Жанр: Фантастика
Бригадир державы 06. Время бесов
... наблюдением было довольно неловко, приходилось принимать
соответствующие позы и думать не о "процессе", а о зрелищности.
- Все-таки тело у тебя буржуазное, - вдруг сказала она, опять переходя на "ты". - Но
мне нравится. Можно, я помогу тебе помыть спину?
- Даша, ты знаешь, чем это может кончиться? - отрываясь от мытья, прямо спросил я.
- Чем? - смеясь глазами, провокаторским голосом спросила она.
- Тем, - буркнул я, отворачиваясь от нее.
- Ну, можно? - просительно сказала она. - Мне так хочется тебя помыть!
- Ради бога, только я ни за что не отвечаю!
Впрочем, это она уже могла понять и сама. Как я от нее ни отворачивался, комната была
слишком мала, чтобы можно было что-то скрыть. Однако, судя по всему, мое уже несколько
взвинченное состояние Ордынцеву не смутило. Она вскочила с топчана, подошла вплотную,
так близко, что даже намочила на груди свою солдатскую нательную рубаху и забрала у меня из
руки скользкий кусок мыла. На мгновения наши пальцы встретились. В этом не было ничего
такого, но меня будто ударило током. Однако, Даша, как только завладела мылом, стразу же
отстранилась от всего личного и, не дав мне времени что-нибудь предпринять, провела мягкой
ладонью по спине.
- Мне так захотелось тебя помыть! - прошептала она, дыша мне в спину. Потом начала
гладить тело, так, что было неясно, моет она меня или ласкает.
Я сколько мог, терпел, не поворачиваясь к ней и старался расслабиться. Получалось это
довольно плохо, но я держал марку и кончил эту странную "помывку" только тогда, когда она
легко и незаметно прикоснулась губами между лопатками к коже спины.
Я круто повернулся, поднял ее на руки и положил на наш топчан. Дашу била нервная
дрожь, глаза были полузакрыты и затуманены. Она не возражала и не помогала, когда я снимал
с нее сапоги и солдатское галифе. Лежала, напряженно выгнув спину. С ее рубахой я справился
одним движением: взял с боков за край подола и вытряхнул из нее тело. Все эти наши игры так
меня завели, что заниматься прелюдией у меня уже не было никакой возможности, и я как
хищник набросился на сгорающую, плывущую революционерку. Стоил только прикоснуться к
ней, как Даша забилась в оргазме. Это так меня завело, что все у нас кончилось в ту же секунду.
Позже, когда прошла первая острота близости, мне стало казаться, что в том, что
произошло между нами, как это ни странно звучит, доминировало не половое влечение.
Конечно, и в этом дедушка Фрейд полностью прав, в основе такого рода человеческих
отношений всегда лежит сексуальность. Однако, не только это побудило нас совершить
внезапный непродуманный поступок. Главная причина, толкнувшая нас друг к другу,
находилась в иной плоскости - не сексуальной, а социальной. Заключая друг друга в объятия,
мы как будто отгораживались и прятались во внезапно вспыхнувшей страсти от того
страшного, что наваливалось своей серой тупостью и обыденной неизбежностью гибели.
Время и люди, живущие в нем, способные убить за малиновые штаны или бутылку водки,
вызывали подсознательный страх. Наверное, нам обоим в тот момент нужна была какая-то
опора, которой мы не находили не только в своих силах, но и в законе, и незыблемости
порядка. Эту опору нужно было найти где угодно, хотя бы в другом человеке, в его любви,
жалости, понимании, в конце концов, в живом теле.
Когда кончился первый взрыв короткой страсти, я так и не вышел из Даши, остался в ней,
и мы лежали, обнявшись насмерть, не шевелясь, как будто перетекая друг в друга. В этот
момент было неважно, красива ли она, желанна, главное состояло в том, что и ей, и мне была
нужна защита, возможность отгородиться от страшного и жестокого мира, в котором давно не
было революционной романтики, возвышенного бескомпромиссного Овода, а осталось
насилие, постоянный страх, голод и грязь.
