Жанр: Фантастика
Вампир Арман Новые вампирские хроники 2.
... все искажали порывы
бушующего огня. Мальчики, скованные друг с другом цепью, в рваной одежде, с
поцарапанными, перепачканными кровью лицами, отчаянно закричали, увидев меня, но меня
оттащила от них и удерживала, ухватив за обе руки, стая маленьких демонов в капюшонах.
- Я не могу вам помочь! - крикнул я. Это было эгоистично и жестоко. Это породила
моя гордость. Я только посеял среди них панику.
Я увидел Рикардо, избитого не меньше остальных, он поворачивался слева направо,
стараясь их успокоить, его руки были связаны спереди, а камзол практически сорван со
спины.
Он бросил взгляд на меня, и мы вместе огляделись по сторонам, осматривая огромное
кольцо окруживших нас черных фигур. Видит ли он, какие у них белые лица и руки? Знает
ли он на инстинктивном уровне, кто они такие?
- Если вы намерены убить нас, давайте быстрее! - выкрикнул он. - Мы ничего не
сделали. Мы не знаем, кто вы, не знаем, почему вы нас похитили. Мы невиновны, каждый из
нас.
Меня тронула его храбрость, и я постарался собраться с мыслями. Нужно прекратить в
ужасе шарахаться от последнего воспоминания о господине, нужно представить себе, что он
жив, и подумать, что он велел бы мне сделать.
Они, несомненно, превосходили нас численно, и я смог определить улыбки на лицах
фигур в капюшонах, которые, хотя и скрывали глаза в тени, обнажали длинные
перекошенные рты.
- Кто здесь главный? - спросил я, повышая голос его до нечеловеческой громкости. -
Конечно, вы видите, что эти мальчики - простые смертные. Вы должны все обсудить со
мной!
Услышав эти слова, длинная цепочка фигур в черных одеяниях отступила,
перешептываясь и вполголоса обмениваясь какими-то фразами. Те, кто сгрудился у группы
скованных цепями мальчиков, уплотнили свои ряды. И когда остальные, кого я с трудом мог
разглядеть, начали подкидывать в костер новые дрова и подливать смолы, стало ясно, что
враг готовится к действиям.
Перед учениками, которые за своими слезами и криками, казалось, не осознавали, что
все это значит, выросли две пары черных фигур. Я же сразу все понял.
- Нет, вы должны поговорить со мной, поговорить со мной разумно! - заорал я,
вырываясь от тех, кто меня удерживал. К моему ужасу, они только засмеялись.
Внезапно снова загрохотали барабаны, раз в сто громче, чем раньше, словно нас - и
шипящий, потрескивающий костер - окружило целое кольцо барабанщиков. Они подхватили
ровный ритм гимна Dies Irae, и внезапно все собравшиеся в круг фигуры выпрямились и
сцепили руки. Они начали распевать латинские слова о страшном горестном дне. Каждая
фигура начала насмешливо покачиваться, поднимая в насмешливом марше колени под
аккомпанемент сотни голосов, шипящих текст в ритме танца. Получалась отвратительная
насмешка над благочестивыми словами.
К барабанам присоединились пронзительный визг труб и монотонные хлопки в бубен,
и внезапно весь круг танцоров, держась за руки, задвигался, тела от пояса раскачивались из
стороны в сторону, головы болтались, рты ухмылялись. "Дииии-еееес иииии-реее,
дииии-еееес иииии-реее!" - пели они.
Я поддался панике. Но я не мог освободиться от тех, кто вцепился мне в руки. Я
закричал. Одна пара фигур в длинных свободных одеяниях, стоящая перед мальчиками,
оторвала от остальных первого из тех, кому предстояла пытка, и подбросила его
сопротивляющееся тело высоко в воздух. Вторая пара фигур подхватила его и сильным
сверхъестественным толчком швырнула беспомощного ребенка в огромный костер.
С жалобными криками мальчик упал в пламя и исчез, другие ученика, уверившись
теперь в уготованной им судьбе, обезумели - плакали, всхлипывали, кричали, но тщетно.
Одного за другим мальчиков выдирали из кучи и кидали в огонь.
Я метался взад-вперед, пиная ногами землю и своих противников. Один раз я вырвал
руку, но ее моментально захватили три другие фигуры с жесткими давящими пальцами. Я
всхлипывал:
- Не надо, они невиновны. Не убивайте их. Не надо.
