Жанр: Фантастика
Бригадир державы 06. Время бесов
...большевика было невозможно, но по тому, как он ответил, этого и не требовалось:
- Кто, товарищ Ордынцева, важнее для революции, лошади или коммунисты?!
Думаю, что Ордынцевой, как представителю конкурирующей партии, более симпатичны
были все-таки лошади, но она это не озвучила, сказала другое:
- Лошадей можно распрячь и отпустить, они сами найдут свою конюшню.
Однако, такое решение Илье Ильичу не понравилось, он тотчас его опротестовал
- Нам нельзя, чтобы псевдокоммунисты узнали, что мы остались в уезде!
- Вы думаете, им лошади расскажут? - невинно спросил я.
- Нет, конечно, - уверенно, почувствовав, что инициатива уже принадлежит ему,
ответил Опухтин, - лошади говорить не умеют. Они догадаются, что мы остались где-то
поблизости.
- А как вы с таким ранением собираетесь пробираться лесами? - задал я новый
вопрос. - Вы и версты не пройдете.
- Это ничего, когда человек мобилизуется для большого, общего дела, то он творит
чудеса! - успокоил меня он. - Дойдем потихонечку, будем чаще отдыхать
- Знаете, что, Илья Ильич, - задумчиво сказал я, - мне кажется, нам с товарищем
Ордынцевой ничего особенного не грозит. Вы, пожалуй, пробирайтесь лесом сами, а мы дальше
поедем на пролетке.
Опухтин как будто со всего маха налетел на препятствие, вытянулся вверх и резко ко мне
повернулся
- Как так, на пролетке? Вы в своем уме?! Да вы знаете, что с вами сделают, если
поймают?! Упаси вас товарищ Троцкий Попасться в руки наших товарищей!
Илья Ильич страшно разволновался, повысил голос и вцепился мне в рукав.
- Вы меня только послушайте, - умоляюще говорил он, - вам никак нельзя оставаться
одним, вы без меня тотчас пропадете!
- Пока, сколько мне помнится, - не сдержавшись, напомнил я, - это вы без нас
пропадали. Что же вы позволили милиционеру убить ваших товарищей? Да и вас спасли тоже
мы Вы же почему-то скрываете от нас с товарищем Ордынцевой, куда спрятали
экспроприированные ценности Нехорошо, товарищ Опухтин, обманывать товарищей по
партии!
- Какие еще ценности! Я даже слушать не хочу про эти глупости! Кому вы поверили?
Медведю? Да вы знаете, что он тайный меньшевик и ренегат?!
- Знаю, - таинственным голосом сказал я, - меня прислали проверить вашу партийную
организацию на верность идеалам. У вас Илья Ильич никаких идеалов не оказалось, так что
придется вас вычистить из партии.
- Как так вычистить, что вы, товарищ, такое говорите! Я в членах с восемнадцатого года!
- А я, как вы знаете, с четырнадцатого! И имею большие полномочия. Вы же почему-то
хотите заманить нас в лес. На чью мельницу льете воду, гражданин Опухтин?! Каледина или
барона Врангеля?
В темноте не было видно, побледнел ли Илья Ильич, но как задрожал его голос, мы
услышали:
- Товарищ Алексей, я могу поклясться, что я всегда был и остаюсь верным нашему
делу...
- Какие ценности вы экспроприировали, и где их прячете? - официальным голосом
спросил я. - Учтите это ваш последний шанс! Шаг влево, шаг вправо, стреляю без
предупреждения. Прыжок на месте расцениваю как провокацию! - добавил я любимую фразу
будущих коммунистов.
Опухтин, конечно, ничего не понял, но про расстрел и провокацию до него дошло. Он
как-то опал телом и сразу сделался меньше ростом. Подошел почти вплотную, засматривая мне
в лицо:
- Я все делаю не для себя, а для партии. Я хочу спасти народное богатство от
расхитителей! Верьте мне, товарищ Алексей! Товарищ Ордынцева, ты же меня знаешь,
подтверди, что я честный партиец!
