Жанр: Фантастика
Чужестранец
...удешь, что лучше: за Камень топать, невесть чего
искать, или наши леса больше по сердцу покажутся. Да это ладно все, - спохватился дед. -
Ты мне поведай, что еще Неупокой про лихо скверное говорил?
- Да больше ничего, пожалуй. Еще сказал, что погань лезет из мякищенского человека,
какой прежде и не видывали. На разбой сетовал. А еще, хоть и вера у него иная, и с
кудесниками он не в ладах, хоть и не в ссоре, говорил, что в том лиха много, что богов
отцовских не почитают. А коли и кланяются им и требы носят, так больше криводушно или за
выгодой...
- Ну, это он хватил, - перебил дед. - Те, кто веру эту отстаивает, они другие веры не
больно уважают, у всех изъян находят. Но что правда, то правда, - вздохнул дед. - Неупокой,
видно, решил доброй верой зло побеждать. Не знаю, прав ли он. Его зло не возьмет, а других
перекорчит, они же его и убьют, как ни ловок он мечом размахивать, со света сживут. Да,
маловато ты мне сказать сумел.
- Еще, Рейо Парвович, к северу от Мякищей люди оленные живут. Знаешь?
- Знаю, как не знать, - оживился дед. - Мы, хиитола, с ними одного корня. Корень тот,
однако, потерялся. Сам с ними встречался, когда к Соленой Воде торговать ездил.
- Так вот, - продолжил Мирко. - Любят они басни всякие сказывать, и басни эти иной
раз правдивее всякой правды выходят. Есть среди них старик один, Веральденом звать, он
однажды обмолвился, будто это всадник какой-то сызнова на севере объявился, и тень его они
зимой видят даже. Я, сколь ни смотрел на полночь зимой, ничего не разглядел. Значит, это еще
дальше идти надо, чтобы увидеть. А звать всадника того Ротой. Это я только один раз слышал.
Сам Веральден про то говорить боится.
- Всадник, говоришь. - Рейо опять принялся теребить бороду. - Нет, не знаю ни про
какого всадника, ни про Роту, ни про тень. Видно, по своему разумению жить придется... Ну,
да это не впервой. Всегда так жили. А боги, что ж, они тем только способствуют, кто по правде
живет, - почти повторил он недавние слова Кулана. - Не буду более держать тебя, молодец,
Мирко Вилкович. Спасибо тебе за вести добрые, за почтение, за то, что перед сходом стоять не
побоялся, поклепу на Антеро хода не дал. Прощаться станем.
- Станем. - Мирко поднялся. - Я вот тебя, Рейо Парвович, прежде чем идти,
попросить хочу. За Хилкой пригляди, коли сможешь. Тревожно мне за нее.
- Что, глянулась девка? - Дед Рейо тоже встал и озорно глянул на Мирко. - Как
приглядеть? С парнями гулять не давать или еще что?
- Не на то намекаешь, Рейо Парвович, - осадил деда мякша. - Я о том, чтобы жить ей
дали, как человеку свободному, а не как в рабстве. А то, не ровен час, опять на колодезный сруб
встанет, и не Антеро тому причиной будет. Да не он и был. А я того не желаю. А глянулась, не
глянулась - я ведь сюда вряд ли вернусь.
- Знаю, о чем ты, - сказал старик уже серьезно. - Шила в мешке не утаишь. Ристо с
Нежданой девку замаяли, от того и беда. Пригляжу, сколь смогу. А ты, если домой вернешься
да Неупокой Лютович жив еще будет, поклон ему передай от Рейо Суолайнена. Сам-то я уж не
сподоблюсь куда-либо поехать. Стар стал, да и Сааримяки не оставить ни на день.
Они сели на лошадей, собака вертелась вокруг деда.
- Прощай, Рейо Парвович, - поклонился Мирко. - Спасибо за участие. Не поминай
лихом. Поклон, коли сам жив буду, дядюшке непременно передам.
- Прощай и ты, Мирко, - ответно поклонился дед. - Не серчай на нас за сход глупый.