- Обними меня крепче, - прошептала Ордынцева и прижалась сама, обхватив мою
грудь сильными, тонкими руками, как бы компенсируя бережную нежность моих объятий.
- Тебе не тяжело? - тихо спросил я, пытаясь перенести свой вес с ее тела на локти.
- Нет, нет, останься, - испугавшись, что сейчас все может тотчас кончиться, попросила
она. - Мне с тобой так хорошо!
- Тебе не больно?
- Нет, что ты! - ответила она не на мой вопрос, а на свое выстраданное. - Ты даже не
представляешь, как мне последнее время было одиноко и страшно!
- Знаю, - ответил я, вспоминая ожесточенное лицо пламенной революционерки. - Да,
заездила вас Великая Октябрьская социалистическая революция...
Даже теперь, в момент, когда нельзя было думать ни о чем, кроме того, что происходит,
нас не отпускала политика.
- Прости меня, но я немного устала, - виновато сказала Даша.
- Да, конечно, - ответил я, перекатываясь на бок, но не отпуская ее. - Тебе хорошо со
мной?
- Да, - коротко ответила она. - Только мне нужно вставать, в коммуне будет
дискуссия.
- Господи, этого только не хватало! - воскликнул я, чувствуя, что наваждение
близостью проходит. - О чем эти придурки собираются дискутировать?
- О платформах большевиков и эсеров в тактике текущего момента. Поверь мне, это
действительно очень важно. От мнения низовых организаций зависит, как будет дальше
развиваться революционное движение.
- Ты думаешь, от мнения именно этих коммунаров что-нибудь может зависеть? -
искренне удивился я. - Они же не знают толком, кто такие Маркс и Ленин, а вы будете
обсуждать свои мелкие партийные противоречия, в которых не разобраться даже
профессионалу!
- Зависит, наши ЦК вынуждены считаться с мнениями рядовых партийцев. И чья
резолюция пройдет в большинстве рабочих коллективов, у той партии больше шансов
удержаться у власти.
Я не очень отчетливо представлял, как у нас в стране развивалось революционное
движение, тем более, когда касалось таких незначительных для постороннего наблюдателя
вопросов, как текущая партийная стратегия и тактика.
- Это коммуна эсерская? - спросил я.
- Нет, здесь сильная большевистская партячейка, и мне предстоит дать ей бой. Мои
товарищи по партии очень на меня рассчитывают.
Даша встала, и я, наконец, смог ее толком рассмотреть "а-ля-натураль". Она была
тоненькая, худощавая, с ладной фигуркой, округлыми грудями и вполне женственная, Чисто
девичьим, гибким движением, Ордынцева наклонилась, подняла с пола свою серую солдатскую
рубаху и надела ее через голову. Рубаха была длинная и широкая, почти как платье, и девушка
тотчас потерялась в ней, опять став бесформенным "товарищем".
- Ты пойдешь на диспут? - спросила она, натягивая солдатские штаны. Диспут меня
никак не волновал, к тому же я так и не успел помыться и отказался:
- Пока вы будете спорить, вода остынет. Так что отложу до другого раза.
- Мне кажется, что тебя совсем не интересует партийная жизнь.
- Давай обсудим мои партийные пристрастия в другой раз, - ответил я, больше
интересуясь тем, что сейчас между нами произошло.
Ордынцева опять держала себя почти официально, не смотрела в мою сторону и делала
вид, что ничего не случилось.
- Хорошо, - коротко сказал она и вышла из нашей комнатушки.
Я встал с топчана и стал домываться. Вода успела остыть, мыло отвратительно пахло, и
вообще все получалось как-то наперекосяк. Никаких романов заводить я не собирался, все
произошло спонтанно, на чистом эмоциональном порыве, и мне было непонятно, что делать
дальше.
Истратив всю теплую воду, я вытерся полотенцем Ордынцевой, оделся и пошел
посмотреть, чем кончится диспут. Эпохальное событие происходило в столовой. Коммунары
сидели на своих обычных местах, только во главе стола сейчас расположились двое: Даша и
собутыльник товарища Августа, мелкий мужик, в нагольном полушубке на голое тело.