Но как бы громко я ни кричал, я все равно слышал предсмертные крики горящих в огне
мальчиков: "Амадео, спаси нас!", были ли то слова последнего ужаса, или нет. В конце
концов все, кто еще оставался в живых, подхватили этот распев. "Амадео, спаси нас!" Но от
их группы осталось меньше половины, а вскоре не осталось и четверти - их, извивающихся,
отбивающихся, кидали в воздух навстречу немыслимой смерти.
Барабаны не смолкали, как и насмешливое позвякивание бубнов и завывания рожков.
Голоса составляли устрашающий хор, каждый слог окрашивался ядом.
- Вот и все твои сторонники! - прошипела ближайшая ко мне фигура. - Значит, ты их
оплакиваешь, не так ли? В то время как во имя Бога ты должен был по очереди сделать
каждого из них своей пищей!
- Во имя Бога! - закричал я. - Да как ты смеешь говорить об имени Бога! Вы устроили
бойню детей! - Мне удалось повернуться и ударить его ногой, ранив его намного сильнее,
чем он ожидал, но, как и прежде, его место заняли трое новых стражей.
Наконец в сполохах огня осталось только трое бледных, как смерть, детей, самых
младших из нашего дома, никто из них не произносил не звука. Их молчание производило
жуткое впечатление, их мокрые личики дрожали, неверящие глаза потускнели, и их тоже
предали огню.
Я выкрикнул их имена. Как можно громче я закричал:
- На небеса, братья, вы отправляетесь на небеса, в объятья Бога!
Но как их смертные уши услышали бы меня на фоне оглушающей песни хора?
Вдруг я осознал, что Рикардо среди них не было. Рикардо либо бежал, либо его
пощадили, либо его оставили для еще более страшной участи. Я покрепче свел брови, чтобы
помочь себе запереть эти мысли в голове, чтобы сверхъестественные звери не вспомнили
Рикардо. Но меня выдернули
из моих мыслей и потащили к костру.
- Теперь твоя очередь, храбрец, Ганимед богохульников, твоя, твоя, упрямый,
бесстыдный херувим.
- Нет! - Я врос ногами в землю. Это немыслимо. Не может быть, чтобы я так умер; не
может быть, чтобы меня сожгли. Я отчаянно доказывал себе: "Но ты же только что видел,
как погибли твои братья, чем ты лучше?" - и все-таки не мог смириться с тем, что такое
возможно, нет, только не я, я же бессмертный, нет!
- Да, твоя, и огонь поджарит тебя так же, как их. Чувствуешь, как пахнет жареной
плотью? Чувствуешь, как пахнет горящими костями?
Сильные руки подбросили меня высоко в воздух, достаточно высоко, чтобы
почувствовать, как ветер развевает мои волосы, а потом взглянуть вниз, в огонь, и его
смертоносная волна ударила мне в лицо, в грудь, в вытянутые руки.
Я падал все ниже, ниже, ниже в пекло, раскинув руки и ноги, навстречу
оглушительному треску дров и танцующему оранжевому пламени. Значит, я умираю! -
думал я, если я вообще о чем-то думал, но, скорее всего, я испытывал только панику и
заранее отдавался, отдавался предстоящей мне невыразимой боли.
Меня схватили чьи-то руки, горящие дрова рухнули и подо мной заревело пламя. Меня
вытаскивали их огня. Меня тащили по земле. По моей горящей одежде топали ноги. С меня
сорвали горящую тунику. Я хватал ртом воздух. Всем телом я чувствовал боль, жуткую боль
обожженной плоти, и я намеренно закатил глаза в надежде на забвение. Приди за мной,
господин, приди, если для нас бывает рай, приди за мной. Я вызвал его образ - обгоревший,
черный скелет, но он протянул мне навстречу руки.
Надо мной выросла какая-то фигура. Я лежал на влажной, сырой земле, слава Богу, и от
моих обожженных рук, лица, волос продолжал подниматься дым. Фигура оказалась
широкоплечей, высокой, черноволосой.
Он поднял сильные мускулистые белые руки и сбросил с головы капюшон, открыв
густую массу блестящих черных волос. У него были большие глаза с жемчужно-белыми
белками и угольно-черными зрачками, а брови, несмотря на густоту, имели красивую
изогнутую форму. Он, как и остальные, был вампиром, но обладал выдающейся красотой и
замечательной осанкой; он смотрел на меня с таким видом, как будто я интересовал его
больше, чем он сам, хотя он и ждал, что все глаза обратятся к нему.