А то возвращайся сюда, в Сааримяки. Место у нас, как ни дуй с севера ветер, доброе. И
красиво: где еще такой холм с озером отыщешь.
- Красивое, - согласился Мирко. - Может, и вернусь, зарекаться не стану. А теперь
ехать надо. Прощай.
Они уже развернули коней и разъехались саженей на полсотни, как вдруг дед Рейо, будто
вспомнил что-то, припустил коня обратно.
- Постой, Мирко Вилкович, чуть не запамятовал, дурень старый. Собака вот у меня, -
он указал на пса так, будто здесь была целая псарня. - Возьми в дорогу с собой. Кормить его
много не надо, он и сам пищу обучен добывать, а сторожа надежней в дороге не бывает.
Возьми.
Мирко поглядел на пса. Тот, поняв, что говорят о нем, и не просто так, а решают его
судьбу, сел, поводя мордой то в сторону деда, то к Мирко, блестя умными большими глазами.
"А что, - подумал парень, - собака - не дите малое, прокормить нетрудно. А сторож в
местах незнакомых и правда пригодится. Это пока безлюдно было, а дальше, за Хойрой, все
по-иному. Возьму".
- Уговорил, Рейо Парвович, - улыбнулся Мирко. - Беру пса. Как кличут его, скажи. А
то спросить надо, пойдет ли за мной.
- Пойдет, - успокоил дед. - Он пес благовоспитанный. А за тобой кони вон как по
струнке ходят. И собака пойдет - завсегда за человеком ходила. Пори его звать. Покличь
попробуй. Да он уж и сам чует, что его впереди ждет.
- Пори, ко мне! - приказал Мирко.
Пес поднялся на все четыре лапы, наклонил недоверчиво свою большую голову и, не
дожидаясь повторной команды, сначала нехотя, а потом уже по-настоящему, на совесть
исполняя приказ, затрусил к Мирко и занял место супротив него, ничуть не смущаясь
неприветливым фырканьем Белого.
- Ну и славно! - заулыбался дед. - Вот тебе и спутник неразлучный. Что ж, теперь
прощай, Мирко.
И, не выслушав даже ответа, дед развернул свою чалую и помчался галопом вниз по тропе
не оглядываясь. Вскоре стук копыт затих в ольховнике.
Мирко остался один.
Натягивать звенящий лук,
Мечом сверкающим играть,
На башне у окна стоять
И ждать грозу, в ночную мглу
Скакать в дозор не довелось,
Но древним лукам удалось
Без промаха послать стрелу...
Стрелу, горящую огнем
Пожаров взятых городов,
Последних клятв, проклятых слов,
Что мы назад уж не возьмем...
Но вновь прожить я осужден
Всю боль и зло былых времен,
За мертвый день зеленым днем
Платить, не требуя взамен...
Лишь черный след лесных дорог
На липком снеге зябко лег
Ползти змеей до теплых стен,
Где пусть не ждут, один огонь
Мне равной долей даст в ладонь
Тепла... И меты перемен,
Ослепнув сумраком каверн,
Сквозь копоть стен прочтя, узнать:
Всегда сводила счеты знать
И красоту топтала чернь,
А равно и наоборот...
Лишь память - горький дым - плывет
И жалит совесть - в новый день...
VIII. РЕКЛОЗНАТЕЦ
Дорога, лошадь, собака. Лошадь, собака, дорога. А верна ли твоя дорога? Лошадь и
собака не ведают сомнений в том, что путь их верен. Они служат тебе, их дорога в их
служении. А ты? Знаешь ли, куда идешь? Кто дал тебе право идти этой дорогой? Есть
дорога, значит, было и пристанище. Хотя бы одно, первое. У птиц есть гнезда, у зверей -
норы, и только сын человечий не знает, где преклонить голову. Правдивы старые слова, а коли
правдивы, то так и должно быть. И это не хорошо и не худо - это так. Но нет радости в
вечном пути. Сменяют друг друга лица, народы и страны. Не оскудевает земная красота. Но
что тебе красота, когда нет радости. А радость бывает, когда каждый сделанный шаг
приближает тебя к тому, что ты избрал. Или хотя бы к тому, что тебе назначено.