Отвернувшись от впадающего в раж и брызжущего слюной товарища, я краем глаза
заметил несоответствующие речам судорожное движение его руки, пододвинулся к нему
вплотную и уперся пальцем в живот. После чего проникновенным голосом посоветовал:
- Вы, Илья Ильич, напрасно беспокоитесь. Ваш браунинг я на всякий случай разрядил
еще в больнице, а вот мой наган нацелен вам точно в живот. Подумайте, как тоскливо будет
умирать одному ночью на пустой дороге.
Опухтин дернулся и застыл, как во время детской игры в "замри", стоял неподвижно, чуть
покачиваясь
- Я и не собирался ничего такого, - убитым голосом сказал он, - мы же с вами
товарищи!
Не знаю, о чем в эту минуту думал партиец, я же, что было сил сдерживал себя, чтобы не
дернуться, и он не понял, что я блефую. Мысль разоружить ненадежного партнера у меня была,
не было времени и возможности.
- Вот именно, - небрежно произнес я, дружески тыча указательным пальцем в его
кругленький животик, - зачем губить нужного революции товарища? Тихо, двумя пальцами
вытащите из кармана браунинг и передайте мне. Только очень медленно, а то последнее время я
стал почему-то нервным.
Опухтин застыл на месте, потом подчинился и отдал браунинг. Я вздохнул с облегчением,
но палец убрал.
- А теперь расскажите все про экспроприированные ценности, - попросил я почти
нежно, почесывая ему брюшко. Илья Ильич попытался немного отстраниться, но не рискнул
меня сердить и тихонько икнул.
- Ну, - подтолкнул я нерешительного товарища, - только без вранья. Иначе мне
придется разбираться самому, и тогда вы мне не понадобитесь.
Видимо привычка врать и изворачиваться была так сильна, что Опухтин еще медлил
какое-то время, решая, как меня ловчее обмануть. Пришлось опять ткнуть его пальцем и
помочь начать:
- У кого вы провели реквизицию? Считаю до трех. Раз, два...
Только после этого он заговорил:
- У нашего же товарища, перерожденца. Бывшего балтийского матроса. Он участвовал в
штурме Зимнего и в семнадцатом служил в Центробалте у Дыбенки. Они там проводили
экспы...
- Понятно, что дальше?
- Ну и кое-что прихватил себе. Приехал сюда и зажил на родине барином. Бабы там,
пьянки, Жена, которую он бросил, прибежала в Уком и рассказала, где он прячет золото. Я
узнал первым. Ну, мы с товарищами и поехали. Дальше вы сами знаете. Ну, про милиционера
Петрова и наших. Знали бы вы, какие это были беззаветные люди!
Про его погибших, беззаветно преданных революции товарищей слушать было
неинтересно и пришлось вновь указующим перстом подтолкнуть разговор в нужное русло:
- Ценности в ящике под облучком?
- Да, - мутным, неуверенным голосом ответил Илья Ильич - Но не все. Мы взяли
только золото, а серебро и финтифлюшки оставили на месте. Теперь только я знаю, где они
спрятаны!
- Где вы хотели отсидеться, после того как устраните нас? - задал я новый вопрос, что
называется, на засыпку.
- Здесь недалеко, в тайном месте, - заспешил Опухтин, не поняв моей вполне ясной
ироничности. - Про это место никто не знает. Только товарищ Трахтенберг, но за него я
поручусь как за самого себя. Он старый большевик и беззаветно предан революции
Революционерка Ордынцева напряглась и сделала резкое движение, но я кашлянул, и она
промолчала.
- Что это за место? - продолжил я допрос.
- Дом на болоте, - неохотно ответил он.
- На острове, в Пьяном лесу? - спросил я.
- Так ты и про него знаешь? - с мистическим ужасом воскликнул Опухтин.
- Я много чего знаю, так что не ври, поймаю на слове - пристрелю.
- Да я, святой истинный крест, как на духу! - забыв про клятву товарищами Лениным и
Троцким, перекрестился он.
