Жанр: Фантастика
Чужестранец
... - Вот это Мирко из Мякищей, с севера, - продолжил он
поспешно. - Он коней на торг ведет, по дороге Антеро встретил. Вот у него все и узнаешь.
- Здравствуй, Хилка, - глухо и невесело начал Мирко. Горько было видеть это лицо -
дважды за три дня любимое, но не то. Но, увидев глаза девушки, горящие светом надежды, и
припомнив, что ведь в колодец она чуть не бросилась намедни, он превозмог себя. Сейчас
нужно помочь ей, хотя бы и потому, что она была так похожа на Рииту. - Вот, оказывается, ты
какова! - молвил он теплее: от принятого решения он почувствовал себя как-то сразу
старше. - Глупость все же Антеро сделал, что ушел.
Девушка вспыхнула от смущения, и бледные щеки впервые за несколько дней залил
румянец.
- Здравствуй, добрый молодец! - сказала она, и голос у нее был такой же, как у Рииты,
даже "добрый молодец" прозвучало так, будто он снова оказался во вчерашней ночи у
костра. - Как тебя величать прикажешь?
- Мирко Вилкович меня зовут. А ты попросту Мирко зови.
- Хорошо, - отвечала она, и после этих слов они словно вдвоем остались у калитки,
будто и не было рядом белобрысых брата и сестры Виипуненов, да и все прочее - деревня,
огороды, летняя жара - точно отступили на время. Она, слушая Мирко, говорила с далеким
ныне Антеро, а он снова пребывал в минувшей ночи, и не золотое солнце ходило над ним в
вышине, а искристые ночные светила.
- Скажи мне, ты и вправду Антеро видел?
- Правда видел.
- И какой он?
- Да, верно, такой же, как и ты. Умен да весел. Однако, видать, душа-то у него не на
месте. Знает, кого за спиной оставил.
- Не надо так. Он вернуться за мной обещал, с собой забрать.
- Так обещал, значит? А что ж ты на сруб колодезный поутру вскочила? То-то радостно
ему было бы возвратиться.
- Я и сама не знаю. Видение было, как он за болотом дальним в чужой деревне да с
чужой...
- С девкой чужой? Не могло быть того, он ведь к тому времени едва на болота вышел. Да
и не за сладкими утехами Антеро на север отправился.
- Знаю, только, неспокойно мне. Ведь как дед его, Тойво, помер, так все здесь ему
постыло, кроме чащобы да болота.
- А ты как же?
- Может, и я тоже. Вот и ушел. А чтобы на шее не висла, он и обещал.
- Не скажи. Не таков Антеро, чтобы до того изолгаться и людей невзлюбить. Ты,
смотрю, и впрямь его к сердцу приняла: то славишь, то лаешь.
- Скажешь тоже...
- Ты бусину его видывала? А теперь скажи, разве он там на красных девок за болотом
любовался? Или Дед Тойво тоже за невестами все болота обошел?
- Нет, нет. Когда он в свою бусину глядел, он другой делался, прямо как в иное место
попадал и оттуда с тобой говорил. Как будто он и здесь - и не здесь. И такой задумчивый
делался, и рассказывал все про дальние края - не только про тот, что в бусине приметил, а про
все, что у прохожих-проезжих наслушался.
- А тебе смотреть давал?
- Ага. С меня, дурехи, что взять? Кроме лугов, на которых холстины для беления
раскатаны, да ручья, куда девки за водой ходят, чтобы те холсты смачивать, больше ничего и не
разведала. А вот знак золотой - тот красивый был, светлый, словно солнышко.
- Так ты, выходит, видела там что? А мне он сказал, что никто, кроме деда, ничего
разглядеть не смог.
- Нет, я смогла. Только два раза, более не вышло. А потом он эту бусину потерял, как в
воду опущенный ходил. Зато, нет худа без добра, со мной больше говорить стал. А я так его
слушать люблю... Постой, Мирко? А как же вышло, что ты бусину-то видел? Ведь пропала
она? Или врал Антеро мне?
- Нет. Бусину он и правда утратил. Только она уж и не нужна ему стала: к тому времени
нашел он место, что в ней видел, да и дед Йорма, думается, тоже. А коли так, ушла и бусина.
