Жанр: Фантастика
Бригадир державы 06. Время бесов
...на билет.
Мужики, с которыми мы познакомились ночью, помогли нам добраться до
железнодорожной станции и с удовольствием поменяли нам заработанные на вывозе зерна
бумажные червонцы на царские десятки. Номинально стоимость их была одинаковой, 7,74
грамма чистого золота. Однако, как обычно бывает в нашей стране, обещание правительства
поддерживать курс бумажных денег звонкой монетой оказалось не совсем выполненным, и с
этого, 26-го года хождение золотых монет внутри страны прекратилось. Банковские билеты
начали потихоньку обесцениваться эмиссиями, так что все получалось по нашему извечному
принципу: "Хотели как лучше, получилось, как всегда".
- Значит, осталось три червонца? Это много или мало?
- Понятия не имею.
Никаких конкретных представлений о порядке цен в это время у меня, естественно, не
было.
- У нас много золотых монет и куча украшений, так что не пропадем, - пообещал я.
К концу нашего разговора в купе вернулся Суслов. Он явно потерял ко мне интерес и
больше в разговоры не вступал. Я опять устроился поспать и проснулся только тогда, когда
поезд подъехал к вокзалу.
- Куда мы теперь пойдем? - спросила Даша, когда мы вышли на Коланчевскую
площадь.
- Давай сначала устроимся в гостинице, - предложил я.
- У нас же нет документов, - хмуро сказала она. - Знаешь, а здесь все осталось почти
так же, как было до революции. Только народа стало больше.
Действительно, народа сновало по площади довольно много. Несмотря на то, что был пик
НЭПа, одеты москвичи в своем подавляющем большинстве были более чем скромно. Так что я,
в своей заношенной до невозможности шинели, почти не выделялся из общей массы.
- Тогда давай сразу пойдем к твоему отцу.
- А как я тебя ему представлю?
- Скажешь, что я твой товарищ или жених.
- Знаешь, Алеша, я почему-то боюсь с ним встречаться, - грустно сказала она. -
Может быть, не стоит ворошить прошлое?
- Чего хайло раззявил, деревня! - заорал на меня лихач на лаковом фаэтоне с
резиновыми шинами. - Понаедут, мать вашу, и под колеса бросаются!
Я подхватил Дашу под руку и сдернул с проезжей части, извозчик проехал мимо и еще
долго грозил мне с облучка кулаком.
- Вот так, сначала попадешь под лошадь, а потом в историю, - нравоучительно сказал я.
- Ты что имеешь в виду? - не поняла Даша.
- Остапа Бендера. Когда он попал под лошадь, об этом написали в газете "Станок", а ее
прочитала мадам Грицацуева, - популярно объяснил я.
- Я не понимаю твоих шуток, - рассердилась Даша. - Ты можешь посоветовать, что
мне делать?
- Могу. Извозчик! - позвал я, и махнул для убедительности рукой. - Едем к твоему
отцу.
"Ванька" было приостановил лошадь, но, увидев мою шинель, хотел проехать мимо.
- Стой, - опять крикнул я, и он нехотя остановился.
- Где живет отец, - спросил я, подсаживая Дашу в коляску.
- На Воздвиженке, - с трудом смогла ответить она.
- Не, меньше рубля не повезу! - заволновался "Ванька".
- Трогай! - велел я. - Не обижу!
Извозчик скептически на меня посмотрел, но послушался.
Я рассматривал улицы, по которым мы проезжали, но почти не видел знакомых домов.
Город пребывал в сиротстве и запустении. Дома были серыми и облезшими.
- А как твой отец оказался в Москве, ты же говорила, что вы из Петербурга? - спросил
я, когда она смогла адекватно реагировать на окружающее.
- У нас здесь своя квартира. Когда умерла мама, отец перевелся в Петербург. Так что я
выросла на Васильевском острове.
- Большая у вас квартира? - спросил я, чтобы как-то занять ее разговором.
- Нет, не очень, обычная, - ответила она и опять замкнулась в себе.
До Воздвиженки мы добирались минут сорок. Уличных пробок не было, но лошадь никак
не хотела скакать галопом, так что у меня было время успокоить Дашу.