По моей коже пробежала дрожь благодарности за то, что, благодаря этим глазами и
гладкому, изогнутому, как лук, рту, он производил впечатление существа, обладающего
подобием человеческого рассудка.
- Ты будешь служить Богу? - спросил он. У него был мягкий голос образованного
человека, а в глазах отсутствовала насмешка. - Отвечай, будешь ли ты служить Богу, ибо в
противном случае тебя бросят обратно в костер.
Всем своим существом я испытывал боль. Ко мне не шла ни одна мысль - только то,
что он произнес невероятные слова, в них не было смысла, поэтому я не мог на них ответить.
Его злобные помощники моментально подхватили меня снова, смеясь и распевая в такт
несмолкающему гимну:
- В огонь, в огонь!
- Нет! - крикнул их вождь. - В нем я вижу искреннюю любовь к нашему Спасителю. -
Он поднял руку. Остальные ослабили хватку, но держали меня в воздухе, растянув за руки и
ноги.
- Ты хороший? - отчаянно прошептал я фигуре? - Как же так? - Я заплакал.
Он подошел ближе. Он склонился надо мной. Какой он обладал красотой! Его полный
рот, как я уже сказал, имел прекрасную изогнутую форму, но только сейчас я увидел, что он
густо-темного естественного цвета, и даже рассмотрел тень головы, несомненно, сбритой в
последний день смертной жизни, покрывавшей нижнюю часть его лица, придавая ему
отчетливо мужское выражение. Его высокий широкий лоб казался вырезанным из идеально
белой кости только по сравнению с округлыми висками и остроконечной линией волос,
изящно откинутых назад темных кудрей, контрастно обрамляющих лицо.
Но меня, как всегда, гипнотизировали глаза, да, глаза, большие овальные мерцающие
глаза.
- Дитя, - прошептал он. - Неужели я вынес бы такие ужасы, если не во имя Бога?
Я еще громче заплакал.
Я больше не боялся. Мне стало все равно, больно мне или нет. Боль была
красно-золотистой, как пламя, и растекалась по мне, как жидкость, но хотя я ощущал ее,
больно мне не было, мне было все равно.
Не сопротивляясь, закрыв глаза, я чувствовал, что меня внесли в туннель, где
шаркающие шаги тех, кто меня нес, мягким, скрипучим эхом разносились среди низкого
потолка и стен.
Меня выпустили на пол, и я повернулся к нему лицом, расстроившись, что лежу в
кучке старых тряпок, потому что не имею возможности почувствовать под собой влажную
сырую землю, когда она мне так нужна, но потом и это утратило всякое значение, я
прижался щекой к засаленной тряпке и погрузился в полузабытье, как будто меня положили
спать.
Моя обожженная кожа, часть моего тела, не имела ко мне отношения. Я издал долгий
вздох, зная, хотя я и не формулировал своих мыслей, что все мои бедные мальчики умерли и
теперь в безопасности. Нет, огонь не мог бы долго их мучить. Слишком он разогрелся, и,
конечно же, их души улетели на небеса, как соловьи, занесенные ветром в дымное пламя.
Мои мальчики покинули землю, и теперь никто не причинит им зла. Все добро, что
Мариус для них сделал - учителя, полученные навыки, выученные уроки, танцы, смех,
песни, нарисованные картины - ничего больше нет, а души на мягких белых крыльях
поднялись на небеса.
Последовал ли бы я за ними? Принял ли бы Бог душу вампира в свой золотистый
заоблачный рай? Оставил ли бы я ужасные латинские песнопения демонов ради царства
ангельских песен?
Почему те, кто находится со мной рядом, оставили мне эти мысли - конечно, они
читают их у меня в голове. Я чувствовал присутствие вождя, черноволосого,
могущественного. Возможно, я остался с ним один. Если он наделяет это каким-то смыслом,
если он видит в этом цель и тем самым сдерживает зверства, значит, он, должно быть,
святой. Я увидел грязных, голодающих монахов в пещерах.
Я перекатился на спину, блаженствуя во всплесках омывшей меня красно-желтой боли,
и открыл глаза.
15
Мягкий успокаивающий голос обращался ко мне, непосредственно ко мне:
- Все тщеславные работы твоего господина сгорели; от его картин остался один пепел.
Да простит его Бог, что он использовал свои величайшие силы не во службу Господу, но во
службу Миру, Плоти и Дьяволу, да, я говорю - Дьяволу, несмотря на то, что Дьявол - наш
знаменосец, ибо Нечистый Дух гордится нами и удовлетворен нашими страданиями; но
Мариус служил Дьяволу безотносительно к желаниям Бога, к дарованному им милосердию,
ибо мы не горим в адском пекле, а царим в земном мраке.