Антеро случайно обронил, а я и нашел. Вот она - теперь веришь, что не басни баю?
- И верно, она. А я с самого первого слова тебе верю. Или я сказала, что нет? Коли так,
прости. Я сейчас сама себя не помню. А он знает, что бусина его заветная к тебе пришла?
- Знает. Мы с ним ночью повстречались, на островине посреди болота. Есть там остров с
двумя горбами.
- Помню, Антеро сказывал.
- Я там на ночлег остановился, а пока место для огня устраивал, возьми да на бусину и
наткнись. А потом на знак этот залюбовался. А там и мне бусина стала разные дива показывать:
воды великие, скалы, башни высокие, леса...
- А люди?
- Какие люди? А, нет, людей там не было, птицы одни. Старое это все было, будто
брошенное давным-давно.
- Вот как. Мне бы такое повидать! А потом что?
- А потом ночь спустилась, я уж и почивать наладился, а тут слышу: снизу кричит кто-то
- мол, пусти к костру обогреться. Я пустил, так и повстречались мы.
- А что говорили? Что он про меня сказал, про деревню нашу?
- Мало. Все больше про бусину да про то, как с дедом по болотам хаживал, про то, как от
малого человека ее получил. А я сижу, смотрю и глазам не верю: где Антеро шагнул, там не
человечий след, а кабаний! Ну, думаю, с лешим спознался, будь здоров, Мирко Вилкович: едва
в чужой лес вышел, на тебе с хозяином сам-друг ночку у огня побалагурить. А наутро я к нему
и подступился: если ты людского племени, зачем следы звериные оставляешь? А он
пригорюнился так, будто и впрямь я секрет его разгадал, и говорит, что, мол, да, нечистый я, а
сам смеется, и с ног срезы копыт кабаньих стаскивает: это, говорит, чтобы никто меня не настиг
и след потерял.
- Правда-правда! Были у него такие копыта - он мне показывал, точь-в-точь как у
вепря! Значит, не хотел, чтобы его догнали? Знал будто, что снарядят кого вдогон... А про
меня-то, про меня хоть словечком обмолвился?
- Нет, чего не было, того не было, зря говорить не стану. Но слепой бы не увидел, что
сидел он, как на муравейнике. И хотел сказать, да не мог. Потому что, как спросил я, не кинул
ли он кого в деревне, так тут он взор и потупил.
- А после?
- А потом мы поели да рассказали друг дружке, как кому дальше идти удобнее - ему в
Мякищи, мне до Хойры-реки.
- Хорошо расстались?
- Хорошо, по-доброму.
- А бусину что же, так легко он тебе оставил? Ведь не расставался с ней, в кармане вечно
носил, нет-нет, да и поглядит - как там его деревня.
- Оставил. Это он сам и рассудил, что бусина моя теперь, что мне туда идти надо, куда
она укажет. Я эту игрушку волшебную хотел было ему вернуть, а он не взял, руки за спину
спрятал, будто боялся, что жадность одолеет. А как расставаться поутру стали, так взял,
полюбовался напоследок и отдал, словно пуговицу медную.
- Значит, так тому и быть. Ему страны дальние, тебе бусина, а мне полотно белить - не
перебелить. Даже привет не велел передать? Знал же, что через Сааримяки пойдешь...
- Не горюй, вернется Антеро. Не житье ныне на севере, он то поймет. А коли полюбится
ему север, холмы наши, то все равно по родным краям тосковать станет - это ж надо камнем
замшелым стать, чтобы такую красоту не помнить! Вот и надобна станет ему родная душа - он
тебя и заберет к себе.
- Может, и так. Ему больше болота по сердцу были и еще озеро колдунье. Есть у вас там
болота? И почему не житье?
- Почему не житье, это ты у стариков спрашивай, они лучше понимают - видели
больше. Не про то разговор. Болота есть, конечно, только какие это болота? Так, болотины.
Такого, как здесь, нет. Да и нигде, полагаю, нет более. А озеро колдунье - это не то ли, где
баня стоит?
- То самое. Его хоть и считают нечистым, а всяк туда хаживал - любопытно. И красиво
там, особенно когда листва палая на воду ложится...