- Здесь, - сказала она возле доходного пятиэтажного дома.
Я рассчитался с извозчиком, и мы вошли в подъезд, видимо, когда-то нарядный и чистый,
теперь... Короче говоря, мы вошли в обычный московский подъезд,
- Второй этаж, - сказала Даша и я, взяв ее под руку, поволок вверх по лестнице.
- Куда ты так спешишь, - взмолилась она, хотя я и не думал торопиться.
На лестничную площадку второго этажа выходила всего одна дверь, так что номера
квартиры можно было не спрашивать.
Я позвонил. Прошло около минуты, внутри было тихо. Позвонил еще раз. Опять никакой
реакции. Ордынцева, совсем заиндевев, стояла, не отрывая взгляда от двери. Пришлось звонить
снова. Теперь я долго продержал палец на кнопке звонка, на случай, если старик плохо слышит.
Неожиданно дверь широко распахнулась, и из нее выскочила женщина с перекошенным
злобой лицом:
- Ты чего это здесь фулюганишь, пащенок! - закричала она пронзительным и, я бы
даже сказал, больше, удивительно противным голосом. - Тебе чего делать нечего, как в двери
трезвонить, черт ты драный! Я тебя щас, что б ты сгорел, анафема, в участок сведу!
- Тихо, тетка! - вежливо попытался я остановить ее безудержный речевой поток. - А
ну, закрой поддувало! Ордынцев здесь живет?
Женщина культурного обращения не поняла и продолжила голосить, называя меня
самыми нелесными эпитетами, вроде "дряни", "рвани" и "пьяни подзаборной".
- Господи, - тихо спросила Даша, - кто это?
- А ты, проститутка, чего здесь шляешься! - видимо, расслышав вопрос, взялась за нее
наша нечаянная знакомая. - Я тебе покажу, шалава, кто я такая!
Однако, показать, кто она такая, в этот раз ей не пришлось. Я, забыв на минуту, что
когда-то считал себя если не рыцарем, то хотя бы джентльменом, собрал на груди у этого
создания слабого пола в ладонь кофту, притянул близко к себе и пристально посмотрел в глаза.
- Ордынцеву звонить четыре раза, - неожиданно спокойно сообщила женщина,
отстраняясь от моей неприятной близости. - Ходют с утра до вечера и трезвонят. Ни минуты
покоя!
Далее дама попыталась вырваться из моей длани и захлопнуть за собой дверь, но я ее не
отпустил, и мы вместе вошли в какой-то темный коридор.
- Покажи, где он живет, - ласково попросил я, стараясь не слышать, как предательски
трещит под моими пальцами ее ветхая одежда.
- Вы, гражданин, не очень! - вновь попыталась поднять она голос. - А та и на вас
управа найдется!
- Ну? - продолжил я задавать вопросы.
- Вторая дверь налево, - тихо ответила она и, оправляя помятые одежды, уплыла по
темному коридору куда-то вглубь квартиры.
- Она сумасшедшая? - спросила Даша, показываясь во входных дверях.
- Не думаю, - ответил я, приходя в себя после этого феерического явления, - скорее,
коммунальная стерва.
Даша на мои слова никак не отреагировала, осталась у входа.
- Но это не наша квартира! - растерянно сказала она, и голос ее задрожал.
- Даша, твой отец живет здесь, вторая дверь налево
- Но, - начала говорить она, я не дослушал, взял ее за руку и потянул в темные недра
коммунальной пещеры.
Глаза уже привыкали к полумраку, и я рассмотрел и тусклую лампочку под потолком, и
развешанные по стенам личные вещи и предметы быта жильцов, и керосинки, примусы, утлые
столики, помойные ведра, стоящие вдоль стен у многочисленных разнокалиберных дверей.
Даша подчинилась. Мы подошли к указанной двери, и я в нее постучал. Нам никто не
ответил, Мы стояли в темном коридоре, вдыхая странные миазмы чужой, непонятной жизни.
Здесь пахло жареным луком, рыбой, прогорклым мясом и детской неопрятностью.