- А, - прошептал я, - я разобрался в твоей перекошенной философии. - Увещеваний не
последовало.
Постепенно, хотя я предпочел бы слышать только голос, окружающие предметы
начали обретать очертания. В куполообразный потолок над моей головой были вдавлены
человеческие черепа, побелевшие, покрытые пылью. Черепа закреплялись в земле
известковым раствором, так что весь потолок состоял из черепов, как их чистых белых
морских раковин. Раковины мозга, подумал я, ведь что остается от них, выпирающих из
скрепленной раствором земли, кроме купола, когда-то прикрывавшего мозг, и круглых
черных дыр, откуда раньше смотрели желеобразные глаза, бдительные, как танцоры, чтобы
неусыпно доложить о чудесах мира заключенному в панцирь разуму.
Сплошные черепа, купол из черепов, а там, где купол переходил в стены - обрамление
из берцовых костей по всей окружности, а внизу - разные кости человеческих тел, не
образующие определенного узора, как простые камни, подобным образом вдавленные в
раствор при постройке стены.
Это помещение состояло из одних костей и освещалось свечами. Да, я уловил запах
свечей, чистейший пчелиный воск, как в богатом доме.
- Нет, - задумчиво сказал голос, - скорее, как в церкви, ибо ты находишься в церкви
Господа, хотя наш Верховный Глава - Дьявол, святой-основатель нашего ордена, так почему
бы не пчелиный воск? Предоставляю тебе, тщеславному светскому венецианцу, считать его
роскошью, путать его с богатством, в котором ты барахтался, как свинья в помоях.
Я тихо засмеялся.
- Поделись со мной еще своей великодушной и идиотской логикой, - сказал я. - Фома
Аквинский от Дьявола. Давай, говори.
- Не стоит надо мной насмехаться, - искренне и умоляюще ответил он. - Я же спас
тебя от огня.
- Иначе я был уже мертв.
- Ты хочешь сгореть?
- Нет, только не так мучиться, нет, я и помыслить не могу, чтобы мне или кому-то еще
пришлось так страдать. Но умереть - да, хочу.
- А как ты думаешь, если ты все-таки умрешь, какая участь тебя ожидает? Разве адский
огонь не в пятьдесят раз жарче костра, разожженного для тебя и твоих друзей? Ты - дитя
ада; ты стал им в тот момент, когда богохульник Мариус влил в тебя нашу кровь. Никто не
сможет изменить этот приговор. Твою жизнь хранит проклятая кровь, противоестественная
кровь, кровь, приятная Сатане, кровь, приятная Богу лишь потому, что ему приходится
держать при себе Сатану, чтобы проявлять свою доброту и давать человечеству выбор между
добром и злом.
Я опять засмеялся, но постарался проявить побольше уважения.
- Вас так много, - сказал я. Я повернул голову. Многочисленные свечи меня ослепили,
но мне не стало неприятно. Казалось, на фитилях танцует другое пламя, не то, что поглотило
моих братьев.
- Они были твоими братьями, эти избалованные, изнеженные смертные? - спросил он.
Его голос не дрогнул.
- А сам ты веришь в тот вздор, который ты мелешь? - спросил я, передразнивая его
тон.
Он рассмеялся в ответ, скромно, как в церкви, как будто мы перешептывались друг с
другом о нелепости проповеди. Но здесь не было святого причастия, как в освященной
церкви, зачем же шептаться?
- Дорогой мой, - сказал он, - как просто было бы устроить тебе пытки, вывернуть
наизнанку твои высокомерные мозги, превратить тебя в инструмент для хриплых криков.
Как просто было бы замуровать тебя в стену, чтобы твои крики доносились не слишком
шумно, а стали бы приятным аккомпанементом для наших ночных медитаций. Но я не питаю
вкуса к подобным вещам. Вот почему я так хорошо служу Дьяволу; я так и не полюбил зло и
жестокость. Я их ненавижу, и если бы мне было дозволено взглянуть на распятие, я смотрел
бы на него со слезами, как смотрел смертным человеком.
Я прикрыл глаза, принося в жертву танцующие огоньки, окроплявшие полумрак. Я
украдкой послал навстречу его мыслям сильнейший посыл, но наткнулся на закрытую дверь.