Неизвестность прекрасна и чудесна, недосказанность манит, туман скрывает полные тайн
вершины и долы, но это может обернуться обманной пустотой. Только приближение к концу
радует человека в пути. Пусть за этим концом тянутся одна за другой еще многие тысячи
верст, радость достижения приносит отдых, вдыхает новые силы. А кто даст тебе знание
конца пути, кто поставит цель? Вот для того и нужно пристанище. Не в одном месте, так в
другом найдется тот, кто укажет дорогу, которая станет верной. Потому уже верной, что
она - твоя. Но чтобы она стала твоей, нужен тот, кто подарит тебе право на нее.
Подарит и передаст, потому что когда-то не смог одолеть ее сам.
Отступила ольха, сошли на нет черемуховые стены, и снова сосна и можжевельник,
выросшие на красноземе, провожали зелеными своими взглядами редкого здесь человека. Но
теперь под седлом Мирко резвой и ровной рысью шел красавец Белый, а сзади, потряхивая
шелковистыми гривами, следовали гнедой и вороной. Рядом, то обгоняя всадника, то отставая
зачем-то, скрываясь за деревьями и кустами то слева, то справа, бежал серый с черной холкой
пес, лаем предупреждая нового хозяина о всякой встречной мелочи: белке на ветке, малиновке
в кустах, зайце, затаившемся в траве, - вдруг не заметят. В сосновом бору цвел
лилово-розовый тимьян, а также желтоватая полынь, и привычный ее горьковатый,
навевающий воспоминания запах перебивал даже смоляной аромат сосны. Но Мирко пока не
вспоминались ни Юкка Виипунен, ни Ахти, ни Хилка, ни песни над Черным ручьем - не
пришло еще время. Он думал о дальнем береге западного моря, каменной богине древнего
святилища и Риите, не пытаясь даже понять, что их связывало. Кроме таинственного знака в
бусине, у них не было ничего общего. Приходилось рассчитывать только на удачу да на то, что,
может, остались где-то на западе те люди из вольков, или, как сказал дед Рейо, авернов,
которые хоть расскажут, что ему делать с этим знаком, к чему он станет ключом и есть ли еще
та дверь, которую этот ключ может отомкнуть.
Местность то стелилась ровно, поднимаясь незаметно, то ощутимо забиралась на крутой
взгорок. Где-то слева, совсем недалеко, бежал-разговаривал Черный ручей в зарослях ракиты и
ежевики. К закату Мирко добрался до очередного подъема и, осилив его, понял, что сегодня
ему на гребне не стоять. "Небольшой", по словам дяди, холм карабкался и карабкался в небо,
как хорошая гора. "Идти лучше повдоль Черного ручья, - советовал ему Юкка. - К самому
берегу не лезь с конями - там, бывает, после дождей земля оседает. В овраг сорвешься - не
обрадуешься. Как к истоку выйдешь, там скала будет красная. От скалы прямиком до гребня
один взгорок. А от гребня к Смолинке дорога приметная, не заблудишься", - усмехнулся под
конец старший Виипунен. Он так и не объяснил, что же должно было послужить такой
надежной приметой, и теперь Мирко размышлял: какое же еще диво ему предстоит увидеть?
Большой мир, величие которого впервые он почувствовал еще в детстве, когда отец взял его с
собой в ночное, вновь распахнулся перед ним, едва он покинул Сааримяки. И вот что
интересно: стоило ненадолго остановиться в селе, как вся земля, лежащая за горизонтом, что
виден с вершины каменного холма Сааримяки, словно перестала существовать. Мир съежился
до размеров деревни и озера. Только Мирко вышел за околицу, тут же опять вернулись к нему и
заняли свое место в душе и сознании Снежное Поле, Мякищи, Великая Четь, Вольные Поля,
Камень, Соленая Вода и даже бесконечно далекие западное море и Арголида.
