Жанр: Фантастика
Вампир Арман Новые вампирские хроники 2.
...сомнений.
Как-то я спросил Мариуса, что о нас думает Рикардо.
- Рикардо передо мной в слишком большом долгу, чтобы усомниться хоть в одном
моем действии, - ответил Мариус, впрочем, без высокомерия и без гордости.
- Тогда он намного лучше воспитан, чем я, правда? Потому что я точно так же перед
тобой в долгу, но ставлю под сомнение каждое твое слово.
- Да, ты - сообразительный, острый на язык чертенок, это правда, - согласился Мариус
со слабой улыбкой. - Рикардо проиграл в карты его пьяный отец звероподобному купцу,
который заставлял его работать день и ночь. Рикардо ненавидел своего отца, ты - никогда.
Рикардо было восемь лет, когда я выкупил его за цену золотого ожерелья. Он видел самых
плохих людей - тех, в ком дети не вызывают естественной жалости. Ты видел, что делают
люди с детской плотью ради удовольствий. Это не так плохо. Рикардо не представлял себе,
что хрупкое маленькое существо может вызвать в людях сострадание, и ни во что не верил,
пока я не окутал его безопасностью, не насытил его знаниями и не объяснил ему в самых
недвусмысленных выражениях, что он стал моим принцем.
Но отвечая на твой вопрос по существу, Рикардо считает, что я - маг, и что я решил
поделиться своими чарами с тобой. Он знает, что ты стоял на пороге смерти, когда я даровал
тебе свои секреты, и что я не дразню его и всех остальных этой честью, но скорее
рассматриваю ее как ужасное последствие. Он не стремится к нашим знаниям. И будет
защищать нас ценой собственной жизни.
Я с этим согласился. Я не чувствовал необходимости довериться ему, как Бьянке.
- Я испытываю потребность оберегать его, - сказал я господину. - Очень надеюсь, что
ему никогда не придется защищать меня.
- Я чувствую то же самое, - сказал Мариус. - По отношению к каждому из них. Бог
оказал твоему англичанину великую услугу, лишив его жизни до моего возвращения домой,
когда я обнаружил, что он убил моих малышей. Достаточно уже, что он тебя искалечил. Но
еще более отвратительно, что он принес на моем пороге двоих детей в жертву своей гордыне
и горечи. Ты занимался с ним любовью, ты мог защититься. Но на его пути оказались
невинные.
Я кивнул.
- Что стало с его останками? - спросил я.
- Все очень просто, - пожал он плечами. - Зачем тебе знать? Я тоже бываю суеверным.
Я разбил его тело на куски и рассеял по ветру. Если правду говорят старые легенды, что его
дух будет изнывать в надежде восстановить тело, то его душа гоняется за ветром.
- Господин, а что станет с нашими духами, если уничтожить наши тела?
- Одному Богу известно, Амадео. Я отчаялся выяснить. Я прожил слишком долго,
чтобы думать о самоуничтожении. Возможно, меня постигнет та же участь, что и весь
физический мир. Вполне вероятно, что мы возникли из ниоткуда и уйдем в никуда. Но давай
лучше тешить себя иллюзиями о бессмертии, как смертные тешат себя своими иллюзиями.
Уже хорошо.
Господин дважды отлучался из палаццо, чтобы совершить свои таинственные
путешествия, причину которых он, как и прежде, отказывался мне объяснять.
Я ненавидел эти отлучки, но понимал, мне предоставляется случай проверить свои
новые силы. Я должен был мягко и ненавязчиво управлять домом, мне приходилось
самостоятельно охотиться, а потом, по возвращении Мариуса, давать ему отчет в том, чем я
занимался в свободное время.
После второго путешествия он вернулся домой утомленный и непривычно грустный.
Он сказал, как уже говорил однажды, что "Те, Кого Нужно Хранить", видимо, в порядке.
- Я ненавижу этих тварей! - сказал я.
- Нет, никогда не смей так говорить со мной, Амадео! - взорвался он. На мгновение он
так разозлился и потерял самообладание, каким я никогда в жизни его не видел. Не уверен,
что за время нашей совместной жизни я вообще видел, чтобы он по-настоящему злился.
