Жанр: Фантастика
Чужестранец
...охожему на
вросшего по плечи в землю великана. Выглянув из-за его окаменевшего плеча, Мирко увидел
ту самую заводь, где причалил позавчера лодку. За каменной грядой неслась Смолинка, а в
затоне только мелкие редкие волны тревожили водную гладь. Мякша спрыгнул с невысокого
обрыва в рыхлый чистый песок. Прямо за его спиной - и как он вчера этого не приметил! - в
красной скале чернел прямоугольный проем. Каменная балка, поддерживающая свод, точно
притолока, была покрыта незнакомыми буквами, и в то же время знакомыми Мирко: именно
они были вышиты на повязке дяди Неупокоя, золотом по синеве. Знаки на камне отличались по
форме: те были мягкие, округлые, небесные, эти - твердые, рубленые, земные. Не всякий,
даже увидев их рядом, нашел бы сходство. Но для Мирко надпись на повязке у дяди была столь
знакомой, что никаких сомнений не оставалось: буквы - те же. Мирко вспомнил рассказ деда
Рейо о том, как получил дядя эти письмена, вспомнил речи колдуна про арголидскую веру,
вспомнил твердость характера дяди. Овеянные древней тайной, непонятные слова проступали
сквозь предрассветный туман, как сквозь завесу времени. Загадочная, манящая темнота
подземного хода притягивала Мирко, и он, не будучи в силах противиться ее зову, шагнул в
проем.
В подземелье было прохладно и сухо. Пол и стены были гладки, словно тщательно
подогнанные и хорошо вытесанные доски пола в мякшинской избе. Ни капли сырости не
проникало сюда снаружи. Как уж удалось это строителям прошлого, Мирко и не пытался
догадаться. Мякши не строили из камня. Не делали этого ни полешуки, ни полянины. Только
хиитола поднимали избы на каменный подпол, но тем все и ограничивалось. Впереди была
темнота, но Мирко не боялся. Он уверенно шел ночью по лесному бурелому, а уж на ровном
полу только пьяный мог не устоять.
Мирко оглянулся назад, посмотреть, как это виден берег из подземного хода. И обмер:
позади ничего не было! Проем исчез. Он очутился в полной темноте.
Для порядка он протер глаза, закрыл и открыл их, помотал головой, ущипнул себя больно
- ничего не помогало. Выход исчез без следа. Рука Мирко потянулась к карману за кресалом,
но тут же и остановилась. Зажигать-то было нечего! Еще не понимая, в каком затруднительном
положении он очутился, Мирко сделал несколько неуверенных шагов назад, туда, где только
что был вход в подземелье, но вдруг что-то заставило его остановиться. Мирко не понимал что,
но что-то было впереди него, некий рубеж, который нельзя было перейти просто так.
Предчувствие, подобное этому, испытал он, когда мальчиком еще забрел в поисках отбившейся
от стада овцы в ложбину между холмами. По дну ее, в зарослях боярышника, журчал по гальке
ручеек. Ложбинка уходила вправо, заворачивая за холм. Помешкав немного, Мирко решил идти
вниз по течению ручейка, повернул вправо и тут же увидел пропажу. Овца стояла в ручье и
пила воду, до нее было всего каких-то двадцать саженей. Мирко стал осторожно подбираться к
беглянке, чтобы не спугнуть ее резким движением. Овца же тем временем принялась
пощипывать травку. Трава в том месте действительно выглядела на редкость сочной, зеленой и
красивой. На полпути между мальчиком и животным ручей, словно сквозь ворота, пробегал
между двух каменных столбов. Конечно, это были никакие не столбы, а просто два высоких,
продолговатых и довольно неровных валуна, но и за невысокие столбы их тоже можно было
принять. Дойдя до одного из них, Мирко спрятался, моля праотца-щура, чтобы непослушная
овца не ушла еще куда-нибудь. Выждав немного и решив, что пора уже выйти из своего
укрытия, он вдруг услышал звуки музыки: кто-то там, внизу, у ручья, заиграл на пастушеской
дудочке, да так умело и красиво, что заслушаешься. Но, послушав немного, мальчик понял, что
песня вовсе ему незнакома, да и вообще она не мякшинская. И лады, и переходы, и сам строй
мелодии - все было иным, незнакомым и оттого одновременно заманчивым и пугающим.