И все эти земли будто оживали, говорили по-своему и звали к себе. И он тянулся к ним,
как тянулся в детстве в освещенный луной и звездами ночной простор. Как манили тогда своим
загадочным сиянием вершины холмов, облитые серебром! Потом Мирко побывал, конечно, на
этих вершинах и не нашел там ничего, кроме пыльной выгоревшей травы и белесых от
лишайника камней. Но траву щипали кони, а на камни любили садиться пересмешные птицы, и
с ними было спокойно и весело. А дальше вставали все новые гребни, и каждый из них казался
не в пример лучше и замечательнее того, на котором он находился в это время. Мирко знал, что
и там, скорее всего, не найдет ничего приметного, но эта жадность к обретению новизны,
стремление заглянуть за край земли никогда не проходила в нем, а наоборот, росла с годами. И
он верил, что когда-нибудь за холмом, за поворотом, на следующем гребне увала, в очередной
ложбинке откроется ему то самое заветное, то иное место, о котором он грезил наяву. И он
готов был идти к нему в любой миг. И сейчас шел, и уже одним этим был немного счастливее
прежнего.
Перед сном Мирко наконец-то заглянул в бусину - не исчезло ли то, что было, не
растаяло ли, словно туман? Нет, все осталось, как и прежде, только море теперь успокоилось и
лежало гладкое и чистое, как зеркало, и голубые небеса смотрелись в него. У берегов вода,
конечно, вздыхала, но тех соленых холмов с кипящей пеной уж не было. На песке, куда волны,
охваченные негой, уже не доставали, сохли спутанные зеленые водоросли и набросанный,
облепленный теми же водорослями плавник. Рокот прибоя стих, песня замка и ответный голос
того, что под скалой, звучали, не заглушаемые ничем. Мирко смотрел на старый, далекий мир,
внимал чудесным мелодиям, и ему казалось, что струны его гуслей, лежащих в дорожном
мешке, тоже слышат эти затейливые, волнующие переливы и тихонько подрагивают, подпевая
им. Он даже замер, стараясь уловить звуки, но так ничего и не расслышал.
Внешне замок ничуть не изменился, только в шатровой крыше одной из башен Мирко
углядел прореху. Бусина, до этого не позволявшая взору опускаться ниже высоты полета
птицы, на сей раз как будто сделала милость, и прореха оказалась прямо перед глазами, хоть
голову туда засовывай. Сначала в кромешной темноте невозможно было различить что-либо,
потом глаза привыкли, и он обнаружил набросанную, истлевшую уже солому, черные
подгнившие стропила, и в ноздри словно пахнуло затхлостью и пылью, как вдруг во тьме
зажглись и зыркнули в сторону Мирко два круглых желтых глаза. Мякша сразу понял, в чье
жилище он невзначай заглянул: большой круглоголовый сыч таращился в отверстие, через
которое он проникал на место дневки, словно чувствуя, как за ним наблюдают. Не увидев
никого, птица потопталась на поперечной перекладине, перехватила когтями дерево поудобнее
и отвернулась, показав густые и ровные перья затылка. Тут бусина снова подняла Мирко ввысь,
и все, что было внизу, как и тогда, стало затягиваться белесой пеленой, пока не пропало вовсе,
оставив сверкать и переливаться золотом один только знак.
Ночь эта, не в пример другим, проведенным Мирко под открытым небом, прошла
спокойно. Он был и рад этому, поскольку наконец-то смог выспаться, и не рад: самую
спокойную и безмятежную ночь с цветными снами, десять, сто таких ночей он без малейшего
сожаления отдал бы за одну бессонную ночь, да вместе с Риитой. Но Риита была далеко, и
оставалось довольствоваться тишиной. Пес Пори справно исполнял службу, да и кони,
делившие пополам с хозяевами все тяготы и нелегкие условия воинского быта, тоже не
дремали. "Взгляд собаки отгоняет злых духов", - всплыли в памяти когда-то услышанные
слова. Воду, чтобы не идти к ручью, мякша нашел в его притоке - неглубокой канавке, по дну
которой сочилась слабая струйка.
Поутру он проснулся оттого, что горячий шершавый язык Пори облизывал его щеки.
Собака была приучена будить Рейо в это время и решила, что и новый хозяин не будет против.