Он подошел ко мне, и я отпрянул, не на шутку испугавшись. Но когда он ударил меня
наотмашь по лицу, он уже пришел в себя, и удар получился обычным, до сотрясения мозга.
Я принял его и бросил на него злобный обжигающий взгляд.
- Ты ведешь себя, как ребенок, - сказал я, - как ребенок, изображающий господина, а
мне приходится обуздывать свои чувства и мириться с этим.
Конечно, для этой речи мне понадобилась вся моя сдержанность, особенно с таким
головокружением, и на моем лице отразилось настолько упрямое презрение, что он внезапно
расхохотался. Я тоже засмеялся.
- Нет, правда, Мариус, - сказал я, чувствуя себя ужасным нахалом, - кто они, эти
существа, о которых ты говоришь? - Здравый смысл заставил меня вести себя вежливо и
почтительно. В конце концов, мне искренне было интересно. - Ты возвращаешься домой
несчастным. Ты же сам
понимаешь. Так кто они такие, и зачем их хранить?
- Амадео, хватит вопросов. Иногда, перед самым рассветом, когда мои страхи
обостряются больше всего, я воображаю, что у нас есть враги среди тех, кто пьет кровь, и что
они уже близко.
- Другие? Такие же сильные, как ты?
- Нет, те, кто появился в последние годы, не могут сравняться со мной по силе,
поэтому-то их здесь и нет.
Я увлекся. Он уже раньше намекал, что никого не допускает на нашу территорию, но в
подробности не вдавался, а теперь он был расстроен, смягчился и хотел поговорить.
- Но я воображаю, что бывают и другие, что они придут нарушить наш покой. У них
нет веской причины. Так всегда бывает. Им захочется охотиться в Венеции, или же они
сформируют небольшое упрямое войско и попытаются уничтожить нас просто развлечения
ради. Я представляю себе... короче говоря, дитя мое - а ты мое дитя, умник! - я рассказываю
тебе о древних тайнах не больше, чем тебе следует знать. Таким образом никто не сможет
выкопать из твоего неоформившегося ума его глубочайшие тайны, ни с твоего согласия, ни
без твоего ведома, ни против твоей воли.
- Если у нас есть история, которую стоит узнать, ты должен мне рассказать. Что за
древние тайны? Ты засыпаешь меня книгами по истории человечества. Ты заставил меня
изучать греческий и даже эту несчастную египетскую письменность, которую никто на свете
не знает, ты без конца меня допрашиваешь о судьбе древнего Рима или древних Афин, о
битвах каждого крестового похода, отправлявшегося с наших берегов в Святую Землю. А
как же мы?
- Мы всегда были здесь, - ответил он, - я же говорил. Древние, как само человечество.
Мы всегда были здесь, нас всегда было мало, мы всегда воюем, нам всегда лучше всего быть
одним, нам нужна любовь в лучшем случае одного-двух существ. Вот наша история, коротко
и ясно. Я жду, что ты напишешь ее мне на каждом из пяти известных тебе языков.
Он раздраженно уселся на кровать, зарывшись грязным сапогом в атласную простыню.
Он откинулся на подушки. Он выглядел совсем разбитым, очень странно и молодо.
- Мариус, ну хватит тебе, - уговаривал его я. Я сидел за письменным столом. - Какие
древние тайны? Кто такие Те, Кого Нужно Хранить?
- Иди раскопай наши подвалы, дитя, - сказал он, подбавив в свой голос сарказма. -
Разыщи там статуи, которые я храню с так называемых языческих дней. От них не меньше
пользы, чем от Тех, Кого Нужно Хранить. Оставь меня в покое. Когда-нибудь я тебе
расскажу, но пока что я даю тебе только то, что имеет значение. Предполагалось, что в мое
отсутствие ты будешь заниматься. Рассказывай, что ты выучил.
Перед отъездом он потребовал, чтобы я изучил всего Аристотеля, не по рукописям,
который в избытке водились на площади, но по его личному старому тексту - этот текст, по
его словам, был написан на настоящем греческом. Я все прочел.
