой, я пошел отбирать сапоги убитого командира продотряда у
товарища Августа. Равный среди равных сидел в штабе коммуны, в отгороженном закутке
одной из спален. Он пил самогон с товарищем по борьбе за мировую революцию. Правда, когда
я, постучавшись, вошел в штаб, они чинно сидели за столом и были заняты идеологической
работой, читали потрепанный труд Карла Маркса "Капитал". Однако, запах в тесном
помещении был такой красноречивый, что усомниться, в том, чем они на самом деле заняты,
мог только очень наивный человек.
- А, это ты, товарищ Алексей! - обрадовался моему приходу товарищ
Телегин-Бебель. - Заходи, не стесняйся, мы вот тут с товарищем Францем Мерингом спорим,
прав был товарищ Маркс, когда критиковал несогласных товарищей или не прав?
- Маркс всегда прав, он как основоположник не может ошибаться. Поэтому спорить о
его правоте - идеологическая диверсия, - сразу же взял я быка за рога, желая, наконец,
получить заинтересовавшие меня сапоги.
- Ты это в каком же разрезе дебатируешь, товарищ?
- В каком надо, в том и дебатирую, где мои сапоги?
Товарищ Август был уже порядком пьян, потому смел и сразу сдаваться не хотел:
- Ну, скажи ты мне, товарищ Алексей, на что тебе эти старые сапоги? Но них и
глядеть-то противно. Пустячные сапоги!
- Не твое дело, - грубо ответил я, - Не хочешь отдавать - снимай куртку!
- Ладно, чего ты сразу платформу подводишь! Товарищ Меринг, - обратился он к
собутыльнику, тщедушному мужику, одетому в нагольный полушубок прямо на голое, желтое
тело, - будь товарищем, сбегай ко мне в кладовку и скажи товарищу Ольге, чтобы она
принесла сапоги, что я ей давеча передал на хранение. Товарищ Алексей очень до них лютует,
как какой-нибудь буржуй!
Тщедушный согласно кивнул и вышел из закутка.
- Ты говори, да не заговаривайся, - набросился я на коммунара, - за буржуя ответишь!
Не забывай, что ты при свидетелях усомнился в правильности учения Карла Маркса!
- Да что ты, в самом деле! - плачущим голосом воскликнул Август, с отвращением
глядя на толстенный том "Капитала", содержащий неведомые ему глубины человеческой
мысли. - Ежу понятно, что я это не всерьез говорил, а шутейно!
- Не знаю, не знаю, товарищ, - зловеще сказал я, - у нас последнее время
складывается мнение, что у тебя с товарищем Карлом Марксом возникли серьезные
идеологические разногласия.
- Выпить хочешь, товарищ? - неожиданно спросил коммунар, вынимая из-под стола
четверть самогона. - Ольга гнала, чистый как слеза!
- Закусить есть чем? - поддержал я инициативу снизу, заинтересованный не столько
напитком, сколько закуской.
- А как же, - лукаво ответил он, вынимая из ящика стола здоровенный кусок
белоснежного сала и соленые огурцы. - Годится?
- Еще бы, - ответил я.
В этот момент в дверь осторожно постучали, и к нам присоединилась дородная, румяная
женщина.
- Товарищ Август, звал? - спросила она, поведя бедром знающей себе цену женщины.
- Входи, товарищ Ольга, - пригласил коммунар. - Вот этот товарищ из центра тобой
оченно интересуется.
Я никакими коммунарками не интересовался, но промолчал, рассматривая местную
звезду.
- Скажете тоже, интересуется! - деланно смутилась Ольга, словно отмахиваясь от
предстоящего комплимента. - Оченно я им нужная!
- Ты, товарищ Ольга, попусту не спорь, ты прямо, по-большевистски скажи, дашь этому
товарищу или не дашь?
Я, честно говоря, не сразу въехал, что имеет в виду товарищ Август, однако, женщина
поняла его правильно:
- Они ничего, молодые, гладкие, ежели, конечно, нальют, и закуска, то почему не дать!
Особливо если товарищ этим делом интересуется! А сам-то, товарищ Август, в обиде не
будешь, не заревнуешь?
- Мне для боевого товарища ничего не жалко, - четко очертил свою партийную
позицию товарищ Телегин-Бебель.
- Сначала сапоги, а потом будем разговаривать о любви, - упрямо сказал я,
удерживаясь от неимоверного соблазна обладать такой роскошной и редкой в голодную годину
женской плотью.