С этим домом на болоте я уже сталкивался Правда, давно, в 1799 году. Там было устроено
очень уютное гнездышко для местных извергов и извращенцев Тогда мне с двумя
помощниками удалось с ними разобраться. Мало того, одному из них, решительному кузнецу
удалось еще и сжечь все тамошние сооружения вместе с обитателями.
- Как туда попасть? - спросил я.
Мы проникли на остров в Пьяном лесу кружным путем, через лес и болота, и я уже
смутно помнил туда дорогу.
- Так просто не объяснить, отсюда верст пять, потом лесом
- Что там есть?
- Ну, как сказать, - опять заюлил он.
- Сам знаю, дом на острове посередине озера, вокруг болота. Подплыть к нему можно
только на лодке.
Илья Ильич даже отстранился и перешел на "вы":
- Вы там были? Когда?
- Давно, еще до революции, - ответил я, не уточняя время.
- Я думал, что про это место никто не знает! - дрогнувшим голосом сказал он. - Туда
даже дороги нет!
- Я добирался верхом. Место действительно глухое, и если ваш Трахтенберг не наведет
на нас Медведя, отсидеться можно. Там есть что-нибудь съестное?
- Сколько угодно, товарищ Алексей, еды на целый год хватит. Мы туда с товарищами
ездим отдыхать. То есть ездили, раз они все, кроме товарища Трахтенберга, убитые. Там нас
встретят надежные люди, и все, что нужно, исполнят.
- Дом выходит, обитаем? - подозрительно спросил я, подумав о засаде.
- Две девушки и сторож, и больше не единой живой души. Вы не опасайтесь, люди они
проверенные, наши люди!
- Ладно, поехали, - решил я, все равно другого выхода у нас не было, только что
провести эту ночь в лесу. - Посмотрим на ваш партийный дом отдыха.
- Это вы, товарищ Алексей, очень точное дали название: "партийный дом отдыха"!
Нужно запомнить.
- Едем, - тихо сказал я Даше, - только...
Ордынцева резко дернула плечом, и я понял, что она на взводе. Сначала коммунары
коммуны "Имени мировой революции", теперь руководящие партийные товарищи довели ее до
точки кипения. С другой стороны за три года триумфального шествия победившей революции
она могла бы и привыкнуть, что победители могут позволить себе совершать идеологические
ошибки и слегка колебать партийную линию.
- Я знаю то место, все будет хорошо, - сказал я и сжал ее руку выше запястья - Ни о
чем не беспокойся.
Даша напряглась, хотела что-то сказать, но я не дал и подтолкнул ее к пролетке. После
чего сам сел рядом. Править лошадьми и искать ночную дорогу теперь предстояло Илье
Ильичу. Меня от всех недавних перипетий знобило, скорее всего, начала подниматься
температура и, чтобы не заснуть и не потерять контроль над ситуацией, приходилось все время
себя взбадривать. Даша тоже устала, изнервничалась и молча сидела, прижавшись ко мне
плечом. Лошади шли шагом, не обращая внимания на понукания Опухтина. Ездовым он
оказался плохим, зря дергал лошадей, путался с вожжами и, когда мы свернули в лес, сесть на
облучок пришлось мне. На наше счастье взошла луна, иначе дальше добираться пришлось бы
пешком. Старинная дорога заросла мелким кустарником, так что лошади с трудом
протаскивали сквозь него наш легкий экипаж.
- Уже скоро, - каждые пять минут обещал Опухтин, но я уже вспомнил почти не
изменившуюся за прошедший век местность и не покупался на его посулы. До дома на озере
было еще около километра.
Наконец, впереди блеснула водная гладь, прочерченная лунной дорожкой. Я направил
лошадей к месту, где раньше была маленькая пристань для лодок, с которой гости
переправлялись на островок.
Теперь, сколько можно было разглядеть при лунном свете, ничего подобного здесь не
было. Островок зарос лесом и казался необитаемым. А раньше тут стояла натуральная крепость
с мощным тыном, неприступными воротами, защищаемыми медной мортирой. Когда-то здесь
держали пленников и заложников, устраивали гладиаторские бои. Никаких следов былой мощи
и угрюмого величия не осталось, даже лесной берег изменился, зарос березами и ивовыми
кустами.