- Аристотель, - сказал я, - и Святой Фома Аквинский. Да ладно, великие системы
приносят успокоение, а когда мы сами почувствуем, что впадаем в отчаяние, нам следует
изобрести великие схемы окружающей нас пустоты, и тогда мы не поскользнемся, а
повиснем на созданных нами стропила, так же лишенных смысла, как и пустота, но слишком
досконально проработанных, чтобы ими с легкостью пренебрегать.
- Отличная работа, - красноречиво вздохнул он. - Может быть, когда-нибудь, в
далеком будущем, ты займешь более многообещающую позицию, но поскольку ты, кажется,
насколько возможно, воодушевлен и счастлив, к чему мне жаловаться?
- Откуда-то же мы все-таки произошли, - нажимал я с другой стороны. Он был
слишком удручен, чтобы отвечать.
Наконец он оживился, вскочил с подушек и направился ко мне.
- Пойдем отсюда. Давай найдем Бьянку и переоденем ненадолго ее в мужчину.
Принеси костюм получше. Нужно хоть на какое-то время дать ей возможность не сидеть
взаперти.
- Сударь, возможно, подобная грубость вас шокирует, но у Бьянки, как и у многих
женщин, давно уже появился такой обычай. Переодевшись мальчиком, она без конца
выскальзывает из дома, чтобы совершать экскурсии по городу.
- Да, но не в нашем обществе, - сказал он. - Мы покажем ей самые страшные места! -
Он сделал театрально-комическое лицо. - Пошли.
Я был в восторге.
Как только мы рассказали ей о своем плане, она тоже пришла в восторг. Мы ворвались
к ней с целым гардеробом изысканной одежды, и она моментально ускользнула с нами,
чтобы переодеться.
- Что вы мне принесли? О, я сегодня буду Амадео, потрясающе! - сказала она. Она
захлопнула двери, оставив за ними свою компанию, которая, как обычно, продолжала
развлекаться и без меня, несколько человек пели, собравшись вокруг спинета, а остальные
разгоряченно спорили над игрой в кости.
Она сорвала с себя одежду и вышла из нее, обнаженная, как Венера, выходящая из
моря. Мы оба нарядили ее в синие чулки, в тунику и камзол. Я покрепче затянул на ней пояс,
а Мариус собрал ее волосы и прикрыл их мягкой бархатной шляпой.
- Ты - самый хорошенький мальчик в Венеции, - сказал он, отходя на шаг. - Что-то
подсказывает мне, что придется защищать тебя ценой наших жизней.
- Вы действительно решили отвести меня в самые жуткие притоны? Мне хочется
увидеть самые опасные места! - Он воздела руки. - Дайте мне стилет. Вы же не думаете, что
я пойду безоружной.
- Я принес тебе все подобающее случаю оружие, - сказал Мариус. Он захватил меч на
прекрасной отделанной бриллиантами перевязи, и теперь застегнул его у нее на бедрах. -
Попробуй его выхватить. Это не тренировочная рапира. Это военный меч. Вперед.
Она ухватилась за рукоять обеими руками и уверенно, с размаху, рассекла им воздух.
- Жаль, что у меня нет врага, - воскликнула она, - а то ему пришлось бы готовиться к
смерти!
Я посмотрел на Мариуса. Он посмотрел на нее. Нет, ей нельзя быть такой, как мы.
- Это было бы слишком эгоистично, - прошептал он мне на ухо. Я не мог не подумать
- если бы я не умирал после поединка с англичанином, если бы меня не поразила болезнь,
сделал ли бы он меня когда-нибудь вампиром?
Мы втроем сбежали по каменным ступенькам на набережную. Там ждала наша гондола
с балдахином. Мариус назвал адрес.
- Господин, вы уверены, что вам стоит туда ехать? - спросил потрясенный гондольер,
поскольку он знал тот район, где собирались выпить и подраться самые опасные
моряки-иностранцы.
- Абсолютно уверен, - сказал он.