Товарищ Август называл его каким-то сугубо революционным именем, кажется, Францем
Мерингом. Теперь же к нему коммунары обращались проще: товарищ Краснов. Был ли это его
очередной революционный псевдоним или его природная фамилия, я так и не узнал. Краснов,
несмотря на свой дремучий вид, говорил вполне связно и с увлечением клеймил ревизионизм
эсеров.
- Он кто такой? - спросил я соседа по столу.
- Секретарь партячейки, - ответил он и с восхищением добавил, - ну, и чешет! Откуда
что берется!
У Краснова оказались незаурядные артистические способности, и он разыгрывал перед
товарищами моноспектакль. Оратор то распахивал свой нагольный полушубок, по-прежнему
надетый на голое тело, и показывал свои чахлые формы, то бил себя в грудь и кричал, что
предательство союзников по коалиции, эсеров, главная причина его физической немощи, то
пророчествовал, что, когда большевики избавятся от балласта псевдореволюционных партий,
все трудящиеся воспрянут и наступит новая эра.
Ордынцева сидела, напряженно повернув в его сторону лицо, всем своим видом
демонстрируя презрительное сожаление. Однако, более простые и эмоциональные средства
воздействия товарища Краснова коммунарам нравились больше ее гордого неодобрения, и они
несколько раз прерывали выступление секретаря большевистской ячейки рукоплесканиями и
подбадривающими криками.
Наконец, оратор кончил кривляться и сел на место. Коммунары дружно ему похлопали и
обратились лицами к товарищу Августу Телегину-Бебелю, который со своего демократического
места в середине стола руководил диспутом.
- Вы, товарищи, коммунары прослушали мнение наших дорогих товарищей, - сказал
он. - Какая у вас будет на все эти разговоры резолюция?
- Даешь мировую революцию! - заорал парень с бандитской мордой.
- Мировая революция сегодня не по повестке дня, - одернул его Телегин.
- Хотим равноправия! - не сдался тот. - Почему сегодня и вчера каша была без
масла?!
- Ты, товарищ Перетыкин, говори, да не заговаривайся! - возмутился председатель
Бебель, - Мы в тебе давно замечаем политическую близорукость. Ты зачем вчера
снасильничал над товарищем Надькой Зарубиной, как будто она тебе не товарищ по борьбе, а
какая-нибудь контра!
- А пускай она своей жопой передо мной не вертит! - обиделся выступающий, товарищ
Перетыкин.
- Это кто перед тобой жопой вертит! - вскочила со своего места женщина с фингалом
под глазом и типовой кумачовой косынке. - Ты, пакостник, меня чем завлекал? Он говорил, -
обратилась она ко всей аудитории, - пойдем, Надька, в сарай, я тебе товарища Карла Маркса
покажу. А что показал, охальник? Я такого добра и без тебя сколько хочешь видела.
- Товарищи, прекратите базар! - закричал Телегин-Бебель. - Нечего уклоняться от
повестки дня и линии партии. Кто еще выскажется по резолюции?
- Каша и вправду была без масла, это товарищ Перетыкин чистую правду сказал! -
вступил в дискуссию еще один коммунар - Кто все масло на самогон променял? Пусть
товарищи выскажутся!
Однако, председатель не дал воли народной инициативе снизу и жестко вернул диспут в
повестку дня:
- Ежели кто еще будет тут самокритику разводить, то пусть зарубит себе на носу! Да!
Мы еще сделаем оргвыводы! А теперь предлагаю проголосовать, кто за товарища Франца
Меринга, поднимите руки.
- Товарищи, товарищи, подождите, - вскочила со своего места Ордынцева, - так сразу
голосовать нельзя, нужно обсудить, чтобы всем была понятна суть дела!
- Ты, товарищ Ордынцева, у себя в губернии распоряжайся, - оборвал Дашу товарищ
Август, - а только в нашей ячейке партейное единомыслие. Итак, товарищи, кто против
товарища Ленина и товарища Троцкого! Против нет? Принято единоголосно.