- Никого нет дома, - сказал я и на всякий случай толкнул дверь. Она медленно, со
скрипом, открылась. Мне ничего не оставалось, как заглянуть в комнату.
Сначала я даже не понял, куда попал. За дверью оказался узкий, длинный, фанерный
коридорчик, оканчивающийся частью окна.
- Это не здесь, - сказал я Даше, и хотел уже выйти, но в последний момент увидел
узкую кровать у стены, на которой кто-то лежал, и утлый столик возле перегороженного
пополам окна. Другой мебели в щели не было.
В комнатушке пахло лекарствами: валерьянкой, ландышем и еще чем-то специфическим
аптечным.
- Кто там? - спросили с постели тихим голосом
- Вы Ордынцев?
- Да, войдите, я вас не вижу.
- Иди, - сказал я Даше и уступил ей дорогу.
Девушка медленно пошла вдоль фанерных перегородок, дошла до спинки узкой железной
койки и остановилась.
Больной больше ничего не говорил, только громко, прерывисто дышал, как-то
мучительно, со всхлипываниями втягивая в себя воздух.
- Папа, - на одном выдохе произнесла блудная дочь и, мелко переступая ногами, пошла
к изголовью.
- Дашенька, девочка моя, слава Богу, ты успела! - с трудом проговорил больной.
- Папа! - опять воскликнула Даша и упала перед постелью на колени.
- Детка моя, ну что ты, не надо так! - слышалось тот же тихий голос, прорывающийся
сквозь женские рыдания.
Я повернулся и вышел, осторожно, без скрипа, притворив за собой дверь.
В темном коридоре кипела скрытая жизнь. Открывались двери и из них выскакивали
какие-то женщины, мешали ложками в кастрюлях, чистили и подкачивали примусы,
перебрасывались едкими замечаниями, и опять скрывались в своих сотах. На меня
посматривали, но сначала никто не подходил. Однако, любопытство оказалось сильнее
хорошего воспитания, и соседка Ордынцева, полная женщина с расплывшимся лицом и
неопределенной социальной принадлежности, приветливо спросила:
- Никак, вы, гражданин, к старику приехали?
Отрицать этот очевидный факт было бессмысленно, и я признался, что так оно и есть.
- Хворый он совсем, того и гляди, помрет, - без особого сочувствия, сказала она. -
Оно может и лучше, что ему свет коптить. Слышно, он при старом режиме в генералах ходил?
- Учителем он был в гимназии, - ответил я.
Однако, факты биографии соседа женщину не заинтересовали, она не обратила внимания
на мои слова и заговорила о близком, наболевшем:
- Комната его, поди, Верка достанется, или вы, гражданин, сами на нее претендуете? Так
это зря! Мы здесь сами как сельди в бочке! А Верке, вот ей, кукиш! Думает, раз ее сынок
милицейский, так комнату захапает! Я ей, твари бесстыжей, своими руками зенки выцарапаю!
- Это кто тварь бесстыжая! - взорвался за моей спиной знакомый голос. - Это кому
ты, шалава, глаза выцарапаешь!
Моя недавняя знакомая, которую, как я догадался, в миру звали Верой, проскочила у меня
подмышкой и во всем своем гневном величии предстала перед полной дамой.
Однако, первая соседка не сдрейфила, а закричала в ответ на оскорбление "шалавой"
пронзительно и высоко.
Передать простыми, понятными выражениями последовавший после этой встречи диалог
я просто не в силах. И не потому, что не могу или стыжусь повторить слова, которые
произносили разгоряченные дамы. Это-то как раз я сделать в состоянии, тем более, что в
обилии неформальных эпитетов, нецензурная брань была вкраплена на удивление дозированно.
Дело в другом: чтобы воссоздать такие взрывы страсти, у меня попросту недостанет
литературного таланта. Женщин подхлестывало высокое артистическое вдохновение, потому
слова из их уст лились нескончаемым потоком.
Присутствие свежего и, как им казалось, заинтересованного в освобождающейся
жилплощади зрителя только подстегивало действие. Раскрывая передо мной самые
сокровенные тайны личной жизни друг друга, дамы не забывали и о зрителе. Смысл их намеков
был следующий: в смысле жилплощади ловить мне здесь просто нечего.