- И ты, верно, туда ходила? И не забоялась?
- Ходила, а что ж, хуже других девок разве? А скажи, что Антеро еще тебе про себя
поведал?
Мирко пересказал ей весь их разговор, слово за словом, благо помнил все хорошо, а она
слушала, и глаза ее теплели, наполняясь нежным внутренним светом. Это
были дивные, прекрасные очи - но видели они не его, Мирко, а свою далекую мечту.
Время меж тем не стояло, пора было сказать Хилке, что ей предстоит еще услышать от
сельчан, какую лишнюю ношу это на нее взвалит, как придется мучительно одиноко - как
всякому, знающему правду, которая никому не надобна, и что ни у кого не найдет она приюта
душе, кроме как у родни Антеро, да и то еще как сказать.
- Теперь вот что, - перешел наконец к самому неприятному Мирко. - Ты ведь
помнишь, как люди в селе на Антеро смотрели, да и на всех Суолайненов? Как на чудаков, да?
Это мне Ахти сказал, а он, я понял, Антеро другом был, так ли?
- Так, - кивнула Хилка, сразу поняв, что волшебство слышать и видеть любимого
закончилось, и предстоит долгое и ненастное ожидание под колючими взглядами в спину.
- А то, что тебя с колодца сняли, Антеро доброй славы не добавило. Это тоже не вода,
сквозь пальцы не пропустишь. Так ли?
- Так, - покорно согласилась она.
- А зачем Ахти по следу услали, это тебе понятно?
- Спрашиваешь еще? - вздохнула Хилка. - Только что поделаешь теперь-то? Мне мать
да тетки и без того шагу сделать не дают - все им попрекают, и ты тоже совестить удумал?
Хорошо, тетка Крета слова не сказала, а то хоть снова в колодец - оттуда уж никто не
достанет.
- Да, тебе-то уж вовсе неважно станет, раз можно между родами вот так запросто смерть
положить, - спокойно и как-то устало осадил ее Мирко.
Ему все это уже было хорошо знакомо, от этого он и уходил из дому, но длинная рука с
кромешного севера тянулась и тянулась на юг, не встречая никого, кто бы подсунул ей горячую
кипящую головню, чтобы змеей укусила. А ведь он тоже мог бы, пользуясь полученным от
дяди умением, вбить неразумным сверстникам в голову, как следует жить по правде, или
податься в разбойники и по-своему наводить кругом справедливость, а мог и в Снежное Поле
уйти да замерзнуть - никто бы и не нашел, да и не мучился б. Ну кто заставлял их чуть что,
сразу звать в помощь то, что и так не замедлит явиться: холод да смерть?
- А что с Суолайненами станется? А ну как Ахти опять прикажут: без крови, что у
Антеро взял, не возвращайся? Любо тебе такое?
- Любо, не любо, - отмахнулась досадливо Хилка, и в голосе ее снова угадались
близкие слезы. - Что ж ты, разумник, делать прикажешь?
- Приказать не могу, а думаю так: как лен уберут да пока холода еще не настанут и
дожди не польются, собирай короб да иди за Ахти следом. Коли любишь - найдешь, а уж он
тебя не прогонит. Одна только не ходи. Ахти вон тебя проводит и назад вернется.
- Эк ты легко решил, - усмехнулась Хилка, но задумалась. - А и пойду, пожалуй, -
вдруг резко сказала она. - Ахти, ты и вправду проводишь?
На Ахти было жалко смотреть, но этот парень, с виду увалень, вряд ли бы дался
северному мареву.
- Провожу, - сказал он прямо, хотя и без радости.
- Только прежде так сделать надо, чтобы никто не понял, куда ты идешь, в какую
сторону и зачем.
- Это как же сделать? Неужто думаешь, что в Сааримяки одни олухи живут, что не
догадаются? Вмиг разберутся да под белы руки назад вернут.
- А чтобы не вернули, придется нам всем неправду сказать, кроме Суолайненов разве.
- Вот так беда, - нарочито беспечно сказала Хилка. - Как человека колдуном
нечистым оговаривать за одну бусину - это можно. А от них заветное спрятать - это уж и
худо?
- Кабы только в том худо было, так это еще не худо, - отвечал мякша. - Хуже всего то,
что человека, как заживо, похоронить надо будет.