Мирко знал всех пастухов в Холминках и по всей округе - никто из них не пас здесь свои
стада, и не умели они играть таких песен. Однако звуки усиливались и явно приближались, и
Мирко, желая остаться незамеченным и увидеть сначала того, кто же это такой ходит здесь с
дудочкой, опять отступил за камень.
И вот из высоких тростниковых зарослей на залитую солнцем лужайку вышла девочка,
такая же, как и Мирко, - лет двенадцати-тринадцати. Мякша аж рот открыл от удивления.
Всех девчонок и мальчишек в Холминках и на десять верст окрест он мог не то что перечислить
поименно, но и сказать, кто у кого родители и кто когда последний раз расшиб коленку или
выиграл бег наперегонки. Эту девочку он видел впервые.
Начать следовало с того, что одета она была очень странно: на ней была рубаха, только
очень непонятная: рукава короткие, едва до середины плеча, пояс собран и заужен, а ворот
глубоко вырезан. Подол же рубахи не доставал девочке и до колен. Легкий плащ, заколотый
серебряной фибулой, обвивал ее шею и плечи и ниспадал за спину. Шею украшала серебряная
гривна, собранная из многих пластинок, украшенных чеканным узором из цветков и листьев.
Удивительно было и то, что по вороту ее зеленой, как трава, рубашки шла тонкая золотая
вышивка: по рукавам она была сделана широкой каймой, со всякими сказочными цветами, те
же узоры украшали и подол. Загорелые ноги девочки, стройные и легкие, были босы. Копна
густых длинных и мелко вьющихся волос светлым золотом сбегала на плечи и голубой плащ.
Лицо ее, простое и в то же время удивительно прекрасное, светилось тихой радостью. Так
неожиданно свежим и чарующим предстает вдруг скромный полевой цветок, озаренный
ласковым солнечным светом. Мирко засмотрелся на нее и думать забыл о потерявшейся овце.
Меж тем незнакомка вышла на середину лужайки, продолжая играть. Дудочка ее, правда,
была немного странная - длинная, с отверстиями, которые девочка проворно и ловко
поочередно закрывала тоненькими белыми пальчиками. Сначала она играла радостную
песенку, под которую славно шагать полевой дорожкой, слушать жаворонка или кузнецов.
Потом полилась грустная, щемящая мелодия, будто уходило что-то безвозвратно, как ясный
день, как лето, как детство, уплывая небесным облачком, оставаясь только в воспоминаниях.
Закончив эту песню улетающей ввысь нотой, девочка заиграла плясовую, да такую быструю и
зажигательную, что ноги сами шли в пляс. Девочка, видно, и сама не устояла, уступив
собственной музыке: положила дудку на камень и закружилась в незнакомом Мирко танце,
сочетавшем плавные переходы, подскоки и красивые движения рук. Что самое чудесное,
музыка не смолкла, когда девочка отложила дудку, а продолжала звучать, доносясь откуда-то
отовсюду.
Мирко так и подмывало выскочить из-за камня да пуститься в пляс там, на лужайке. Он
знал, что вряд ли сможет повторить те же движения, и не потому, что был неуклюж и не умел
танцевать, просто в Холминках плясали по-другому. Но мальчик не трогался с места. Что-то
мешало ему - то ли стеснение и боязнь неловкости, то ли что-то не свое, чужое в этой музыке
и в этой девочке. Словно кто-то скомандовал ему: "Нельзя!" - и он стоял, схоронясь за
камнем, как волчонок, которого не выпускают до времени из логова в цветной и манящий мир.