Когда мы двинулись прочь, рассекая черную воду, я обвил рукой талию хрупкой
Бьянки. Откинувшись на подушки, я чувствовал себя неуязвимым, бессмертным, и был
уверен, что ничто никогда не сможет нанести удар нам с Мариусом, а Бьянка на нашем
попечении всегда будет чувствовать себя в безопасности. Как же глубоко я заблуждался.
Наверное, после путешествия в Киев нам оставалось провести вместе месяцев девять.
Девять или десять, я не могу обозначить кульминацию ни одним событием внешнего мира.
Перед тем, как перейти к кровавой катастрофе, скажу только, что в те последние месяцы
Бьянка постоянно была с нами. Когда мы не подсматривали за участниками буйных попоек,
мы оставались у нас дома, где Мариус писал ее портреты, изображая как ту или иную
богиню, как библейскую Юдифь с головой флорентинца в качестве Голоферна, или как деву
Марию, восторженно взирающую на крошечного Иисуса, изображенного Мариусом с
законченностью, свойственной всем его работам.
Картины - возможно, некоторые из них сохранились и по сей день. Как-то ночью,
когда весь дом спал, за исключением нас троих, Бьянка, уже готовая сдаться сонливости,
лежа на кушетке, пока Мариус рисовал, вздохнула и сказала:
- Я слишком полюбила ваше общество. Мне никогда не хочется домой.
Если бы она любила нас меньше. Если бы она не была с нами в тот роковой вечер в
1499 году, накануне нового столетия, когда эпоха Возрождения, воспетая художниками и
историками, достигла своего расцвета, если бы она оставалась в безопасности, когда наш
мир запылал пожаром.
14
Если ты читал книгу "Вампир Лестат", то тебе известно, что произошло дальше,
поскольку я мысленно передал это Лестату двести лет назад. Лестат в письменной форме
описал все образы, которые я ему показал, боль, которую я с ним разделил. И хотя сейчас я
намереваюсь оживить в памяти эти ужасы и изложить ту повесть своими словами, будут
моменты, где я не смогу выразиться лучше, чем он, и время от времени я, может быть,
воспользуюсь его выражениями.
Все началось внезапно. Я проснулся и обнаружил, что Мариус поднял позолоченную
крышку моего саркофага. За его спиной на стене горел факел.
- Быстрее, Амадео, они здесь. Они намерены сжечь наш дом.
- Кто, господин? И зачем?
Он выхватил меня из блестящего ящика-гроба, и я помчался следом на ним по
рассыпающейся лестнице на первый этаж разрушенного здания.
Надев красный плащ с капюшоном, он двигался так быстро, что мне потребовались все
силы, чтобы не отставать.
- Это Те, Кого Нужно Хранить? - спросил я. Он обхватил меня рукой, и мы
перемахнули на крышу нашего палаццо.
- Нет, дитя, это стая безрассудных вампиров, решивших уничтожить всю мою работу.
Бьянка в их власти, и мальчики тоже.
Мы вошли в дом через дверь на крыше и спустились по мраморной лестнице. С нижних
этаже поднимался дым.
- Господин, мальчики, они кричат! - заорал я. Внизу к подножью лестницы подбежала
Бьянка.
- Мариус! Мариус! Это демоны! Колдуй же, Мариус! - кричала она, ее волосы
растрепались со сна, одежда была в беспорядке. - Мариус! - Эхо донесло ее вопли на третий
этаж палаццо.
- Господи, все комнаты в огне! - закричал я. - Нужно найти воды, потушить пожар.
Господин, картины!
Мариус перепрыгнул через перила и моментально оказался внизу, рядом с ней.
Побежав к нему, я увидел, как вокруг него сомкнулась целая толпа фигур в черных одеяниях,
которые, к моему вящему ужасу, пытались поджечь его одежды, размахивая факелами,
испуская пронзительные вопли и шипя проклятья из-под капюшонов.
Эти демоны являлись отовсюду. Страшно было слышать крики смертных
подмастерьев.
Мариус оттолкнул нападавших согнутой рукой, факелы покатились по мраморному
полу. Он обернул Бьянку плащом.
- Они хотят убить нас! - кричала она. - Они хотят сжечь нас, Мариус, они перебили
мальчиков, а остальных захватили в плен!