- В чем суть-то, не томи! - вступила вдруг молчавшая до сих пор Тиина. - Кого
хоронить?
- Нынче вечером, как станут Ахти пытать, почему он воротился так скоро, я скажу всем,
будто видел, как Антеро в болоте сгинул, а как понял, что не выбраться ему, выбросил он вот ее
на сухое место, да прямо к моим ногам она и выкатилась. - И Мирко опять вынул бусину,
подержал на ладони, давая понять, кто будет на сходе главным ответчиком. - Вам двоим, -
кивнул он на девушек, - только одно делать следует: молчать да плакать. Ахти все, как было,
расскажет - как он меня у болота повстречал. А про все то, чего не было, я говорить стану.
Все замолчали, обдумывая услышанное. Мирко, никогда прежде не бывший заводилой, с
удивлением прислушивался сам к себе, но не мог понять, по правде он поступает или против.
Не было рядом ни дяди Неупокоя, ни кудесника, ни Рииты, и оставалось пробираться на ощупь
по такому дремучему лесу, где не светили ни солнце, ни золотой знак.
- Нельзя так, - молвила наконец Тиина. - Нельзя, Хилка. А ну как беду накличем? Ты
себе места потом не найдешь, да и все мы.
- А что лучше-то? Правду сказать, чтобы твоего Ахти каждый встречный щенком
называл, а меня пуще глаза стерегли, как корову блудливую? Большая радость! А Йорме с
Кюлликки много ли слаще? Нет, Тиина, не буду я против Мирко Вилковича на сходе говорить.
- И я не буду, - твердо сказал Ахти. - Одно только скажу: нельзя нам будет этой
осенью уйти - заподозрят подвох да нагонят и словят, как зайцев. Один год повременить надо.
И я заодно с тобой, Хилка, уйду - нельзя мне будет вернуться: не примут меня, да и я уж не
тот буду.
Мирко понял, что парень говорит верно, что так и надо делать: год минет, а там и
позарастет все быльем, и Антеро забудется, Ахти же все рядом будет. А не зарастет, так все
одно Хилка сложа руки сидеть не станет, уж лучше из семьи выйдет, чем в колодец. Только что
сейчас она скажет? А Тиина?
- Устала я, - молвила вдруг Хилка. Румянец на ее щеках опять ушел, черты
заострились, и прежняя бледность и изнеможение взяли свое. - Ахти верно говорит, я чую.
Только кто мне сил даст зиму пережить, когда дальше ручья носа не высунешь, а с полуночи
оборотни приходят? Когда одна, как ива сломанная? А?
- Год? - грустно улыбнулся Мирко, которому вновь в этот момент в Хилке причудилась
Риита. - А что бы ты сказала, коли надо было тебе идти незнамо куда, искать незнамо что, а на
том, найдешь ли, все надежды держатся? Мне вот, может, целую жизнь ждать суждено и не
дождаться. Прости, коли что не так сказал, да мне, по всему выходит, виднее...
- Не винись, - отвечала Хилка. - Мне легче не станет, а себя растравишь. Все сделаю,
как ты сказал. Вот зиму бы только... - Тут она побледнела пуще, чем была, - хотя куда уж
пуще, и пошатнулась.
Тиина кинулась к ней, неожиданно ловко и крепко подхватила подругу, не дав той упасть,
обняла, зашептала что-то утешительное и повела девушку вдоль изгороди, к ее дому. Через пять
шагов она обернулась, посмотрела на парней выразительно - ступайте, мол, - и опять
обратилась к Хилке, которую дурнота, видать, не отпустила еще - она еле переступала.
- Пошли, Ахти, воды принесем, - хмуро сказал Мирко. - Вот все и уладили, да только
опять не ладно все, не так...
Несмотря на то, что холм Сааримяки был гранитной твердыней, ходить за каждым ведром
к озеру не требовалось. Самый упорный труженик - вода - пробила себе ходы и в каменном
теле, и колодцы по склону стояли часто. Ближайший был как раз там, где собиралась топиться
Хилка. Туда парни, понятное дело, не пошли. Они направились к другому, пусть не самому
близкому, зато был он около двора Суолайненов. Предстоял еще один трудный разговор, и
Мирко даже как-то заранее сгорбился, хотя пустое деревянное ведерко вовсе не было тяжелым.