Вдруг скандал кончился так же внезапно, как и начался. Верка шмыгнула в свою дверь,
полная дама в свою. Вновь наступила благодатная тишина, и опять в коридоре только натужно
гудели примусы, и булькала в кастрюлях кипящая вода.
- Алеша, - позвала меня из комнаты Ордынцева, - иди сюда, папа хочет с тобой
познакомиться.
Я вернулся в фанерный пенал комнатенки и подошел к кровати. Бывший директор
гимназии выглядел совсем плохо. На серой от старости и плохой стирки подушке лежал
умирающий человек с запавшими висками и бледным, небритым лицом. Глаза его лихорадочно
блестели, а щеки были влажны, скорее всего, от слез, Дышал он прерывисто со
всхлипываниями.
- Позвольте рекомендоваться, Александр Александрович Ордынцев, - с трудом сказал
он и тихо добавил, - Дашин отец.
Я в свою очередь представился, правда, не так церемонно. Больше нам, собственно,
говорить было не о чем. Поэтому я предложил его осмотреть.
- Не стоит, - отказался он с непонятной в его положении усмешкой, - главное, что я
дождался встречи с дочерью, о большем я не мог и мечтать. Мне осталось совсем немного.
- Возможно, мне удастся помочь вам, - сказал я.
- Хорошо, если вас это не затруднит, - согласился старик. - Только не очень
старайтесь, в этом мире и в этой комнате меня ничего, кроме Даши, не держит.
Я сел на край кровати и начал свои шаманские упражнения. Ладони постепенно
разогревались, меня начало потряхивать от мышечного напряжения, но ответного тока от тела
больного не ощущалось. Он действительно умирал, и никакая экстрасенсорика уже не могла
ему помочь.
- Спасибо, мне стало лучше, - сказал он, когда я прекратил свои бесполезные
манипуляции. - У вас это очень хорошо получается.
Действительно, дышать больной начал много легче и даже слегка порозовел.
- Даша, детка, дай мне свою руку, - попросил он.
Ордынцева села на мое место и взяла отца за руку.
- Извините, Алексей Григорьевич, но мне даже посадить вас некуда, - виновато сказал
Александр Александрович, видя, что я стою, прислоняясь к стене.
- Ничего, - успокоил я, - мне все равно нужно выйти в город. Думаю, что вам с Дашей
есть, о чем поговорить. А я, с вашего позволения, возьму ключ от входной двери, чтобы не
беспокоить вашу соседку Верку.
- Да, он там висит на гвоздике, - сказал Ордынцев, - а Вера, в сущности, неплохой
человек, только она очень нервная.
- Я пойду куплю себе другую одежду и какую-нибудь еду, - сказал я Даше, когда она
подошла проводить меня до дверей.
- А тебе хватит денег?
- Продам пару безделушек, - ответил я и показал ей две брошки, наугад взятые из
реквизированных сокровищ.
Даша равнодушно взглянула на украшения и вернулась к отцу. Мой уход из квартиры
соседи Ордынцева проконтролировали, но комментировать не стали. Я вышел из вонючего
подъезда на свежий воздух и с облегчением вздохнул. Время приближалось к вечеру, и улица
оказалась полна возвращающимися с работы совслужащими. Центральное положение Знаменки
определяло и контингент прохожих. В основном это были чисто, но бедно одетые чиновники.
Автомобилей на улице было мало, зато извозчиков предостаточно. Моя замечательная
шинель никак не укладывалась в их представление о кредитоспособности, поэтому мне
пришлось показать недоверчивому "Ваньке" полтинник, чтобы он согласился отвезти меня в
ювелирную лавку.
- Тебе лавку, какую - побогаче или которая победнее? - спросил он, с усмешкой
разглядывая мое нестандартное платье.
- В среднюю, - ответил я.