А девочка, видимо уставши, остановилась, запрокинула голову, посмотрела на золотое круглое
солнце и улыбнулась ему, подняв кверху тонкие руки. Потом она подбежала к камню,
нагнулась взять дудочку и замерла, словно почувствовала, что кто-то подсматривает за ней. Она
мгновенно обернулась, и глаза ее встретились с глазами Мирко - а он уже и не думал
прятаться, все равно было поздно. Несколько мгновений смотрели они друг на друга, а потом
девочка вдруг засмеялась, выпрямилась и помахала мякше рукой. Потом подошла к овце,
которая, не обращая на плясунью никакого внимания, улеглась на пышную траву. Девочка
присела рядом, погладила кудрявое мягкое белое руно и сказала животному что-то на ухо. В
безмятежных и бездумных глазах овцы мелькнуло какое-то подобие понимания. Она поднялась
на передние копыта, потом выпрямила задние ноги и, мелко переступая, пошла туда, где стоял
Мирко. Девочка же снова засмеялась, опять помахала рукой - то ли овце, то ли Мирко - и
пошла обратно, по направлению к тростникам, откуда и появилась. Уже у самых зарослей она
обернулась еще раз, подняла руку, заслоняясь от солнца, и крикнула что-то на непонятном
языке. Мирко разобрал только отдельные звуки, потому что налетевший внезапно порыв ветра
отнес в сторону звук ее голоса. Мирко, не отрывая взгляда от тоненькой фигурки в зеленом и
голубом, - платье почти сливалось со стеной тростника, надеясь, что девочка еще видит его,
приложил ладони к уху, показывая тем самым, что не расслышал. Тогда она, переждав ветер,
сложила ладони полумесяцем и поднесла ко рту, чтобы звук был громче: "Дален Гоир!" -
донеслось на этот раз четко до Мирко. Она словно хотела пояснить этим что-то. Девочка в
последний раз махнула ему рукой и скрылась.
Долго еще стоял он, открыв рот, не замечая даже, как овца, на поиски которой было
затрачено столько сил и времени, подошла и стала рядом, ожидая, пока ее поведут обратно.
Девочка исчезла, смолкла музыка, даже яркая зелень травы как будто побледнела, даже воздух
стал менее прозрачен, но ощущение праздника лета не покидало его. Он даже прошел все-таки
меж двух камней-ворот и вышел на лужайку. Ничего не было на ней особенного: трава,
васильки, колокольчики и одуванчики. Все, что казалось изумрудным и разноцветным,
оказалось серо-зеленым и выгоревшим на солнце. И только на песке, около камня, где
положила девочка дудку, остался маленький след босой ноги, доказывающий, что все виденное
не было сном.
Мирко ничего не оставалось делать, как ухватить овцу покрепче за шерсть и вести ее
сначала рядом, что было неудобно, а потом гнать домой, непрестанно думая о происшедшем.
Не раз после - и летом, и осенью, и зимой даже - приходил он на это место, стоял за
камнем, ожидая, не появится ли еще солнечная плясунья, но никогда больше этого не
повторилось. Мирко сначала очень сокрушался, а потом все забылось как-то, стерлось,
отступило, и вот теперь воскресло снова внезапным ощущением.
На всякий случай он вытянул вперед руку - ничего. Потом развел руки в стороны - они
уперлись в ровные стены коридора. Подозревая, что впереди обрыв, он лег на пол и пошарил
впереди рукой - ничего: гладкий гранитный пол без малейшей трещинки. Он даже прополз
немного вперед, но и намека на то, что впереди зияет провал, не было: ни сквозняка, никакой
другой перемены в воздухе. Однако опять, как и тогда, кто-то невидимый и авторитетный
остановил его: "Нельзя! Рано! Не время! Постой!" И Мирко понял, что он действительно
должен повременить, отступить, хотя другая половина существа его стремилась вперед:
"Шагни, посмей, и получишь то, что тебе нужно!" Мышцы его напряглись, дрожь нетерпения
пробежала по телу, и он уже совсем было решился сделать этот шаг, но вдруг понял, что идет
по подземному ходу совсем в другую сторону. Досада и сожаление грызли его, но он не
повернул.
Как и говорил Реклознатец, лаз медленно и полого, но неуклонно поднимался.
По-прежнему сух был недвижный воздух, по-прежнему ни выбоины, ни шероховатости не
было на отшлифованном полу. Вскоре впереди забрезжил серый свет - выход был близко.