Поглядев на небо, Мирко увидел, что Пори поднял его не намного раньше, чем обыкновенно
просыпался он сам. Значит, не надо будет переучивать собаку.
Дорога шла так же, как и вчера, но вскоре лес стал редеть - это был знак, что вершина
холма близко, и Мирко повернул к ручью. Оврага, конечно, не было уж и в помине, даже
ракитовые кусты не полезли за водой наверх. Среди густой травы бежал по галечнику узкий
прозрачный поток. Кони, увидев свежую воду, тут же наклонили морды попить. Пори
бесцеремонно влез в ручей всеми четырьмя лапами и принялся резвиться, поднимая фонтаны
холодных серебряных брызг. Кони смотрели на пса несколько укоризненно и недоуменно
своими грустными глазами.
Когда лошади напились и Пори, отряхиваясь, выбрался из воды, Мирко двинулся дальше
вверх по ручью. После подъема на очередной взгорок, с которого ручей срывался маленьким
водопадом, прыгая по торчащим ступеням-камням, деревья неожиданно расступились, открыв
путникам невысокую, в четыре сажени, но крутую скалу красного камня. Справа ее можно
было обойти по осыпи, стежкой к последнему подъему, за которым виднелось только синее
небо. Ручей выбегал из маленькой неглубокой пещерки, как раз посредине основания скалы.
Мирко спешился и, сопровождаемый собакой, заглянул внутрь. Вода выбегала откуда-то снизу,
из расщелины, наполняя сначала неглубокую каменную чашу, а потом уже скатываясь все
дальше и дальше под уклон. Ничего особенного в пещерке не было, если не считать того, как
красиво и заманчиво поблескивала вкрапленная в каменную массу слюда.
Кони терпеливо ждали, пока Мирко вылезет наконец обратно: "И что это там
понадобилось хозяину?" - а Пори обнюхает большим и чутким своим носом каждый
булыжник. Мирко вздрогнул, когда вдруг на одном из камней ему опять почудился все тот же
знак. Но нет, показалось, просто свет так ложился.
Покинув пещеру и уже предвкушая увидеть еще один грандиозный разбег земли с
высокого места в синеющую низину, Мирко тем не менее не спешил, готовясь встретить, как
подобает те особые приметы, что были обещаны ему с хитрой улыбкой обычно таким
рассудительным Юккой Виипуненом. Опасаясь, как бы конь не подвернул ногу на осыпи,
мякша повел его под уздцы. Ретивый Пори, конечно же, взлетел на холм первым и стоял
наверху, высунув длинный розовый язык.
Вот и последний взгорок. Место было совершенно сухое - песок, краснозем, каменья.
Как, должно быть, глубоко и с каким трудом, разрывая тысячелетний гранит, уходили вниз,
пытаясь достать влагу, корни этих корявых, изуродованных ветром сосен.
Кони тоже что-то почуяли - воздух, что ли, другой был здесь? Пробуя его, они раздували
ноздри и прядали ушами. И вот - хоть утром он прошел и не много, но уже ощущая усталость
в ногах, - Мирко со товарищи очутился на гребне.
Как и везде в этой части Великой Чети, южный склон увала был гораздо круче северного.
Внизу еще курился белесой дымкой укрытый зеленью продол небольшой, но быстрой лесной
реки. Видно, именно здесь, по Смолинке, и проходила граница хвойного, красного, и
перемешанного, черного, леса. С такой высоты, конечно, нельзя было различить отдельные
деревья, но по цвету зелени было ясно, что рядом с могучими елями там растут тополь, береза,
серая осина, ольха, а еще дальше, на южных склонах, виднеются клены, ясени и дубы.
Мирко даже порадовался, что русло Смолинки проходит именно здесь. Пробираться через
густой подлесок черных лесов ему не улыбалось. Конечно, на солнечных и сухих южных
склонах холмов и увалов крупный кустарник лещины, жимолости и калины не мешает
движению, радуют и светлые березовые рощи, но чуть пойдет тень, низина, захлюпает водица
- на тебе ольшаник да осинник. Поросль густо идет от корня, ветки сплетаются уже на
небольшой высоте, и ни конному, ни пешему никакого удовольствия от такого пути не видать.