- Это здесь? - спросил я Опухтина.
- Да, товарищ Алексей, я сейчас позову Акима.
Он вынул из кармана свисток и два раза подряд в него дунул. Получились прерывистые
трели. Сначала ничего не произошло, но минуты через две послышался ответный свисток.
- Все в порядке, скоро подъедет, - довольным голосом сказал Илья Ильич
Я слез с облучка Ордынцева осталась на своем месте, кажется, задремала. Вокруг было
спокойно и тихо. Луна, слегка щербатая и неправдоподобно яркая, гасила Млечный путь и
далекие звезды. Хорошо видны были только наши планеты, Большая медведица и самые яркие
созвездия. Я смотрел то в небо, то на зеркально застывшую воду, в которую оно опрокинулось.
Как всегда, когда мне удавалось остановиться и оглядеться вокруг, поражало величие и красота
мироздания. Космос был бездонно огромен, а мы так мелки и несовершенны, что сразу
исчезало желание суетиться, с кем-то бороться, что-то доказывать.
И как бывало всегда, лишь стоило настроиться на общение с вечностью, все испортил
посторонний звук. Едва он протиснулся сквозь глушащую осеннюю тишину, тотчас прервалась
связь с вечностью. Я вернулся в реальность и напрягся, вслушиваясь в тяжелый плеск воды и
едва слышный скрип дерева.
- Аким, - почему-то шепотом сообщил Опухтин, смешно вытягивая короткую шею и
будто удивленно вглядываясь в лунную дорожку. Я посмотрел туда же и увидел что-то большое
и темное, приближающееся к берегу. Стали отчетливо слышны редкие всплески больших весел
о воду, скрип уключин и, наконец, показалось странное сооружение, напоминающее речной
паром.
Самого паромщика видно не было. Он стоял на корме и греб какими-то огромными
галерными веслами. Они мерно опускались в воду, потом поднимались, блестя черным лаком
стекающей с них ночной воды, потом снова с чмокающим звуком уходили в разбитый хрусталь
серебряной лунной дорожки. Сооружение медленно двигалось к нам и, наконец, столкнулось с
берегом. Все оказалось точно рассчитано. Паром сросся с береговой линией так, что не
осталось даже зазора.
- Товарищ Алексей, заводите лошадей, - по хозяйски распорядился Опухтин.
Я не стал спорить, взял коней под уздцы и завел на шаткий, дышащий вместе с водой
настил парома. Они привычно прошли в конец переправочного агрегата. Он был рассчитан так,
что лошади вместе с пролеткой точно установились в его границах. Видно было, что животные
не раз так переправлялись на остров, привыкли и не выказали никакого страха перед
подвижной палубой. На корме постромки у меня принял здоровый, крестьянского вида человек,
видимо тот самый Аким. Он привязал их к предусмотренной для этой цели скобе и, близко
подойдя, внимательно посмотрел мне в лицо.
- Прости, товарищ, не признаю тебя с темна, - сказал он. - Никак Герасименко?
- Какой тебе еще Герасименко! - начальственным тоном вместо меня ответил
Опухтин. - Это товарищ из центра, зови его товарищем Алексеем.
- Как прикажете, Илья Ильич, - почтительно сказал Аким. - Как изволили добраться?
- Плохо добирались, мы с товарищем Алексеем оба раненые. Нам нужна помощь.
Толстопятые, поди, уже спят?
- Как можно, Илья Ильич, как только ваш сигнал услышали, побежали баню топить.
То-то радости было, что вы приехали!
- Ну, полно, полно, так уж и радости!
- Как же без радости, они девки с понятием, тоже, поди, одним скучно.
- Как же скучно! Небось, когда нас нет, сам их дерешь'
- Обижаете, Илья Ильич, как же можно такое безобразие делать? Мы свое место знаем.
Мы на господское, виноват, оговорился, на товарищеское ни-ни! Да и они брезговают с
простым беспартийным товарищем ентим делом заниматься. Привыкли к политическому
обращению!