"Как же так получилось, что обратный путь исчез?" - думал Мирко. Страха он не испытывал
- было сладкое волнующее чувство предвкушения неизвестного, но он одолел его, и еще
некоторого удивления и растерянности. Свет приближался быстро, и вот Мирко уже встал на
краю действительно обрыва. Был это, конечно, не обрыв, а тот самый колодец, куда заглядывал
Мирко, набирая воды, накануне поутру. Заметно посветлевшее небо светилось в квадратном
отверстии на неизвестной высоте, и крупные белые звезды сияли на небе этого утра сквозь
темноту колодца. Никакого хода дальше не было. Мирко догадался, что где-то по ходу
коридора он пропустил ответвление, ведущее как раз в подпол избы на срединной поляне
острова.
Он еще раз взглянул на звезды, еще раз - считая с детства - поразившись странностям
этого мира: чтобы увидеть ночные светила днем, надобно было лезть под землю. Вдруг он
увидел, как кружась медленно в непонятном танце, сверху падает что-то легкое и маленькое.
Он вытянул руку и схватил едва заметную тень. В руке зашелестел сухо тонкий лист. Это
был лист дуба, и, как удалось заметить Мирко, уж не зеленый, как летом, и не золотистый, как
по весне, а истонченный, отживший, медный и ломкий.
Близкая осень вновь напоминала о себе - здесь, в середине зарева-месяца. И как только
получилось, что этот единственный, наверно, на всем острове осенний к лист упал именно
сейчас, именно в этот колодец и именно в подставленную ладонь Мирко? Да, пора было
уходить. Скоро и стаи птичьи, окрепнув и набравшись сытости, потянутся с севера, пролетая
высоко над головой и зовя за собой, словно подгоняя: отстал, отстал!
- Это сейчас он один, а по рюеню да листопаду-месяцу столько повалит, что вся вода
внизу от листьев желтой будет! - послышался чей-то влажный глубокий женский голос.
Мирко чуть не свалился в колодец.
- Кто здесь? - крикнул он.
Тишина была ему ответом. Он взглянул вниз, в темную глубину. Маслянистым и черным
колыхалась там вода, едва слышно плеская о стены. Он взглянул вверх, но и там по-прежнему
лишь звезды смотрели с утреннего неба.
"Может, это сама река сказала? - подумал Мирко. - Реклознатец говорил ведь с ней.
Только что это она ни с того ни с сего по-мякшински?"
Повременив еще, он ничего не дождался и отпустил лист вниз, в колодец.
- Пусть вода твоя всегда светлой будет! - пожелал он реке, обратившись вниз, и,
держась левой стороны, где, по его разумению, быстрее всего мог случиться боковой проход,
пошел назад.
И точно, не сделал он и двух десятков шагов, как рука его ушла в пустоту. Он повернул,
коридор опять стал подниматься и вскоре кончился деревянной дверью, которая не была
заперта. Толкнув ее, Мирко оказался там, где и рассчитывал с самого начала. Тихо поднялся он
по всходу и приподнял крышку. Колдун спал на лавке на боку, отвернувшись к стене. Черный
кот, лежавший у него в ногах, поднял черную морду, вытаращил зеленые зенки и, узнав Мирко,
спрыгнул на пол и подбежал к мякше. Мирко сколь возможно бесшумно выбрался из подпола,
приласкал кота и так же осторожно прокрался к двери. Было еще очень рано, а он хотел
осмотреть вторую, западную половину острова, пока Реклознатец спит.
Но на западной половине никаких чудес не случилось - или Мирко просто был уже сыт
чудесами и глаз отказывался их заметить? К слову, эта половина поросла больше лиственными
деревьями, и Мирко, хотя и был мякшей, все же не обладал умением Реклознатца убедить
растения дать ему дорогу, и прогулка его несколько затянулась. Когда Мирко возвратился
наконец к избе, колдун был уже на ногах.
- А я-то думаю, куда это ты подевался? - приветствовал его старик. - Сейчас
завтракать сядем, - продолжил он так, будто и не было долгого вчерашнего дня.