Не успели первые нападавшие подняться на ноги, как моментально к нам подбежали
новые фигуры в черном. Я увидел, кто это. Те же белые лица и руки, что и у нас; в каждом
текла волшебная кровь. Такие же создания, как мы!
Мариуса снова атаковали, и снова он стряхнул их с себя. Все гобелены большого зала
воспламенились. Из смежных комнат валил темный вонючий дым. Дымом затянуло всю
ведущую наверх лестницу. От адского пламени в доме внезапно стало светло, как днем.
Я ринулся драться с демонами и обнаружил, что они поразительно слабы. Подобрав
один из их факелов, я бросился на них, отгоняя их подальше по примеру господина.
- Богохульник, еретик! - прошипел один из них.
- Демонопоклонник, язычник! - послышались проклятья другого. Они наступали, и я
снова начал сражаться с ними, поджигая их одежды, так что они закричали и умчались к
безопасным водам канала.
Но их было слишком много. Пока мы дрались, в зал вливались новые силы.
Неожиданно, к моему полному ужасу, Мариус оттолкнул Бьянку от себя к открытым
дверям палаццо.
- Беги, милая, беги. Убирайся подальше от этого дома.
Он неистово дрался с теми, кто решил последовать за ней, кто помчался за ней, сражая
одного за другим тех, кто пытался ее остановить, пока я не увидел, как она исчезла за
открытой дверью.
У нас не было времени удостовериться, в безопасности она, или нет. Меня окружали
новые фигуры. Пылающие гобелены попадали со своих прутьев. Статуи переворачивались и
разбивались о каменный мраморный пол. Меня чуть было не стащили вниз два демона,
вцепившихся в мою левую руку, но я воткнул в лицо одного из них факел, а другого не
поджег полностью.
- На крышу, Амадео, быстрее! - крикнул Мариус.
- Господин, картины, картины в хранилищах! - закричал я.
- Забудь картины. Слишком поздно. Мальчики, бегите отсюда, бегите отсюда, скорее,
спасайтесь от огня.
Оттолкнув нападавших, он взлетел вверх по лестнице и позвал меня с самого верхнего
пролета.
- Давай, Амадео, дерись с ними, поверь в свои силы, дитя, дерись.
На втором этаже меня окружили со всех сторон, не успевал я поджечь одного, как на
меня набрасывался другой, они не стремились меня сжечь, но хватали за руки и за ноги. Они
цеплялись за все мои конечности, и наконец им удалось вырвать факел из моей руки.
- Господин, оставь меня, уходи! - закричал я. Я вертелся, брыкался, извивался и,
посмотрев наверх, увидел, что его опять окружили, и на сей раз сотня факелов полетела в его
раздувающийся алый плащ, сотня пламенеющих головешек ударила в его золотые волосы и
неистовое белое лицо. Настоящий рой пылающих насекомых, их количество и тактика
сначала лишили его возможности двигаться; а потом, с шумным взрывом пламя поглотило
все его тело.
- Мариус! - кричал я без остановки, не в силах отвести глаза, продолжая сражаться с
захватившими меня врагами, выдергивая ноги только для того, чтобы их снова схватили
холодные твердые пальцы, толкая руками только для того, чтобы меня опять связали. -
Мариус! - С этим криком из меня вылетала вся моя боль, весь ужас.
Мне казалось, что ни один из моих былых страхов не мог бы быть таким чудовищным,
таким невыносимым, как то, что я увидел высоко наверху, у каменных перил, когда его с
головы до ног охваченным пламенем. Его длинное тонкое тело на секунду обрело очертания,
и мне показалось, что я увидел его профиль с запрокинутой головой, взорвавшиеся волосы,
пальцы, как черные пауки, цепляющиеся за огонь в поисках воздуха.
- Мариус! - кричал я. Все, что было в мире ободряющего, доброго, вся надежда горела
вместе с этой черной фигурой, от которой я не мог отвести глаз даже в тот миг, когда она
растаяла и потеряла все ощутимые очертания. Мариус! Вместе с ним умерла и моя воля.