"Хоть бы их дома не случилось, - подумал он. - Сейчас вот поработаем чуток, а перед
вечером и зайдем, глядишь, за работой и развеется". Что именно должно было развеяться,
Мирко не понимал. Он хотел только побыстрее покинуть Сааримяки, хоть на коне, хоть пешим,
хоть в самый дремучий лес, но уйти.
Им повезло: Суолайнены как ушли с зарей на поле, так и не возвращались - полдневали
там же, где и работали. Мирко с Ахти тоже принялись трудиться. Хотя занимать гостя
домашней работой и не к лицу хозяевам, но Мирко и слушать ничего не захотел, сразу дав
понять, что сидеть сложа руки не намерен. Скоро Ахти убедился, что Мирко не только из лука
метко бьет, но и дрова колет, как щепу, и огород для него - дело привычное. Одним словом,
трудились оба на славу.
Тяжесть, морока душевная схлынули, да не заменились ничем: Рииты не было рядом, а
посему земля была пуста, несмотря на наличие на ней лесов, болот, Сааримяки и самого Мирко.
Душа его еще не привыкла к таким поворотам судьбы, и потому наступило какое-то
бесчувствие, словно он спал долго и без снов, а после очнулся в абсолютной темноте, и не мог
понять, какое вокруг время и где право и лево. Хотя он не смыкал глаз, почитай, третьи сутки
- и какие сутки! - спать не хотелось совсем. Внутри словно мельничное колесо закрутили и
все торопили - быстрее, быстрее. Что быстрее? Куда?
Меж тем день стал плавно переходить в вечер, работы в поле заканчивались, и пора было
идти опять к Суолайненам.
Дом у родителей Антеро был попроще, чем у Виипуненов: не было каменного основания,
не было горницы, да и сама изба была поменьше, зато резьба ее украшала такая, что глаза
разбегались: охватить, осознать целиком весь узор было невозможно. Каждая мелкая деталь его
была сама по себе превосходна, одно неуловимо переходило в другое, другое в третье, все это
как-то объединялось, сплеталось, вновь разделялось, и вот уже терялось то место, откуда начал,
и хотелось начать заново, думая: вот уж теперь поймаю! Ан нет - на третьем шаге все опять
рушилось и зачиналось наново.
"Какой это затейник такое изобразил? - подумалось мякше. - Не иначе как дед Тойво".
Хозяева уже вернулись - возле бродили пестрые куры, а в хлеву блеяли овцы. По двору
еще разгуливал большой пес - рыжая кудлатая дворняга с огромной лобастой головой и
черной пастью, полной острых белых зубов. От собаки их отделяла - смешно сказать -
низенькая слега. Памятуя, что хорошая собака - а в Мя-кищах, по крайней мере, плохих не
держали - никогда не пойдет без дозволения хозяина за установленные им охраняемые
пределы, подойти к калитке Мирко не опасался. Пес, к его удивлению, не залаял, а стоял
напротив, шагах в десяти, помахивая хвостом и посматривая на мякшу хитрыми блестящими
глазами: не поймешь, то ли приласкаться хочет, то ли - в горло клыками.
- Входи, не бойся, - деловито сказал Ахти. - Это Кууси, он не тронет.
- Тебя, может, и не тронет, - усомнился Мирко, - а вот со мной мешкать не будет.
Иди, зови Йорму Тойвовича да не забудь упредить, с чем пожаловали.
Ахти ступил на двор, и хотя рыжий Кууси действительно признал его, парень держался
все ж весьма аккуратно, а на протянутый на ладони хлеб Кууси даже ухом не повел - видать,
хорошую трепку получил некогда за подобное чревоугодие.