- Дядя Реклознатец, а кто из колодца со мной говорил? - брякнул немного
запыхавшийся Мирко вместо того, чтобы поблагодарить хозяина
- Вот оно что, подземным ходом прошел? - догадался старик. - И еще рядился вчера,
что это ему такое почтение. Да другого такого охотника до чудес еще поискать надо. Ну а кто
охотник, тому и зверь. И как, пустил тебя ход обратно?
- Нет, дядя Реклознатец, не пустил. А ты почем знаешь?
- Мне ли не знать, - усмехнулся старик. - Почему так, сказать не могу, а вот что за
этим следует, растолкую: значит это, нет тебе назад дороги. Выбрал ты свою стежку, и с нее
теперь не сойти. Никак.
- Как же это получается, дядя Реклознатец? - изумился мякша. - Выходит, я с этого
утра сам себе не хозяин? Теперь только тропкой следовать? Ну а ежели оступлюсь?
- Это запросто, - согласился старик. - И утонешь, как в трясине, - добавил он тут же,
что прозвучало не слишком заманчиво. - Не бойся, хозяин себе сам будешь, коли на эту
дорогу ступил. Вот по этой-то причине и не свернешь никуда, не отступишь назад. А
оступиться просто, а еще столкнуть могут.
- Мудрено говоришь, - покачал головой Мирко. - Я и вчера мало понял, а ты и
сегодня загадки загадываешь. Ладно, чему быть, того не миновать. Доля, знать, такая. А...
- А из колодца - это повезло тебе, - понял следующий вопрос парня колдун. - Это
сама река с тобой говорила. Редко такое случается, но бывает.
- Это ты ее научил? - спросил Мирко, вспомнив, как колдун говорил со Смолинкой.
- Не-е-т, - открестился тот. - Она всегда говорить умела, только надо было ее язык
понять. Я понял, а она по-моему научилась немного. Только что ей с людьми говорить? Для нее
язык наш бедный, разговоры пустяшные, век наш - для нее миг. А тебе отозвалась.
Настроение, знать, у нее такое было.
Мирко совсем ошалел. Сегодня Реклознатец опять повернулся к нему другим боком. У
него заговорила и оказалась имеющей свой характер и настроение сама река, а не водяной, а
жизнь стала зависимой не от прочности нитки, что прядут доля и недоля, а еще и определенной
раз и навсегда, то есть выходит, от тех же доли и недоли независимой? Мирко совсем запутался
и подумал, что и дороги, бывает, забрасывают и кладут на новом месте, не то что там какие-то
тропы - мелочь.
- Спасибо за науку, - только и оставалось ответить Мирко.
- Ну вот и хорошо, - порадовался чему-то колдун. Был он сегодня в нарядной красной
рубахе, бороду расчесал, будто гостей ждал. - А теперь все же завтракать пошли.
За столом колдун дал Мирко еще несколько наставлений на предстоящую дорогу и
предупредил:
- Теперь через три-четыре перехода в людных местах окажешься. Страшиться там вроде
нечего, а все же ухо востро держи. Я это о том случае, когда охотники на тебя напали. А в
пустоши и того внимательнее будь. Хоть и не знаю ясно, кто таков всадник, а достанет он
издалека, коли захочет. Когда охотники явятся, тебя кони твои упредят, да и собака. А вот в
толпе смотри не заблудись, не потеряйся, на нож предательский не напорись. Он, впрочем,
что... - махнул рукой колдун. - Сам все знаешь. Такие слова говорить - что на камнях
пшеницу высеивать.
Когда они закончили трапезу и Мирко вышел во двор сделать последние приготовления к
походу, над ним раздался знакомый вороновый крик.
- А, вернулся! - обрадовался Мирко как старому знакомому ворону колдуна. Тот, как
позавчера, сидел на нижнем суку дуба и, наклонив лукаво голову, смотрел проницательным
черным оком. "Вот такого бы спутника себе, - подумал Мирко. - Уж точно не пропадешь".
- Ну что, пойде... полетишь со мной? - шутливо спросил он у птицы.