Я осматривал оригинальную конструкцию парома и, почти не прислушиваясь к разговору,
сначала не понял, о чем они собственно толкуют, но когда до меня дошло, о чем идет речь,
подошел к Ордынцевой Она по-прежнему оставалась в пролетке, не сошла даже, когда я
заводил коней на паром, и теперь сидела, сжав руки между коленями
Я давно перестал ее подначивать крепостными нравами совершившейся революции, как
делал раньше в коммуне. Напротив, старался нивелировать впечатление от высказываний и
поступков ее революционных соратников.
- Везде у нас идут сплошные политзанятия, - как бы невзначай, сказал я. - Очень наш
народ жаден до политпросвещения!
Даша сначала только фыркнула, потом слабо улыбнулась и сказала:
- Москва не сразу строилась. Подожди лет десять, и все встанет с головы на ноги.
- Хорошо, подожду, - с оптимизмом в голосе пообещал я. - Хоть все сто десять.
Между тем, разговор аборигенов прервался по естественной причине: Аким навалился на
свои галерные весла, и ему стало не до дебатов. Мужик он был высокий, крепкий, но и весла
были так велики, что приходилось упираться что было сил. Паром незаметно отделился от
берега и черепашьим темпом двинулся в сторону острова.
Глава 9
Никаких следов от былого великолепия тайной резиденции местного бомонда на острове
не сохранилось. На его дальней стороне, закрытый от любопытных глаз деревьями и
защищенный с тыла болотом, стоял вполне пристойный, но отнюдь не роскошный, как
когда-то, дом с мансардой. Совсем рядом с ним, не по сельским, а, скорее, дачным канонам,
стояли службы: большой сарай и баня. Сколько можно было рассмотреть в неверном лунном
свете, здесь была чья-то дальняя, возможно, тайная дача, построенная так, чтобы отгородиться
от любопытных взглядов случайно забредших в здешнюю глухомань прохожих.
Пока рачительный Аким сводил с парома наш экипаж, мы пошли к дому. Илья Ильич на
правах хозяина забежал вперед и шел, оглядывался на нас, пытаясь понять, какое впечатление
производит его загородная резиденция.
- Осторожно, тут крутые ступеньки, - заботливо предупредил он, когда мы подошли к
крыльцу.
Скупеньки действительно оказались крутыми, дом был на высокой подклети, видимо,
из-за близкой воды. Как только мы поднялись на крыльцо, дверь в дом широко распахнулась, и
навстречу нам выскочили две запыхавшиеся девушки, наверное, те самые одалиски,
любительницы политграмоты. Я ожидал, что они запоют величальную: "К нам приехал, к нам
приехал, сам Опухтин дорогой", однако, они не запели, только низко поклонились и
пригласили в дом.
Мне пока что было не до того, чтобы разглядывать девушек, колотил озноб и просто
хотелось попасть в тепло. Миновав сени, мы вошли в гостиную, ярко освещенную двумя
мощными керосиновыми лампами. Обставлена она была не революционными лавками и убогой
разнокалиберной мебелью, а стильным русским ампиром, обитым лиловым плюшем. На стенах
висели картины весьма фривольного содержания, писанные маслом какими-то очень
неизвестными художниками.
Ордынцева только мельком взглянула на эту наивную порнографию и больше старалась
ее не замечать. Было видно, что в ней революционная вседозволенность все никак не могла
победить добропорядочное воспитание.
Преодолевая слабость, я подошел к ближайшему креслу и мешком опустился в его
мягкий, пружинящий комфорт. Тотчас ко мне подплыла барышня в красивом старинном платье
с большим декольте.
- Вам плохо? Принести воду или лучше клюквенного морса? - спросила она приятного
тембра голосом, низко наклоняясь ко мне, так что стала видна почти вся ее белая, с тонкой,
чистой кожей грудь.
- Если можно морса, - попросил я, с трудом отводя взгляд от выреза платья.
В гостиной было тепло, уютно, пахло засохшими цветами и чем-то нежно парфюмерным.