Еще Федор Михайлович Достоевский в романе "Бесы" отмечал, что социалисты и
коммунисты очень жадны до собственности, и чем больше коммунист, тем жаднее. Однако,
коммунар меня своими действиями все-таки удивил. Понимаю, если бы вопрос касался чего-то
ценного, а не стоптанных сапог.
- Ладно, товарищ Ольга, принеси те сапоги, что я тебе вчера отдал, - поняв тщетность
надежд на мировую гармонию, распорядился товарищ Август. - Пусть мой дорогой товарищ и
боевой друг ими подавится.
Ольга, тоже недовольная таким развитием событий, сердито посмотрела на меня, на стол
украшенный самогоном и салом и, презрительно передернув полным плечом, пошла за
сапогами. Как только она вышла, коммунар плеснул в жестяные кружки напиток и отмахнул
немецким штыком по куску сала.
- Давай, товарищ Алексей, пока нам не мешают рядовые члены, выпьем с тобой за
мировую революцию!
Мы выпили и закусили вкусным, нежным салом.
- Вот так после победы мировой революции будет выпивать кажный трудящийся
человек! - пообещал он.
Вернулась с сапогами запыхавшаяся товарищ Ольга, острым взглядом оглядела стол.
- Уже успели? Не могли меня подождать? - с упреком спросила она.
Сапоги, чуть не ставшие яблоком раздора, действительно не стоили ломаного гроша. У
них были широкие, раструбами, сто лет не чищенные, порыжевшие от времени голенища,
протертая до сквозных дыр подошва и заскорузлая, потрескавшаяся кожа. Непонятно было,
зачем они понадобились низкорослому продотрядовцу. С товарищем Августом, напротив, было
все ясно, он обладал фантастической скупостью, и что-то отдать ему было тяжело
исключительно из моральных соображений.
- Вот, забирайте, - небрежно сказала женщина, ставя сапоги посередине стола. - Вам
сапоги интереснее, чем живой товарищ!
Возразить было нечего, а так как товарищ Август продолжить застолье и насладиться
любовью коммунарки больше не предлагал, я забрал опорки и ушел из штаба.
В гостевой комнате раздетая по пояс товарищ Ордынцева мыла в тазу голову. После
своего вчерашнего вынужденного стриптиза я не стал извиняться, вошел и сел на топчан.
Даша без красноармейской формы оказалась тоненькой, стройной девушкой с худенькой
спиной. Лицо у нее было в мыльной пене, и она не увидела, кто вошел.
- Кто это? - испугано спросила она.
- Это я, Алексей.
- Как, как вам не стыдно! - воскликнула она и присела на корточки, обхватив себя за
плечи руками.
После своего вчерашнего переодевания у меня было, что ей сказать по этому поводу, но я
решил не мелочиться и извинился:
- Я не знал, что вы моетесь, не стесняйтесь, я на вас не смотрю.
Почему-то мы оба непроизвольно перешли на "вы", может быть, потому, что в эту минуту
перестали быть товарищами?
- Выйдите, пожалуйста, - жалобно сказала она, - и последите, чтобы сюда никто не
вошел.
Мне ничего другого не осталось, как встать на страже дверей с наружной стороны. Минут
через двадцать она кончила мыться и сказала, что я могу войти Даша была уже в нательной
солдатской рубахе с замотанной полотняным полотенцем головой.
- Разве можно так пугать? - с упреком сказала она. - Я же невесть что подумала!
Начинать ерничать по поводу свободных революционных отношений полов мне не
хотелось. Поэтому я еще раз извинился за то, что вошел без стука. Она на это только хмыкнула.
- А это еще что? - спросила Ордынцева, разглядывая валяющиеся на топчане сапоги.
- Сам не знаю, один человек ими очень интересовался, может быть, в них что-то
спрятано. Почему-то они слишком тяжелые.
- Сокровище хотите найти?
- Кто знает, - ответил я, прощупывая толстые, двойной кожи голенища. - Сейчас
распорю, тогда узнаю,
Я надрезал ножом прогнившие нитки и проверил сначала один, потом второй сапог.
Никаких бумаг или чего-нибудь другого между лицевой стороной и подкладкой голенищ не
оказалось. Кожаные подошвы тоже были так истерты, и я их отрывать не стал. Меня
заинтересовали массивные, высокие каблуки, выглядевшие значительно новей самих сапог.