Ворон выпрямился и вытянул немного шею, глядя на Мирко, словно понимал, о чем тот
спрашивает. Затем вместо ответа издал невразумительное "кра-ра" и, тяжело взмахнув
крыльями, снялся с ветки и полетел в сторону затона на южном берегу. Спустя немного
времени он вернулся и, усевшись на желоб крыши, громко постучал клювом по причелице и
опять каркнул, должно быть призывая колдуна, желая ему что-то сообщить. Реклознатец вышел
из избы, поднял голову, перемигнулся с вороном.
- Ага, - довольно сказал он. - Вот и паромщики прибыли. Будет тебе переправа, -
обратился он к Мирко. - Все снарядил али как? Может, еще что напоследок узнать желаешь?
У Мирко все было готово и проверено. Гусли и мечи лежали в чехле, бусина и подаренная
Хилкой фибула - в кармане. И тот белый вышитый папоротниковым листом платочек. Мирко
посмотрел на колдуна, и слова сами соскочили с его языка:
- Кто ты, дядя Реклознатец? Сегодня ты один, завтра иной? Да разве ты просто колдун?
Нешто я колдунов да кудесников никогда не видел?
- Разве я тебе не говорил уже, - откликнулся колдун, и невечерние звезды - те,
которые зрел Мирко ранним утром из глубины колодца, - опять зажглись в глазах Реклознатца
как отблеск того огня ушедших эпох, что горел в этих глазах позапрошлой ночью. - Разве есть
колдовство вообще? Видно, и впрямь силен всадник, коли первослово колдовством зовется. Я
тот лишь, кто слово это хранит да былые пожарища разгребает, из золы его восстанавливая.
Разный я, говоришь? Что ж, немудрено. Видел, как свет солнечный сквозь льдинку проходит?
На разноцветные лучики дробясь, что радуга? Так и я. Нешто не объяснял я тебе, что нет в
человеке .ничего само собой появляющегося. Все он из мира берет, а другие уж лучики цветные
видят, чрез него прошедшие. Так и я, так и ты, и все люди. Только один к свету льнет, а другой
от него, как от черного поветрия, хоронится. Значит, не зря я к словам так прикипел, что ты
меня таким видишь. Значит, правильно я думаю, что первое слово и есть свет. Вот и вся
недолга, Мирко Вилкович. Присмотрись - сам увидишь.
- Откуда ж свет тогда, дядя Реклознатец? Значит, самое первое слово было, от кого все?
- И так Мирко, и тут же нет. Должно оно быть, не может не быть. А только смотри,
сколько всего вокруг - множества неисчислимые, и столько ж слов - для каждой былинки
имя есть. А жизнь-то человечья коротка, Мирко. Вот и должен я был выбрать: то ли первое
слово искать, как жар-цвет в купальскую ночь, то ли каждый цветок в лесу да в поле собрать да
в сад-ярий, как вы мякши говорите, высадить и любоваться да вникать.
- И что ж ты выбрал? - спросил Мирко, догадываясь уже об ответе. - Отыскал
жар-цвет?
- Нет, Мирко Вилкович, - покачал головой старик и развел руками. - Не угадал ты.
Думал и я цветок волшебный отыскать, да в лугах милее оказалось, пусть и земные они, а не в
небесном острову. Да и надо ли жар-цвет отыскивать, коли свет его и так во всем горит?
- Да ведь тогда ты разом все имена бы узнал и все на свете как надо исправил! -
удивился Мирко. - Или разве тебе не по силам поиски такие?
- Нет, Мирко, не надо мне белый свет под себя переделывать, - спокойно и мудро
отвечал колдун. - Я и от бусины твоей откажусь, хоть ты мне ее в самый добрый праздник в
подарок принесешь. Не в том моя сила нужна. Я - хранитель да собиратель. А жар-цвет
многие искали и сейчас ищут. Да и ты не этим ли занят? Только мыслю, один жар-цвет не
больно много даст. Тот только славен будет, кто одно с другим соединить сможет: и жар-цвет в
ладони поутру принесет, и любую травинку самой темной ночью припомнит.
- Да разве по силам такое человеку, разве успеть? - изумился Мирко.