Опухтин, как и я, добрел до первого попавшегося дивана и без церемоний прилег на него,
пытаясь удобнее устроить раненную ногу. Выглядел он совсем плохо. Его полное, одутловатое
лицо осунулось, кожа стала серой, и вокруг глаз залегли темные тени. К нему кинулась вторая
девушка, также, как и первая, одетая для такого глухого места нелепо роскошно, в бальное
платье по моде прошлого века, украшенное стразами.
- Илья Ильич, - залопотала она, быстро произнося слова, так что сглатывались
окончания, - миленький, что это с вами? Да на вас просто лица нет!
- Аленушка, у нас есть шустовский коньяк? - не отвечая на вопрос, спросил Опухтин.
- Конечно, сколько угодно, - ответила девушка.
- Принеси бутылочку, и закусить икорки. Лимоны есть?
- Вышли, Илья Ильич, остались только ананасы, - огорченно, будто в запасах не
оказалось самого необходимого, воскликнула девушка. - Ананасик почистить? Или может,
скушаете яблочко? Антоновка нынче попалась знатная!
- Рыбкой закушу, - подумав, решил он. - К икорке присовокупи балычка и копченой
осетрины.
Девушки, несмотря на свои бальные наряды, оказались расторопными и рукастыми,
тотчас начали накрывать на стол и проворно бегали то в подвал за напитками, то в кладовые за
припасами.
У меня возникло чувство, что я опять переместился во времени и теперь нахожусь в конце
девятнадцатого столетия, в богатом помещичьем доме и вокруг нет ни революции, ни голода,
ни разрухи, ни гражданской войны.
Прихлебывая кисло-сладкий морс, я начал постепенно впадать в блаженное дремотное
состояние. Не хотелось даже шевелиться, тем более вставать, разматывать присохшие бинты и
смотреть на свою развороченную пулей плоть. Во время побега и усилий, которых требовала
езда, тряски на раздолбанных дорогах, я чувствовал, что рана опять начала кровоточить.
- Товарищ, вам еду подать сюда или сядете за стол? - спросила девушка с роскошной
грудью, ласково заглядывая мне в глаза,
- Если можно, я просто лягу, - ответил я.
Есть мне не хотелось, температура поднималась, и самое лучшее было побыть какое-то
время в покое.
- Пойдемте, я отведу вас в спальню, - предложила она, помогая мне встать.
- Капа, позаботься о товарище, - по начальственной привычке распорядился Опухтин,
уже устроившись за столом перед запыленной бутылкой коньяка.
От физической поддержки Капы я отказался, пошел сам, постепенно приходя в себя после
минутного расслабона. Девушка, шелестя длинной шелковой юбкой своего вечернего платья,
шла впереди с керосиновым фонарем, а я ковылял следом, вдыхая терпкий аромат ее
откровенных духов, сдобренных слабым запахом керосина. Мы прошли в спальню, большую
комнату с огромной кроватью посередине. Предназначалась она, скорее всего женщине. Там
был все, что нужно даме: трельяж, туалетный столик, заставленный затейливыми флаконами и
фарфоровыми баночками, комод, умывальник и даже биде.
- Я помогу вам, товарищ, раздеться, - предложила Капитолина, мягкой ладонью беря
меня за руку.
- Спасибо, я сам, - сказал я, опускаясь на мягкое поле сексодрома. - Может быть в
другой раз, сейчас я очень устал, и мне нужно побыть одному.
Капа участливо кивнула и без спроса, присев на корточки, так что опять ослепила меня
грудью, ловко сняла с меня тесные сапоги. Потом встала на ноги, дружески улыбнулась и,
прихватив их с собой, вышла из комнаты.
Как только я остался один, сразу начал торопливо стаскивать с себя одежду. Все в тайном
убежище Троицких коммунистов было хорошо, единственно, чего недоставало, это
безопасности. Пока у окружающих есть уверенность, что я едва жив, мы с Ордынцевой еще в
относительной безопасности, но стоит продемонстрировать свои возможности, как тот же
Опухтин сделает все возможное, чтобы отделаться от свидетеля капиталистического
перерождения.