Ювелирный магазин, куда меня привез извозчик, был совсем небольшой. Собственно,
даже не магазин, а комнатка с одним прилавком, за которым сидел старый еврей в ермолке и
толстых очках, Ни посетителей, ни продавцов здесь больше не было. Ювелир посмотрел на
меня сквозь очки красными усталыми глазами. Мой потрепанный внешний вид его никак не
тронул, и он любезно улыбнулся:
- Вы сегодня у меня пятый, можно сказать, юбилейный покупатель. Чем имею вам быть
полезным?
- Хочу предложить вам кое-что купить, - сказал я, подходя к стойке прилавка.
- Нет, вы скажите мне, что теперь за времена?! - заговорил ювелир, обращаясь к
невидимой аудитории. - Все хотят что-то продать, и никто не хочет ничего купить! Так что
вы, молодой человек, такого хотите продать, чего у меня нет?
- Вот эту брошь, - ответил я, кладя перед ним брошь в виде бабочки необыкновенно
тонкой работы с красными рубиновыми глазами и золотыми крылышками, осыпанными
брильянтовой пылью.
Старик уставился на изделие и долго изучал его сквозь очки, не прикасаясь к нему
руками. Потом поднял на меня свои увеличенные линзами глаза и иронично спросил:
- И это вы носите просто так в кармане?
- К сожалению, футляр затерялся в дороге, - в тон ему ответил я.
- Да, это, я вам скажу, интересная вещь! - задумчиво произнес старик. - Я даже не
буду у вас, молодой, человек спрашивать, не налетчик ли вы. Даже если и вы налетчик, чего я,
упаси боже, не думаю, налететь на такую бабочку вы все равно не смогли бы. Просто потому
что такие бабочки по столовкам Моссельпрома и Мособщепита не летают. Вы вообще знаете,
сколько эта брошь стоит?
- Знаю, - ответил я, - она бесценна.
- Хороший ответ, но тут вы ошиблись. Вы знаете, кому она раньше принадлежала?
- Понятия не имею.
- Ее подарил молодой Николай Александрович юной Матильде Феликсовне. Но,
заметьте, я не спрашиваю, почему она у вас здесь в Москве, а сама Кшесинская в Париже. Я
хочу у вас спросить совсем другое, что вы хотите получить за эту вещь?
- Ровно половину от того, сколько она стоит на самом деле.
- Тоже хороший ответ, не будь я дядя Гриша Блиндерман. А знаете, что я вам на это
скажу?
Старик был забавный, я никуда не спешил и слушал его треп без раздражения.
- Вы предложите мне четверть стоимости.
- Вы умный молодой человек, но скажу вам, положа руку на сердце, я и этого не смогу
сделать. У меня просто нет таких денег,
- Жаль, - сказал я и протянул руку за бабочкой. - Попробую продать в другом месте.
- Вы думаете, там вам дадут больше? - покачал он головой и накрыл украшение своей
желтой, пухлой ладошкой - Вам там могут вообще ничего не дать, да еще и вызовут ГеПеУ.
Вы сначала послушайте, сколько я вам могу предложить, а потом делайте что хотите.
- Так что я здесь делаю? - спросил я. - Я только и делаю, месье Блиндерман, что вас
слушаю и ничего от вас не слышу!
Моя пародия на одесский говор ювелира насмешила, и он назвал сумму:
- Я могу вам дать семь тысяч, и хотел бы узнать, что вы на это скажете?
- Я скажу - да, что мне еще остается сказать, когда нужны деньги, дай бог, что бы вы
так жили!
Старик смахнул брошь в невидимый ящик стола и отсчитал мне кредитные билеты. Я, не
пересчитывая, сунул их в карман.
- А еще у вас что-нибудь не найдется от мадам Кшесинской?
Я подумал, что семи тысяч нам с Дашей пока хватит с избытком, и отрицательно покачал
головой.
- Как только она вспомнит о любимом племяннике, так я сразу к вам.
На десять тысяч, украденных Паниковским у комбинатора Корейки, Остап Бендер открыл
контору "Рога и копыта" и купил пишущую машинку, я же на свои семь поменял платье,
подстригся в хорошей парикмахерской на Арбате и приобрел целую авоську деликатесов, и у
меня еще осталась половина суммы. Потом я вернулся в комнату Ордынских.