- Кто знает, - молвил колдун. - Может, и не успеть. Может, и богу не всякому успеть,
а может, и вовсе никому. Кто бы ни был он, великая любовь ко всему в нем жить должна, тогда
только... - Старик замолчал. - Больше ничего тебе не скажу, Мирко. Я и сам не все верно
знаю, о чем ныне с тобой говорю. Разве можно ответить истинно, кто ты есть? Наоборот, сам у
всех об этом всю жизнь спрашиваешь. Коли дают ответ - вот и радуйся. А теперь тебе идти
пора. Гляди, Белый твой уж на месте пляшет. Ишь, не терпится!
- Спасибо тебе, дядя Реклознатец! - Мирко в пояс поклонился старику. - И за науку
твою, и за свет, и за тепло сердечное. Неправда, что нет тепла от знаний твоих.
- И тебе спасибо, Мирко, что выслушал все, за любопытство твое спасибо. Ты, коли
захочешь, даже если и нет у тебя ничего сейчас, только захочешь - и любая нелепость
сбудется, потому что сам до того доходишь, чего тебе хотеть, а не других слушаешь. А что до
знаний моих, то не прав ты здесь, Мирко Вилкович. Нет в них тепла никакого. Они даже не
солнце зимнее - то все же греет немного. Они что сполохи над Снежным Полем: яркие,
светлые, да холодные. И много тебе еще от того холода и жарким летом мерзнуть доведется, -
грустно и ясно прорек колдун. - Но не буду тебя прежде времени огорчать. Мыслю, до того
еще немало у тебя горячего времени будет. А теперь уж пошли. Паромщики заждались. - И
он, не дожидаясь больше ответов, первым шагнул на тропку, сбегавшую к бане и затону.
Ворон тут же снялся с желоба и последовал за колдуном, то обгоняя человека, то
возвращаясь и кружась над ним.
Мирко задержался и оглянулся последний раз на этот дом, на могучий дуб и его белую
неотрывную спутницу.
"И почему колдун не "у дуба" место назвал, не островом, а "у дубовых ягод"? -
подумалось Мирко. - Или он себя как дубовые ягоды понимает: жар-цвета не ищу, сам со
светом не тягаюсь, а только собираю да сохраняю от других?"
Но раздумывать было уже некогда. Мирко успел еще погладить белую тихую козу,
потрепать по мягкой, нагретой солнцем шкурке вылезшего погреться на порог кота и поспешил
вслед за Реклознатцем. Кони, обрадованные дорогой, бодро зацокали за ним, и Пори радостным
ворчанием приветствовал замысел хозяина. А Мирко меж тем с грустью оставлял волшебный
остров, волшебную поляну и волшебный колодец. Что б там ни говорил старик, а колдовство
здесь жило - самое настоящее.
Картина, открывшаяся Мирко, когда он вышел из леска на песчаный берег, была
удивительна: колдун стоял у самой кромки воды и говорил что-то на непонятном басовитом и
очень каком-то основательном, делово звучащем языке. Вкруг него двойным кольцом расселись
без малого десятков пять небольших мохнатых зверей с огромными плоскими хвостами, двумя
длиннющими зубищами в верхней челюсти и такими же в нижней, блестящими умными
черными глазами, широкой и плоской головой с маленькими ушками. Это, конечно, были
бобры, великие речные строители. Но на такой быстрой и довольно широкой реке и в таком
числе Мирко видел бобров впервые. Звери сидели на пятипалых когтистых задних лапах,
опираясь на свои удивительные хвосты, а передние держали аккуратно перед собой, вытянув
мордочки и внимая колдуну. У берега слегка покачивался на спокойной воде большой плот,
сработанный из мягкого дерева - тополя. По бокам плота были устроены деревянные дуги
наподобие части конской упряжи - две с одной стороны, одна с другой.
- А вот и Мирко Вилкович, - указал бобрам на мякшу колдун. И хотя слова эти были
произнесены на вполне человеческом языке, бобры как один повернули головы туда, куда была
направлена рука колдуна. - Доставай-ка, Мирко, хомуты. Пускай кони потрудятся, бобрам
помогут. А они коням, - добави
...Поділитися у соцмережах