- Но какой же это диспут! - с отчаяньем крикнула Даша. - Вы даже не слушали, что я
говорила!
Однако, коммунары уже приготовили ложки и политикой больше не интересовались.
- Теперь, товарищи, я предлагаю спеть революционную песню, - предложил
председатель собрания
- Даешь кашу с маслом! - завелась неуправляемая народная масса. - Долой кровопийц
и эксплуататоров!
- Тихо, товарищи! - перекрыл общий гам товарищ Август. - Сегодня в кашу товарищ
Ольга добавила четыре золотника лампадного масла! Ура, товарищи!
- Ура! Ура! - вяло откликнулись коммунары.
- Да здравствует мировая революция! - закричал теперь уже секретарь партячейки
Краснов и, распахнув свой полушубок, запрокинул вдохновенную голову и запел!
Смело товарищи в ногу, духом окрепнем в борьбе,
В царство свободы дорогу грудью проложим себе!
Коммунары, то ли вдохновленные строгим величием революционной песни, то ли
золотниками масла в каше, все как один поднялись с мест и дружно грянули:
Вышли мы все из народа, дети семьи трудовой,
Братский союз и свобода - вот наш девиз боевой!
Глава 6
- Всё, я немедленно уезжаю! - сказала Ордынцева, как только я вошел в нашу каморку.
- А что, собственно, случилось? - спросил я - Это ты из-за диспута?
- Как будто ты сам не понял, они нарочно сорвали обсуждение!
- Ну, ты даешь! - восхитился я. - А как, по твоему, мы, большевики, пришли к власти?
На сплошном жульничестве и популизме Проиграли выборы в учредительное собрание и,
чтобы не упустить власть, устроили государственный переворот.
Это Даша знала лучше меня, сморщилась, как от зубной боли, и комментировать не стала,
единственное, что спросила:
- Что такое популизм?
- Это когда обещаешь отдать фабрики рабочим, землю крестьянам и тут же все
отбираешь. Говоришь "долой войну" и устраиваешь всеобщую мобилизацию.
- Но в этом была тактическая необходимость!
- Вот потому, что для вас всех такая необходимость важнее данного слова, мне и все
равно, какая группировка сделается первой и перережет конкурентов.
Должен сказать, что с мозгами у Ордынцевой, кажется, было все в порядке. Во всяком
случае, она не бросилась на меня с кулаками отстаивать белые ризы своих эсеров, только
грустно констатировала:
- Без тактических хитростей в революции победить невозможно.
- Тебя так сегодня и победили. Краснов устроил клоунаду и выиграл.
- Но, - начала говорить она, потом, видимо, вспомнила, как секретарь партячейки
добивался поддержки коммунаров, улыбнулась и только махнула рукой - Все равно мне
нужно уезжать, здесь делать больше нечего.
- Знаешь, что, - сказал я, прямо глядя ей в глаза, - у меня очень большие планы на
сегодняшнюю ночь.
Ордынцева посмотрела на меня, смутилась, но не возразила.
- К тому же сейчас выезжать уже поздно, в Троицк мы доберемся только поздно
вечером. И еще я хочу попробовать провернуть одно дельце.
- Что за дельце? - спросила Даша, не возразив против остального.
- Мне нужно как-то легализоваться. Пока я жил в деревне, все мои партийные
документы устарели.
- Ты что, хочешь получить здесь новые документы?
- Именно.
- Я все сама организую, когда вернусь в Губком.
- Думаю, там мне светиться не стоит, - сказал я. - Тем более связываться с
проигрывающей партией.
- Знаешь, товарищ Алексей, ты говоришь столько новых для меня слов, что я иногда
думаю, что ты не тот, за кого себя выдаешь!
Я не стал выяснять, что она имеет в виду, перевел разговор на частность:
- Что ты не поняла из того, что я сказал?
- Я все поняла, но почему ты сказал, что не хочешь светиться? Я никогда не слышала
такого выражения.
- Я не всегда жил в глухой деревне, а в нашем городе все так говорят.