За беготней и новыми впечатлениями, я как-то отстранился от проблем Дашиного отца и
только тогда, когда открывал входную дверь - у меня тревожно екнуло сердце. В коридоре
было все так же темно и запашисто. Непотревоженная Верка прозевала мой приход, так что во
вторую от входа дверь я пронырнул незамеченным. В комнате почему-то было темно и
по-прежнему сильно пахло лекарствами.
- Даша, это я! - сказал я шепотом
- Папа умер, - откликнулась она тихим, ровным голосом.
- Господи, - только и нашел, что выговорить я.
- Зажги свет, - попросила Ордынцева.
Я нашарил на стене выключатель, и под потолком загорелась маломощная тусклая
лампочка. Старик лежал, вытянувшись на своей узкой койке Черты лица его смягчились, и он
был похож на спящего. Даша сидела рядом с ним на кровати и смотрела на меня каким-то
потусторонним, просветленным взглядом. Она не плакала, казалась спокойной и едва ли не
счастливой.
Глава 18
Похоронили действительного статского советника Александра Александровича
Ордынцева на Ваганьковском кладбище в Москве по высшему разряду. Обошлось нам это в
пустяк, вторую брошь, купленную все тем же дядей Гришей Блиндерманом. Похоронная
контора, плененная щедростью родственников покойного, предлагала организовать место на
Новодевичьем, но я решил не зарываться.
Провожали Александра Александровича в последний путь почти все жильцы его бывшей
квартиры. Не знаю, из уважения ли к тихому интеллигентному старику, былому собственнику
жилплощади, или в надежде на богатые поминки. Из всех жильцов этого гадюшника
отсутствовали только две его непосредственные соседки, известные мне Верка без отчества и
полная дама, Элеонора Викторовна. У них обеих были виды на комнату старика и знаться с
другими претендентами, которыми они считала нас с Дашей, достойные москвички не
пожелали.
Больше всех неистовствовала непримиримая Верка. Она бесновалась возле нашей двери,
не замолкая ни днем, ни ночью - разоблачала подлых, безжалостных, бесчувственных детей,
являющихся к престарелым родителям только для того чтобы, как она выражалась: "захапать
наследство".
Никакие увещевания ни мои, ни соседей, не могли успокоить эту достойную женщину.
Все гуманные меры воздействия от уговоров до угроз она просто не воспринимала.
И я сдался.
Верка оказалась для меня слишком твердым орешком.
- Ты сможешь здесь жить? - спросил я Дашу, когда после всех хлопот и беготни,
связанных с похоронами мы остались одни, и по-сиротски рядышком сидели на кровати
покойного.
- Ты знаешь, - сказала Даша, - мне кажется, папа умер счастливым.
- Да, мне тоже так показалось, - соврал я. Мне слишком недолго довелось знать ее отца,
что бы делать какие-нибудь выводы.
- Мы с ним помирились, - сказала Даша. - Оказывается, папа меня очень любил.
Эту тему мы обсуждали все последние дни, потому я попытался поговорить о более
насущных проблемах:
- Что ты дальше думаешь делать?
Ордынцева посмотрела на меня непонимающим взглядом и спросила:
- А почему какая-то женщина все время кричит возле нашей двери?
- Она хочет жить в этой комнате, - смиренно ответил я. - И сделает все, что бы ты ее
не забрала себе.
Если бы мне знать заранее, какой я замечательный провидец, то мы с Дашей и минуты бы
не оставались в этом фанерном пенале. Однако, я не послушался внутреннего голоса, и
случилось то, что случилось. Совершенно неожиданно на полукрике замолчала в коридоре
Верка. Это было так неожиданно, что мы оба непроизвольно повернулись в сторону
осиротевшей двери. В нее по-хозяйски громко постучали, после чего она распахнулась настежь,
и в комнату ввалились три человека в милицейской форме с наганами в руках. Мы с Дашей
невольно поднялись с кровати.
- Руки вверх! - приказал милиционер с решительным и суровым лицом победившего
пролетария.
По нему было видно, что если мы не подчинимся, он начнет стрелять. Пришлось поднять
руки и ждать, чем все это кончится.