И все же Мирко еще предстояли эти трудности: два или три дневных перехода по берегу
Смолинки до Хойры надлежало сделать как раз через черный лес.
Но пока надо было думать о другом. Он искал ту веху, примету, о которой говорил Юкка.
Вниз с гребня уводила широкая тропа, можно сказать, дорога, поросшая травой. Здесь
виднелись родные для черного леса копытень, лютик, пролесок, наступали на тропу рябина,
черемуха и боярышник, но в пору торга колеса купеческих телег делали свое дело, сминая
поросль, равнодушно отмеривая за верстой версту.
"Что ж такого чудесного нашел здесь Йорма? - думал Мирко. - Дорога идет себе под
горку, и все". Он еще раз тщательно осмотрел место, где стоял. Гребень увала был ровный, но
не широкий, далее шел косогор, весь заросший кустами и деревьями; владения редкого
соснового леса здесь кончались.
Дорога, цепляясь за корни, вела сначала вправо. Вот приметно выбилась вперед из общей
лесной стены рябинка, а за ней... Ага! Внимание Мирко привлек невысокий продолговатый
камень, обросший мхом с северной стороны. Интересно, а откроется ли что занятное, если
поглядеть со стороны, откуда дует летник?
То, что он увидел на другом краю валуна было знакомым, но зато с каким терпением и
старанием исполненным! Поверхность камня сверху вниз была разбита резчиком на три
неравные части. Вверху стоял справедливый Меченосец. На поясе у него висел оберег-конь.
Четырехликий бог должен был зорко смотреть на все стороны. Каждое лицо украшала
почтенная борода, а в правой руке он крепко держал турий рог с вином. Пониже, на среднем
месте и ростом будучи пониже, находился человек в четырех возрастах. Вернее, это были
четыре фигуры, только изображали они одного и того же. И в руках он держал поочередно
зерно, росток, колос и, наконец, колос с зернами. В самом низу, сгорбившись, подогнув колени,
расположился усатый дядька. Лицо его было каким-то капризным, недовольным, хотя, судя по
нему, место свое менять на что-нибудь другое он вовсе не желал: то ли боялся, то ли еще что.
Боги трех миров собрались на одном камне, являя собой деление света и его единство. Без
одного не могло быть остальных. В этом и был порядок и бесконечный, размеренный ход
времени по солнечному кругу. И только из опричной, кромешной пустоты могло вползти что-то
противное, зловещее, темное, и только за тем, чтобы сломать и порушить этот утвердившийся
лад. И что бы это ни было - черный северный всадник-Рота или что еще, - но его следовало
непременно загнать обратно во тьму, да так, чтобы неповадно было соваться вдругорядь.
Видно, изгоняли уже, да не насовсем, коли стал являться он во второй раз. Что-то ослабло в
связи миров, и покатились-полетели под холодным чужим ветром людские судьбы, как листья,
как невесомые паутинки. Долгая осень стояла над северной землей, последним золотым и
пронзительно грустным горели светлые души и уносились, и падали на сырую землю забвения,
а новой весны все не было. И кто знал, может, эта осень уже шагнула гораздо дальше: на
Вольные Поля, за Промозглый Камень, за Белые горы? И словно в подтверждение этих
сумрачных дум откуда-то спустился на камень маленький пожелтевший лист осины. Пошуршал
и затих в зеленой еще придорожной траве.
Мирко от этого встряхнулся. "И действительно, скоро осень! Листья желтые вот-вот
дождем посыплются, а я все стою, камни разглядываю? Как ни красиво здесь, как ни дышится
легко, а дорога не ждет. Да и мне ждать нечего, поспешать надо: здесь миг, там чуток - вот и
старость, а мне ой как много успеть хочется!" И он, взлетев в седло, тронул Белого. Конь,
которому поднадоели уже корни, валежник, камни да осыпи, взыграл от удовольствия
почувствовать под копытами настоящую торную дорогу.