Как ни странно, моя рана оказалась в очень приличном состоянии. Было непонятно,
почему у меня вдруг повысилась температура. Я лег, расслабился и попытался заснуть. В
голове медленно начали смешиваться все последние события, пришла сладкая истома
засыпания, и я на несколько минут отключился от реальности. Четверть часа глубокого сна так
освежили, что я открыл глаза почти здоровым. Теперь настала пора эффективного самолечения.
Организм у меня функционировал нормально, и можно было надеяться, что его энергии хватит
для окончательного выздоровления.
Теперь меня хватило на полный экстрасенсорный сеанс. Как всегда, после него
навалилась слабость, но не болезненная, а приятная, со сладкой мышечной болью.
В доме было тихо, меня никто не беспокоил, и я позволил себе ненадолго уснуть. Сколько
времени прошло с этого момента, я не знаю, но никак не меньше часа. Проснулся я от какого-то
шороха. Прикрученная керосиновая лампа слабо освещала комнату. Видимо, пока я спал, сюда
кто-то входил и, не побеспокоив, притушил свет. Сознание вернулось разом и, как говорится, в
полном объеме. Я сунул руку в карман брюк и нащупал наган. Браунинг, который я обманом
отобрал у Опухтина, остался в кармане шинели, сейчас брошенной на плюшевый пуф около
входной двери.
Шорох повторился, я резко повернул голову и увидел женскую фигуру, сидящую в кресле
около темного окна.
- Кто вы? - спросил я, не узнавая светлый силуэт.
- Это я, товарищ Алексей, Капитолина, - сказала женщина, и я сразу узнал ее по
голосу. - Как вы себя чувствуете? - спросила она, вставая с кресла и наклоняясь надо мной.
Теперь она была одета во что-то похожее на шелковую ночную рубашку, свободно
спадающую с ее округлых плеч. Волосы Капа подобрала вверх, так что стала открыта высокая
шея, плавно стекающая в плечи. Бесспорно, островная фея была очень интересной женщиной. В
другое время и при иных обстоятельствах, не уверен, что я смог бы устоять против такой
привлекательности. Теперь же я числил себя за Ордынцевой, к тому же мне не нравился статус
и роль, которую девушка исполняла в "партийном доме отдыха",
- Спасибо, Капа, мне уже лучше.
- Баня истоплена, вы будете мыться? - спросила она будничным тоном.
- Где женщина, которая приехала с нами? - не ответив на вопрос, в свою очередь
спросил я.
- Товарищ Ордынцева уже помылась и ушла к себе отдыхать. Мы ей предложили на
ночь Акима, но она не захотела.
- А где Илья Ильич?
- Он сейчас с Аленой, - просто ответила она, - а я, если захотите, буду с вами.
- Спасибо, Капа, может быть, как-нибудь в другой раз, - щадя чувства
профессиональной гордости работника ночного фронта, поблагодарил я. - Я еще не отошел
после ранения. А помоюсь с удовольствием.
- Пойдемте, товарищ Алексей, я вас провожу, - предложила она, ничуть не обижаясь
моей индифферентности.
Я надел шинель, Капа накинула на плечи пуховый платок, и мы пошли в баню. От дома к
ней вели добротные деревянные мостки. Мы шли рядом, почти касаясь плечами.
- Скучно здесь жить? - спросил я.
- Нет, - коротко ответила она. - Главное, что сытно. В деревнях народ с голоду
пухнет, а здесь хорошо. Товарищи из Укома о нас заботятся, не забывают.
Говорить больше было не о чем, и мы замолчали. Капитолина рывком открыла
разбухшую от сырости дверь, и уже из предбанника дохнуло влажным жаром.
- У нас баня хорошая, сухая, пар легкий, - сказала она, пропуская меня внутрь.
Я вошел в предбанник и хотел закрыть за собой дверь, но вслед прошла Капа и сама их
рывком захлопнула. Создалась ситуация: "Не понял!" Только было неясно, кто кого, она меня
или я ее. Спросить ее об этом было неудобно, и я решил посмотреть, как будет развиваться
действие.
Предбанником служила большая комната, ярко освещенная закрытыми керосиновыми
лампами "Летучая мышь".
...Закладка в соц.сетях