Ахти заглянул в избу, но там никого не было, тогда он пошел за дом. Через некоторое
время хиитола появился снова, а рядом с ним был крепкий широкоплечий мужчина в шапочке,
скрывавшей лысину, лицом - совершенный полешук: нос с горбинкой, усищи длинные, аж
свисают на концах, лоб высокий, виски вдавленные, а глаза - как у ребенка. По виду его никак
нельзя было сказать, что три дня назад из дома ушел единственный сын. На левой руке у
Йормы был обруч, плетеный из бисера, почти такой, как на руке у Рииты, но, приглядевшись,
Мирко понял, что рисунок все же иной. Видно, сейчас Йорма работал топором - к штанам
пристали мелкие щепочки и другой деревянный сор. Рубаху он не надел - так и вышел голый
по пояс. Значит, все же спешил узнать про Антеро. В который раз за сегодняшний день Мирко
знакомился.
- Здравствуй, Йорма Тойвович! Густой тебе стружки! - Здравствуй-здравствуй, Мирко
Вилкович! - ухмыльнулся приветственно Йорма. - Кууси, гость! - скомандовал он псу, тот
мигом понял, подошел чинно, помахивая хвостом, к Мирко, взял осторожно зубами за рукав и
повел во двор. Подведя его к хозяину, Кууси уселся слева, ожидая всегдашней похвалы.
- Справный пес! - похвалил мякша собаку.
- Умен, умен, - согласился Йорма, поглаживая собаку, - но и хитер, как лиса. Ладно,
гуляй. - Пес отошел и улегся прямо в пыль, с любопытством глядя на суетливых квохчущих
куриц. - Что ж, Мирко, знаю, с чем пожаловал. Пойдем, на завалинку присядем, да и
расскажешь, что там Антеро да как.
- Да рассказывать-то особо нечего, - растерялся немного мякша от такого легкого и
безмятежного приема. - Встретились мы с ним пару дней назад, на болотной островине. - И
Мирко в третий раз - как раньше для Ахти и Хилки, пересказал события позапрошлой ночи.
Подробно описал все, связанное с голубой бусиной, не приминув показать ее отцу Антеро.
Неслышно подошла и стала рядом, слушая, невысокая, но статная и красивая еще женщина в
рогатой кике и глухой черной поневе. Лицом жена Йормы - Кюлликки - была чистая
хиитола, а одевалась, как женщины из полешуков. Глаза только у нее были не холодные, как у
хиитола, а живые, добрые. Мирко прервал было речь - поприветствовать ее, но она поднесла
палец к губам - тихо, мол, потом!
- Ну, сдается мне, это добрый знак, что Антеро тебя в пути повстречал да на сокровище
свое напоследок полюбовался, должно оно ему сил да смысла прибавить, -
раз-думчивомолвил Йорма. - А знак тот, - он опять ухмыльнулся в окладистую бороду, -
это верно. По осени как-то, лет пять назад, взбрело ему в голову знак тот на гранитной стене
высечь. Мой отец тогда еще жив был, говорил, пусть, мол, будет чему противостоять тому
камню поганому - мимо него ведь шли, коли с севера?
Йорма помолчал, потом, видя недоумение Мирко по поводу такого своего спокойного
поведения, пояснил:
- Ты небось дивишься, парень, что это я за голову не хватаюсь, не выспрашиваю всего,
не вою в голос, как собака, у которой кутят отняли да потопили? А вот почему. Посуди сам,
хоть ты и молод, да и тебе, Ахти, послушать не грех. Вот мне пятьдесят пять весен ныне
минуло. Что я сделать успел? Отца, Тойво, ни разу не прогневил, спокойно, легко старик
отошел - раз; с женой тридцать зим прожили, ни разу того не было, чтобы повздорили - два.
Так, Кюлликки, дочь Ристо?
Она в ответ по-девичьи бойко посмотрела на мужа и молвила уверенно:
- Правда, Йорма. Ты веди речь дальше, не останавливайся. Я после тебя скажу, если надо
будет.