Однако уклон был крут, и дорога петляла, спускаясь медленно и делая многочисленные
повороты. Вдоль обочины вода, стекавшая при сходе снега и осенних дождях, промыла
неглубокие канавки. И едва достиг мякша первого же такого поворота, как нашел в траве
точь-в-точь такой камень, как и у начала дороги. "Вот, значит, как? А может, и далее камни
ставиться будут?" - предположил Мирко. И не ошибся: каждый поворот словно находился под
охраной всех трех миров. Сами камни немного разнились меж собою, но изображения на них
были одинаковы, будто братья-близнецы.
За что оказан был такой почет этой недолгой, в общем-то, и довольно глухой дороге,
Мирко понять не мог, да и Юкка не объяснил. Кто сделал это - полешуки, мякши или их
предки еще в годы странствий, когда были совсем другие племена и народы, о которых память
ничего не удержала, - догадаться было невозможно. Любой камень покажется древним
старцем, если полежит год-два под открытым небом. В Арголиде, правда, умели обрабатывать
камень так, что он был гладким и блестел, не то что годы - века, но разве видела та
полуденная земля северные ветры, дожди, зимы, снега и летнюю жару? Однако камни кто-то
поставил, и сделал это не просто так. Тут одного чудака-Антеро с его знаком на гранитной
стене, пожалуй, не хватило бы: требовался упорный, точный, мастеровитый труд. То ли дорога
эта была чем-то опасна, то ли священна. Загадку эту мог разрешить, впрочем, тот самый
колдун, живущий на острове посередь Смолинки. "Неужто отшельник, который с богами
разговаривает в уединении, мог поселиться на таком людном пути? - подумал мякша. - А
коли не мог, значит, не может дорога вывести прямиком на этот островок. Тогда по какой же
верной примете туда выйти?" Дорога была столь обычна, что в приметы никак не годилась.
Значит, идти к колдуну оставалось вслед за камнями, которые должны были где-то свернуть с
пути, который они стерегли. "А зачем Юкке знать про колдуна, что в такой дали от Сааримяки
живет? - подумал Мирко. - Видать, ходил он к нему, и не раз. Уж не игре ли на кантеле да
песенному слову старик его обучал? Если так, действительно этот кудесник мудрый. Может, он
и знает что про богиню древнюю, про знак, про земли за Камнем, про дядину веру? А может,
ему о Риите поведать? Ведь он трепать-то всякому не станет, а то совет нужный даст?"
Мысли о Риите не покидали Мирко ни на мгновение, то отступая перед неизбежными
заботами, то вновь влетая ярким жгучим огнем из черных колодцев раздумий. И звучали
волшебным серебряным колокольчиком последние ее слова: "Ничего-то ты не понял! Жди!"
Только грустно звенел этот колокольчик и хоть звал за собой, непонятно было, как же к нему
дойти.
А дорога вилась, уходя все дальше от освещенного солнцем гребня. Свежее дыхание
обильной листвы гасило жар, цвет мягких зеленых ладоней приглушал ослепительность
безоблачного дня, их шелест скрашивал одиночество: Мирко был не один - рядом шли кони и
веселый Пори, да еще непрестанное бормотание листвы заполняло немоту окружающего
пространства, в отличие от величественных, но по-царски молчаливых елей и сосен.
Позади осталась, наверно, уже середина пути, когда на новом повороте не оказалось
знакомого камня. Мирко на всякий случай пустил коня крупной рысью, чтобы побыстрее
добраться до следующего поворота. Если уж и там камня не окажется, нужно будет
возвращаться и искать, где свернуть с наезженной дороги. Валуна там, где ему надлежало быть,
конечно, не оказалось. Мирко был раздосадован тем, что потерял время. Белый покосился на
седока недоуменно, но послушно затрусил обратно, а Пори, видно, и вовсе решил, что хозяин
надумал-таки воротиться в Сааримяки, и радовался от души. У первого поворота, где не
встретился камень, Мирко спешился и пошел по краю зарослей. Жимолость, калина и ольха
тесно переплетались, и казалось, в этой живой стене если и был когда-нибудь ход, то ныне он
прочно зарос. Сквозь зе
...Поділитися у соцмережах