- Кажется, и вправду здесь что-то есть, - сказал я Ордынцевой, слой за слоем отрывая
наборную кожу.
После очередного слоя, вскрылась емкость, почти на весь каблук, наполненная золотыми
монетами царской чеканки. Я только присвистнул, высыпая деньги на стол, и так же
распотрошил второй каблук. Там тоже оказались монеты.
- Кажется, мы разбогатели, - сказал я, глядя на внушительную горку золота.
- Деньги нужно отдать коммуне, - неожиданно для меня сказала Ордынцева.
- Зачем? - искренне удивился я.
- У них кончается еда, а на золото ее можно купить.
- Вот и прекрасно, пусть начинают работать. А деньги нам с вами самим пригодятся.
- Нам? Почему нам?
- Ну, - протянул я, - мы же уже как-то вместе, несмотря на разницу платформ.
- Вы поедете со мной в губернию?
- Поеду, если вы возьмете меня с собой. Правда, мне сначала нужно будет заехать в
Троицк.
- Это по пути, - бесцветным голосом сказала Даша. - Вы не хотите помыться, у меня
осталась теплая вода,
- С удовольствием, - ответил я. - Чего мне последнее время не хватает, это
нормальных бытовых условий.
- Я уже к такой жизни привыкла. Когда впереди большая цель, подобные мелочи
перестают раздражать.
- У меня нет такой большой цели как у вас, чтобы ради нее ходить грязным.
- Зачем вы меня все время дразните? - обиженно спросила она. - Как будто бы это я
придумала мировую революцию!
С замотанной полотенцем головой, Ордынцева перестала быть похожей на
кинематографического комиссара, и мне стало стыдно, что я, действительно, ее все время
поддразниваю.
- Извините, больше не буду, но и вы не поминайте все время всуе пролетариат и
фракционные разногласия.
- Хорошо, не буду, - просто ответила она.
Я ждал, что Ордынцева выйдет, чтобы дать мне помыться, но она начала сушить волосы
и, было похоже, уходить не собиралась.
- Почему вы не моетесь? - спросила она, видя, что я маюсь без дела и не раздеваюсь. -
Меня стесняетесь?
- Есть немного.
- Мне вчера было приятно смотреть на вас, я еще никогда не видела полностью
обнаженного мужчину. Если можно, я останусь.
На такую откровенность я просто не знал как реагировать. Хотел спросить, почему, в
таком случае она выставила меня, когда мылась сама, но не спросил. Сказал, снимая с себя
сюртук:
- Эка невидаль. Если интересно, оставайтесь.
- Спасибо, - чинно поблагодарила она. - К тому же, одному здесь мыться неудобно, а
я вам помогу.
Я разделся по пояс и взял в руку ковшик, плавающий в бадье с остатками горячей воды.
- А почему вы не разделись совсем? - вдруг спросила она.
- Здесь мало воды, на все тело не хватит, - отговорился я, не зная, как реагировать на
такие заявы. Сколько я помнил, до сих пор ни у кого и мысли такой не было разглядывать меня,
как античного атлета.
- Я воду попрошу на кухне, мне дадут, - сказала Ордынцева, взглянув тяжелым, как
будто остановившимся взглядом.
- Я могу и сам попросить, - отговорился я, но она, не слушая возражений, накинула
кожанку и быстро вышла из комнаты.
Я намочил голову и начал намыливаться. Увы, мыло было революционное,
темно-коричневое, вонючее и плохо мылилось. Однако, никакой альтернативы ему не было,
разве что щелок, которым пользовались деревенские жители. Пока Ордынцевой не было, я
успел намылить и ополоснуть голову остатками воды.
- Есть вода! Уговорила! - с довольным видом сказала она, внося в нашу каморку
тяжелую, парящую бадью.
- Ну, зачем это вы, Даша! Женщинам нельзя носить такие тяжести.
- Ничего, я не кисейная барышня. Раздевайтесь!
Надо сказать, теперь уже я почувствовал себя барышней, с которой пытаются снять
одежду. Осталось только гордо заявить: "Я не такая!"
"В конце концов, пусть смотрит, если ей так хочется", - подумал я, запер дверь и
разделся. Даша села на топчан и наблюдала, как я моюсь. Мы не разговаривали. Мыться под
таким пристальным
...Закладка в соц.сетях