От нее осталось одно воспоминание, и это воспоминание, словно по команде вторичной
души, созданной из волшебной крови и силы, бездумно продолжало драться.
На меня накинули сеть, сеть из стальных нитей, таких тяжелых и тонких, что через
мгновение я уже ничего не видел, только чувствовал, как вражеские руки заворачивают меня
в нее и перекатывают по полу. Меня выносили из дома. Повсюду слышались крики. Я
слышал топот бегущих ног тех, кто меня нес, а когда рядом провыл ветер, я понял, что мы
оказались на берегу.
Меня протащили вниз, в недра корабля, а в моих ушах продолжали звучать смертные
крики. Они захватили не только меня, но и учеников. Меня бросили туда же, куда и их,
рядом со мной и сверху навалились их тела, а я, крепко опутанный сетью, не мог даже
говорить, не мог произнести слова утешения, к тому же, мне нечего было им сказать.
Я почувствовал, как поднимаются и опускаются весла, услышал неизменный плеск
воды, и огромный деревянный галеон дрогнул и двинулся в открытое море. Он набирал силу,
словно никакая ночь не затрудняла его ход, а гребцы наваливались на весла с силой,
недоступной смертным мужчинам, направляя корабль на юг.
- Богохульник, - зашептали мне в ухо. Мальчики всхлипывали и молились.
- Прекратите свои нечестивые молитвы, - сказал холодный сверхъестественный
голос, - вы, слуги язычника Мариуса. Вы умрете за грехи своего господина, все умрете.
Я услышал зловещий смех, хриплым громом заглушивший влажные, мягкие звуки их
страданий и боли. Я услышал долгий, сухой и жестокий смех.
Я закрыл глаза, я ушел в себя глубоко-глубоко. Я лежал в грязи Печерской лавры,
призрак самого себя, погрузившись в самые безопасные и самые жуткие воспоминания.
- Господи, - прошептал я, не шевеля губами, - спаси их, и клянусь тебе, я навсегда
захороню себя заживо среди монахов, я откажусь от всех удовольствий, я ничего не буду
делать, только час за часом восхвалять твое священное имя. Господи Боже, избави меня.
Господи... - Но по мере того, как меня охватывало паническое безумие, по мере того, как я
терял ощущение времени и пространства, я начал вызывать Мариуса. - Мариус, ради Бога,
Мариус!
Кто-то меня ударил. Ударил по голове ногой в кожаном сапоге. Следующий ударил
меня по ребрам, еще один раздробил мне руку. Меня окружили ноги, они свирепо пинали
меня и колотили. Я расслабился. Я воспринимал удары как краски, и горько думал про себя -
что за красивые краски, да, краски. Потом послышались усилившиеся вопли моих братьев.
Им тоже приходится страдать, и какого убежища искать их душам, душам хрупких молодых
учеников, каждого из которых так любили, так учили, так воспитывали для выхода в
огромный мир, когда они оказались во власти этих демонов, чьи цели оставались мне
неизвестны, чьи цели лежали за пределами того, о чем я мог помыслить.
- Зачем вам все это нужно? - прошептал я.
- Чтобы наказать вас! - раздался тихий шепот. - Чтобы наказать вас за тщеславные и
богохульные деяния, за вашу светскую, безбожную жизнь. Что такое ад в сравнении с этим,
дитя?
Вот как, эти самые слова тысячи повторяли палачи, ведя еретиков на костер.
- Разве адское пламя сравнится с этим кратким страданием?
Какая удобная, самонадеянная ложь.
- Думаешь? - ответил шепот. - Обуздай свои мысли, дитя, ибо существуют те, кто
может опустошить твой разум и не оставить в нем ни единой мысли. Возможно, ты и не
увидишь ада, дитя, но тебе уготованы вечные страдания. Кончились твои ночи роскоши и
похоти. Тебя ожидает истина.
Я еще раз забрался в самое сокровенное убежище моей души. У меня не осталось тела.