- Вот, - продолжал рассуждать Йорма, и борода его победно топорщилась, будто сама
по себе была разумной и гордилась правотой своего владельца. - Братьев у меня двое, сестер
трое - со всеми в мире живу, на одно поле всем родом выходим, все по чести. Детей боги дали
четверых - первые трое все девки. Однако всех замуж отдал за добрых людей. А напоследок и
сын родился. Плохо ли? Ты скажешь, что ж хорошего, раз сын из дома незнамо куда ушел, да
только из-за того, что в игрушке глупой ему что-то там привиделось? Привиделось, нет ли, о
том я судить не могу: сам, честно скажу, ничего не видел, кроме знака этого одного. Зато
Тойво, отец мой, видел, Хилка видела - нешто все трое врать сговорились? Ну, ушел. Эка
невидаль, и раньше такое было, и впредь будет. Молодому, ему всего хочется, он думает, ему
по силам небо к земле притянуть, башню до звезд выстроить, и не понимает, что если сам Укко,
хозяин небесный, за такое возьмется, и то не преуспеет. Потом все на круги своя вернется, а
сейчас что горевать? Антеро - парень с головой, такой не пропадет. Кто в сердце топей с
дедом Тойво да с дедом Арво бывал, того ни чаща четская, ни холодный север не съедят...
"Оно как же", - думал в ответ Мирко. Ему сразу припомнилось, как хотел было Антеро
уйти в ночь от него, Мирко, да понял, что не сможет, - а попадись кто посильнее? И еще
припомнились три стрелы из леса, примчавшиеся неведомо откуда. Хорошо, что предназначены
они были оборотневой свите, а ну как случилось бы наоборот? Да, за эти дни дорога прибавила
Мирко столько мудрости, сколько не могли дать, как бы ни старались, ни дядя, ни кудесник.
- А коли съедят? - спросил Мирко. - Я ведь про то говорил, да и Антеро знал: неладно
в Мякищах ныне живут, смутно.
- А где оно ладно? - Йорма хитро сощурил левый глаз. - Здесь, что ли? Где нас за
чудиков каждый не в глаза, так за глаза почитает? Знаешь небось. А все из-за чего - смешно
сказать! За то, что болота уважаем, ходить там не боимся! Прежде такого не было, это ныне все
за серебром потянулись: берут от земли, сколь могут, лес валят почем зря. Севера опасаются, а
на все другие стороны так развернулись, только держи. И все на торг да купцам заезжим. А то,
что Сааримяки всегда лесом да болотом жили, то и позабыли... Да не об этом я. Антеро все
одно дома бы не усидел - в тоске бы утонул. Ты вот сам зачем на юг подался? Кому хошь
можешь сочинять, будто коней продавать поехал. Что тебе в Мякищах с тамошнего серебра?
Гривны ковать? А далее что? Девкам дарить? Гривны купцы и без тебя привезут, а девкам не
только это надобно - не маленький, знаешь. А потому пошел, что испытать себя задумал,
место свое найти. Вот и Антеро туда ж. В нашем роду чудики всегда были, выходит, и Антро не
выродок, а самый что ни на есть наследник.
Говорил Йорма сейчас так, как и дядя Неупокой, хотя и другими словами, и к Мирко от
его речей вернулся душевный покой. Он ждал трудного разговора, недоверчивых взглядов,
стенаний матери, а вышло так, что не ему пришлось утешать несчастных родителей непутевого
чада, а наоборот, его, одинокого, уставшего путника ждала здесь нежданная поддержка. Ахти
так и замер слушая: слова Йормы Суолайнена были ему сейчас медом после принятого всерьез
решения через год уйти вместе с Хилкой - может, и не за Антеро вовсе. А для Мирко эти два
разговора, с Хилкой и Йорма, были самым трудным порогом. Сходки он не боялся: решение,
принятое большаками, не могло ничем ему угрожать. Что до Суолайненов, им теперь бояться
тоже было нечего: если на счет благополучного путешествия Антеро у мякши были большие
сомнения, то старшего Суолайнена ни Моровая Дева не покорит, ни злой Хийси. Здесь можно
было бы и закончить беседу, но Мирко должен был, коли взялся, распутать все до последнего
узелка, чтобы уйти из деревни с легким сердцем, не оставив по себе дурной памяти.
- А как же сказывают, - тут Мирко пристально посмотрел на Ахти, - будто Антеро из
дома втихую ушел, не простившись?
- Брешут! - засмеялся громко бородатый Йорма. - Кто тебе такое наплел, а?
- Да, случились тут, - уклончиво отвечал Мирко. Ахти только плечами пожал: дескать,
мне то же сказали, за что купил, за то продаю.
- Брешут, - отсмеявшись, повторил Йорма. - Он еще весной и нас
...Поділитися у соцмережах