В каком городе я жил, Ордынцева, слава богу, не спросила. Спросила другое:
- Как ты собираешься получить новые документы?
- Коррумпируя партийных лидеров, - ответил я. - Это тоже тебе не понятно?
- Понятно, я кончила гимназию.
- Вот и прекрасно, сейчас я отремонтирую сапоги и произведу товарообмен.
Сапоги погибшего командира продотряда после того, как я их слегка распотрошил,
валялись у нас под топчаном. Я не стал выделываться, прибил ручкой нагана старыми гвоздями
оторванные каблуки и отправился к местной красавице, кладовщице Ольге.
Кладовая коммуны находилась не в церкви, а в бывшем доме священника. Здесь, как и
везде, был полный разор, грязь и запустение. Мебели от старых хозяев не осталось, ее или
сожгли в печах или разворовали. Жила Ольга скромно, по-пролетарски. Из подручного
материала местные умельцы сколотили стеллажи и лавки, и на этом меблировку завершили.
Никаких барских затей и излишеств в комнате, в которой обитала кладовщица, не было, пара
лавок, помойное ведро и гвозди в стене вешать одежду. Сама красавица покоилась на широкой
лежанке, укрытая какой-то ветошью. Когда я вошел, Ольга лениво повернула голову и слегка
подвинулась к стене, освобождая возле себя место. Видимо, решила, что я одумался и пришел
за обещанной порцией любви.
Я поздоровался и от порога вступил в деловые переговоры.
- Меняю сапоги на два литра самогона!
Ольга рассеяно посмотрела на меня, на сапоги, и, отбросив прикрывающую формы
ветошь, спустила с лежанки толстые ноги в валенках с обрезанными голенищами.
- Хочешь, я тебе за них лучше дам, - предложила она без особого интереса к вопросу.
- Два литра, - твердо сказал я. - Не хочешь, как хочешь, понесу в село.
Женщина помолчала, потом протянула руку за сапогами. Я, тоже молча, их отдал. Она
внимательно осмотрела кожу, поколупала ее ногтем, отметила для себя распоротую подкладку
и аккуратно поставила опорки рядом с собой на лежанку. После чего сказала:
- Два.
- Согласен. Можно в одной бутылке.
- Чего в бутылке? - не поняла кладовщица.
- Как чего? Самогон, два литра.
- Какой самогон? Дам два раза.
Обижать пренебрежением женщину было недостойно настоящего мужчины, но выбора у
меня не было, тем более что отношения у нас складывались не романтичные, а сугубо деловые,
и я, теряя к себе уважение, отказался:
- Мне нужен самогон.
- Три, - начала торговаться красавица.
На этот раз сомнений, что она имеет в виду, у меня не было, и я только покачал головой.
- Четыре! - твердо сказала Ольга, - это моя последняя цена.
- Нет, - так же твердо сказал я и протянул руку за сапогами
- Пять, и два раза делай, что хочешь! - чуть живее предложила она, придерживая
сапоги рукой.
- Полтора литра, меньше никак нельзя, - оставив наизаманчивейшее предложение без
обсуждения, пошел я на уступки. - Только не разведенного, слабый не возьму!
- Чего-то я тебя не пойму, товарищ, - удивленно сказала кладовщица, - чего тебе еще
нужно?
- Мне нужен самогон.
Ольга посмотрела на меня уничижающим взглядом, так, как смотрят на мужей жены,
когда прозревают на их счет после нескольких лет счастливого супружества, но еще пытаются
найти в супругах хоть что-то человеческое, и обреченно произнесла:
- Ладно, пять раз и три раза по-хранцузски.
- Полтора литра! - упрямо сказал я и потянул к себе сапоги.
Ольга их не отпустила, напротив, прижала к мягкому боку.
- Сапоги-то доброго слова не стоят!
- А кожа какая! Дореволюционной работы! Им новые подошвы прибить, подлатать,
подшить, почистить ваксой, лучше новых будут!
- Подошвы то дырявые, а где новые взять? - возразила она, - Все нитки сгнили.
Ладно, пусть, шесть...