Я лежал в монастыре, в земле, и тела не чувствовал. Я настроил мысли на тон окружавших
меня голосов, нежных жалобных голосов. Я определял мальчиков по именам и постепенно
сосчитал их. Больше половины нашей компании, нашей великолепной компании херувимов,
попала в эту чудовищную тюрьму.
Рикардо слышно не было. Но потом, когда наши стражи ненадолго прекратили побои, я
услышал Рикардо.
Он затянул речитативом псалом по-латыни, хриплым, отчаянным шепотом.
- Славься, Господь...
Остальные быстро подхватили:
- Славься, имя твое.
Так и продолжались молитвы, голоса постепенно слабли с тишине, и в конце концов
молиться остался один Рикардо. Я не отвечал.
Но и теперь, когда его подопечные погрузились в милосердный сон, он продолжал
молиться, чтобы обрести успокоение, или же просто во славу Бога. Он перешел от псалма к
"Pater Noster", а дальше - к утешительным вековечным словам "Ave Maria", которые он
повторял вновь и вновь в полном одиночестве, лежа в темнице на дне корабля.
Я не обращался к нему. Я даже не дал ему знать, что я рядом. Я не мог спасти его. Я не
мог его утешить. Я даже не мог объяснить, что за ужасная судьба обрушилась на нас. И
прежде всего я не мог открыть ему, что я видел: что наш господин погиб, что нашего
господина поглотил простой и вечный огненный взрыв.
Я погрузился в состояние шока, близкое к отчаянию. Я позволил себе мысленно
восстановить в памяти вид горящего Мариуса, Мариуса, превратившегося в живой факел,
поворачивающегося и извивающегося в огне, его пальцев, тянущихся к небу, как пауки в
оранжевом пламени. Мариус умер; Мариус сгорел. Для Мариуса их было слишком много. Я
знал, что он сказал бы, приди он ко мне утешающим призраком. "Их было просто слишком
много, Амадео, слишком много. Я не смог их остановить, но я пытался."
Я погрузился в мучительные сны. Корабль продвигался через ночь, унося меня далеко
от Венеции, от руин всего, во что я верил, всего, что было мне дорого.
Я проснулся от звуков песнопений и запаха земли, но это была не русская земля.
Мы уже не плыли по морю. Нас содержали на земле. Опутанный сетью, я слушал, как
глухие сверхъестественные голоса поют со злодейским энтузиазмом жуткий гимн Dies Irae -
"День Гнева".
Низкий барабанный бой задавал энергичный ритм, как будто это был не столько
ужасный плач Последних дней, сколько аккомпанемент для танцев. Не смолкали латинские
слова о дне, когда весь мир обернется пеплом, когда великие трубы Господа возвестят об
открытии могил. Содрогнутся как природа, так и сама смерть. Все души соберутся в одном
месте, ни одна их них не сможет больше скрывать ничего от Бога. Из его книги вслух будет
зачитан каждый грех. На каждого падет кара. Кто же защитит нас, если не сам Судья, наш
величественный Господь? Наша единственная надежда - жалость нашего Господа, Господа,
страдавшего за нас на кресте, он не допустит, чтобы его жертва пропала напрасно.
Да, прекрасные древние слова, но они вылетали из дурного рта, рта того, кто даже не
понимал их смысла, кто радостно бил в барабан, словно готовясь к пиршеству.
Прошла уже целая ночь. Мы находились в заточении, а теперь нас освобождали под
песню жуткого голоса, аккомпанирующего себе на резвом барабане.
Я услышал перешептывания мальчиков постарше, старавшихся успокоить маленьких, и
ровный голос Рикардо, уверяющий их всех, что скоро они, несомненно, узнают, что нужно
этим существам, и, может быть, их отпустят на свободу.
Один я слышал повсюду шелестящий, дьявольский смех. Только я знал, сколько
скрывается вокруг нас сверхъестественных монстров, пока нас выносили к свету
чудовищного костра.
С меня сорвали сеть. Я перевернулся, цепляясь за траву. Я поднял голову и увидел, что
мы находимся на огромной поляне под высокими и безразличными звездами. Летний воздух;
нас окружали громадные, похожие на башни зеленые деревья. Но
...Закладка в соц.сетях