- Попались, голубчики, - сказал, выглядывая из-за его спины, второй с острым лисьим
лицом.
- Что вам здесь нужно? - спросила ничуть не напуганная Даша.
- Вы задержаны за сбыт краденного, - сказал суровый милиционер. - Смирнов, зови
понятых, будем делать обыск!
Смирнов сказал: "слушаюсь" и поставил на пол какую-то раздутую сумку. Что-то в его
голосе и лице мне показалось знакомым. Потом я увидел заглядывающую в комнату Верку и
понял, кто он. Фамильные черты говорили сами за себя. Стало понятно и что происходит.
Действовать нужно было немедленно и самым решительным образом Подкидывая нам
ворованные вещи, милиционеры не знали, какие матерые преступники на самом деле попались
в их чистые руки!
Рядом с их бутафорским тряпьем на затоптанном полу стоял саквояж, полный
неимоверных ценностей, украденных у народа. Кроме того, бывшая эсерка и ее подручный
были вооружены целым арсеналом, тремя единицами огнестрельного оружия и боевыми
гранатами!
Дело тянуло на показательный, политический процесс и высшую меру наказания!
- Стойте, - сказал я, - я хочу признаться во всем!
Милиционеры немного опешили. По их сценарию, мы с Дашей должны были сначала
возмутиться незаконным арестом, а потом начать оправдываться и говорить, что мы ни в чем не
виновны
- В чем признаться? - удивленно спросил старший. - В сокрытии краденного?
- Да, - сказал я, - и добровольно выдать похищенное государственное имущество.
От такой удачи "мильтоны" или "мусора", или "легавые", как их тогда ласково называли
в народе, слегка припухли. Хищение госимущества не шло ни в какое сравнение с обычной
кражей и тянуло на длительную посадку, причем безо всякой туфты с их стороны.
- Добровольное признание служит смягчающим обстоятельством, - порадовал нас
третий участник драмы, белобрысый парень с дурковатым лицом.
- А чего выдавать-то будешь? - заинтересовался Веркин сын.
- Позвольте достать? - спросил я.
Милиционеры переглянулись и старший согласно кивнул.
- Выдавай, - разрешил Веркин сын
Я опустил руки, нагнулся, открыл саквояж и вытащил из него ручную гранату.
Милиционеры оторопели, а я, не торопясь, вырвал чеку и бросил ее под ноги старшему.
Момент бы непрогнозируемый. Сгоряча они в меня могли запросто выстрелить, но я не
двигался с места и выиграл несколько мгновений
- Хочу сдать ворованную бомбу, - негромко сказал я.
- Ты что, дурак? - растерянно спросил старший, таращась на мою руку, зажавшую
гранату.
- Почему же сразу дурак! У меня полная сумка бомб, уроню эту, весь дом поднимется на
воздух.
- Ты же сам подорвешься! - испугал меня Веркин сын.
- Ну и что? Мне все равно теперь за бомбу будет вышка, днем раньше, днем позже, а в
хорошей компании и на небо взлететь не обидно.
Время я выиграл и, что самое главное, заставил ментов задуматься о последствиях взрыва.
Умирать им явно не хотелось, и когда молодой попытался поиграть своим наганом, старший
заткнул его одним свирепым взглядом. Потом он начал ломать меня:
- Чего тебе умирать, ты еще молодой! Вставь чеку на место, и разойдемся по-хорошему!
Мы же вам не враги! Вон и дивчина у тебя какая гарная! Вам только жить и жить! Женитесь,
деток нарожаете!
Я посмотрел ему в глаза и отрицательно покачал головой:
- Нет, не хочу, надоела мне такая жизнь, гражданин начальник! А у Даши отец помер, и
она жить не хочет. Вот, купили бомбы, хотели самоубийством жизнь покончить, а тут вы
явились!
Милиционер обдумал мои слова и начал выдавливать из себя жизнеутверждающие
сентенции:
- Чего вам помирать! Это всегда успеете! Ты только пружину не опускай! - взмолился
он, когда я в отчаянье поднял вверх руку с гранатой. -
...Закладка в соц.сетях