- Мне это без надобности, - окончательно прекратил я такое направление торга, - как
я есть раненый на фронтах империалистической войны.
- Куда ранетый?
- Туда и раненый
- Ишь ты! Покажи!
- Нечего показывать, все бомбой оторвало.
- Надо же! Чего в жизни не бывает! А я-то думаю, чего это ты такой бестолковый1 А
оно, вон как, ранетый! Ишь ты, бедолага! Как же ты теперича? Самогон говоришь? Дам я тебе
самогона, целую четверть дам. Сапоги-то и, правда, знатные, недаром Телега их хотел
зажилить.
Такой резкий переход от циничной алчности к сердобольности меня обезоружил, а Ольга,
скорбно глядя на меня, продолжала сочувствовать:
- Как же в таком разе, без запою, оченно понятное дело. Каково мужику без этого дела?
Вот что война проклятая наделала!
- Спасибо, Оля, - с искренней благодарностью сказал я, - четверти мне не нужно. Я не
для себя самогон беру, мне с вашим секретарем партячейки по душам поговорить нужно.
Думаю, литра полтора должно хватить.
- Это с Митькой-то Красновым? Да зачем ему столько? Ты пойди, его покличь. Я что
скажу, он то и сделает. Он за хранцузскую любовь свою любимую партию продаст, как нечего
делать,
Мысль использовать местную красавицу как посредника пришла мне в голову еще в
середине торга Я жалостливо улыбнулся кладовщице и отправился искать секретаря. Товарищ
Краснов в одиночестве сидел в штабе коммуны и ловил в овчине своего полушубка насекомых.
Когда я вошел, он только глянул остро и погнался за очередной блохой.
- Видишь, товарищ, что проклятая насекомая с победившим пролетариатом делает?!
Житья падлюга не дает, до сердца изгрызла.
- Еще раз здравствуй, товарищ Меринг, - сказал я, - тебя кладовщица товарищ Ольга
зовет.
- Олюшка, - разом забыв о зловредных насекомых, маслянисто заблестел глазками
секретарь. - Какая баба! Вот уж и не знаешь, откуда что берется! Зовет, говоришь? Иду,
товарищ! Баба - она тоже человек и свое уважение должна иметь!
Краснов тотчас накинул на костлявые плечи полушубок, и мы рука об руку пошли в
кладовую. Ольга снова лежала в прежней позе Венеры. Все здесь было как несколько минут
назад, только сапоги уже успели бесследно исчезнуть.
- Звала, Олюшка? - умильно спросил партиец, даже забыв добавить ритуальное слово
"товарищ".
- Сядь, Митя, - позвала женщина, как и давеча, освобождая место рядом с собой.
Краснов не заставил себя просить и тут же уселся возле нее, стараясь прижаться боком.
- Митя, - прочувственно сказала Ольга, - товарищ хочет тебя об чем-то попросить.
Краснов тотчас приосанился и напустил на себя значительность, как будто сидел в
президиуме:
- Чего же ты, товарищ, сразу не сказал, что ты от Олюшки? Для нас это милое дело.
Что за "милое дело" я не понял, но уточнять не стал, сразу перешел к сути вопроса:
- Мне, товарищ Краснов, нужно восстановиться в партии, вот я и хочу тебя попросить
выправить мне нужные документы.
Краснов удивился такой просьбе, подумал и спросил:
- А ты с какого года в партии?
- С двенадцатого, - нагло глядя ему в глаза, соврал я.
- Да ну? - удивился он, - а я только с шешнадатого, выходит, ты старей меня
большевик!
- Выходит, - подтвердил я, - но партбилета у меня нет, пока сидел по царским
тюрьмам, затерялся ненароком. Вот я и подумал, может, ты мне поможешь выправить документ
по всей форме.
- Помоги, Мить, а я в долгу не останусь, - игриво сказала Ольга, - сделаю тебе, как ты
любишь...
Краснов надолго задумался, морщил лоб и косился на женщину, потом тяжело вздохнул и
отказался:
- С двенадцатого не смогу, и не проси, товарищ. Для того нужно подтверждение старых
партийцев. Вот ежели с семнадцатого, это со всей душой. Сам подпишусь, что вместе
сражались в одном строю.
- С февраля семнадцатого сможешь написать? Чтобы стаж был дореволюционный.
- Не вопрос, хоть с января. Кое-кого подмажем и сделаем.
- Сколько будет стоить? - прямо спросил я.
- Ничего не будет, мы с Митей сами разберемся, - вмешалась в разговор Ольга.
- Нет, это не так-то просто, - покачал головой секретарь, - подмазать все равно
придется. Ежели бы просто вступить, по набору, а старым числом даром не выйдет.
В партию мне нужно было вступить, чтобы легализоваться Паспорта после революции
отменили, так что особых проблем с отсутствием документов у меня не должно было
возникнуть, но и попадать в заложники или на трудовой фронт, как бывший буржуй, я не хотел.
Однако, главной причиной такой тяги в члены победившей партии была подспудная надежда,
что я смогу втереться в доверие к руководящим товарищам в городе Троицке и найти случай
забраться на свою машину времени.
- Могу отдать свой армяк и подштанники, и нательную рубаху, - предложил я
- Вот это дело, - обрадовался секретарь - А я тебе взамен дам свою старую шинель, и
тепло, и вообще!
- Договорились. Когда сделаешь документ?
- Завтрева с утра и получишь. Краснов трепаться не привык. Сказано - сделано.
- Ну, тогда до завтра.
Я хотел уйти, но меня остановила Ольга.
- Погодь, товарищ, - сказала она, пошуровала рукой под своей лавкой и сунула мне в
карман пол-литровую бутылку самогона. - На, хоть им душу погрей
Я поблагодарил, попрощался и вышел, оставив секретаря с его зазнобой. Впереди было
полдня и нужно было чем-то заняться. Можно было пойти в трапезную и петь до обеда
революционные песни, однако, для этого я был не в голосе, да и слова знал с пятого на десятое.
Больше ничем другим здесь не занимались, так что нужно было самому заботиться о трудовом
досуге.
Деньги у меня теперь были, коммуна меня не интересовала, и нужно было позаботиться о
хлебе насущном. Чем я и решил заняться Засунув поглубже в карман бутылку самогона, чтобы
не травить его видом души коммунаров, я вышел из церкви и направился в село. С горки, на
которой расположился храм, в обе стороны вела корявая, давно не ремонтированная дорога,
Дождей последнее время было мало, она пока еще не превратилась в непролазное глиняное
месиво, так что идти можно было хоть налево, хоть направо без затруднения. Я пошел налево.
Дома за последние сто двадцать лет здесь практически не изменились, та же ненавязчивая
традиционная архитектура и общая российская неприкаянность. Мне показалось, что я даже
узнал несколько изб, когда-то новых, теперь вросших в землю и черных от времени. Людей
видно не было. Полевые работы если и велись, давно по срокам кончились, свадьбы в
лихолетье не гуляли, и село казалось вымершим.
Я дошел до околицы, но так никого и не встретил. Люди как будто боялись выходить на
улицу. Пришлось о наличии жителей в селе ориентироваться по печному дыму. Хибары меня
не интересовали, я высмотрел избу поприличней, с запертыми воротами. Постучался. Во дворе
затявкала собака. Никто на мой стук не откликнулся, хотя из труб поднимался дымок. Тогда я
несколько раз сильно ударил каблуком в гулкий створ ворот, так что собачонка во дворе
зашлась истеричным лаем.
Однако, хозяева продолжали игнорировать и меня, и собаку. Пришлось начать лупить
ногой в ворота по-настоящему. Наконец, изнутри послышался скрипучий, старческий голос:
- Кого бог несет?
- Открой, дедушка, - попросил я. - Разговор есть,
- Ты кто такой, милый? - спросил он, не спеша отпирать ворота.
- Прохожий, - неопределенно ответили.
- С коммунии? - продолжал допрос хозяин.
- Нет, я сам по себе.
- Счас открою, - пообещал старик и начал возиться с
...Закладка в соц.сетях