- Да, этим образом я преграждаю тебе путь. Болезненно буквальный образ для такого
образованного язычника. Но ведь твою преданность Господу нашему Иисусу Христу
взрастила сухая и наивная среда? Но подожди, сюда несут дары для тебя, он весьма ускорит
наше соглашение.
- Соглашение, сударь, о каком соглашении идет речь? - спросил я. Я тоже услышал
чье-то приближение. Мне в ноздри ударил крепкий, отвратительный дух. Я не шевелился и
не открывал глаз. Я услышал, как пришелец рассмеялся низким грохочущим смехом, так
хорошо освоенным теми, кто распевал Dies Irae с непристойным лоском. Удушающий запах
вызывал в памяти горелую человеческую плоть или что-то в этом роде. Мне было противно.
Я начал было отворачиваться, но постарался остановиться. Звуки и боль я мог выдержать, но
не этот ужасный, ужасный запах.
- Подарочек для тебя, Амадео, - сказал пришелец.
Я поднял глаза. Я смотрел прямо в лицо вампиру, созданного из молодого человека с
пепельно-белыми волосами и длинным худощавым телом скандинава. В обеих руках он
держал большую урну. Потом он ее перевернул.
- Нет, нет, прекрати! - Я вскинул руки. Я понял, что это. Но было уже слишком поздно.
На меня посыпался поток пепла. Я задохнулся, крикнул и перевернулся. Я не мог
вытрясти его из глаз и рта.
- Прах твоих братьев, Амадео, - сказал скандинав. Он разразился безудержным
взрывом смеха.
Беспомощно лежа на животе, прижав к лицу руки, я стряхивал с себя горячую кучу
пепла. В результате я перевернулся, вскочил на колени, потом поднялся. Я попятился к
стене. Перевернулась огромная железная подставка для свечей, перед моим затуманенным
взглядом заискрились огоньки, сами свечки попадали в грязь. Я услышал, как загремели
кости. Я вскинул руки к лицу.
- А где же наша очаровательная сдержанность? - спросил скандинав. - Что это, наш
херувимчик плачет? Так называл тебя твой господин, херувимчик, нет? Держи! - Он дернул
меня за руку, а второй рукой попытался размазать по мне пепел.
- Проклятый демон! - крикнул я. Я обезумел от бешенства и негодования. Я схватил
его голову обеими руками и изо всех сил повернул ее вокруг шеи, переломав все кости, и
посильнее пнул его правой ногой. Он со стоном опустился на колени, не умирая, несмотря на
сломанную шею, но я поклялся, что не оставлю ему жизнь ни в одном кусочке тела, и с
размаху ударив его правой ногой, я сбил с него голову, кожа порвалась и лопнула, из
зияющей дыры на туловище хлынула кровь, и я окончательно оторвал голову.
- На себя посмотрите, сударь, - уставился я в его отчаянные глаза. Зрачки все еще
дергались. - Умри же, умри, ради себя самого. - Я покрепче вцепился пальцами левой руки в
его волосы и, повертевшись по сторонам, нащупал правой рукой свечку, сорвал ее с
железного гвоздя и по очереди вдавил ее в его глазницы, пока он не лишился обоих глаз.
- Ага, значит, так тоже можно, - сказал я, поднимая голову и сощурив глаза от
слепящего света.
Постепенно я различил его фигуру. Его густые вьющиеся черные волосы спутались, он
сидел в углу, вокруг его табурета развевались черные мантии, его лицо хотя и было
обращено немного вбок, от меня не отворачивалось, и при свете я легко смог определить
очертания его лица. Благородное, прекрасное лицо, в изогнутых губах не меньше силы, чем в
огромных глазах.
- Он никогда мне не нравился, - мягко сказал он, поднимая брови, - однако должен
сказать, что ты произвел на меня впечатление, я не ожидал, что он уйдет так рано.
Я содрогнулся. Меня охватил ужасный холод, бездушная, противная злость,
возобладавшая над печалью, возобладавшая над безумием, возобладавшая над надеждой.
Я ненавидел голову в своих руках, мне хотелось ее отбросить, но она еще не умерла.
Кровоточащие глазницы вздрагивали, язык метался с одной стороны рта на другую.
- Как же мерзко! - вскрикнул я.
- Он всегда говорил очень необычные вещи, - сказал черноволосый вампир. - Видишь
ли, он был язычником. Ты - никогда. То есть, он верил в богов северного леса, верил, что
Тор кружит вокруг мира со своим молотом...
- Ты никогда не перестанешь болтать? - спросил я. - Даже сейчас необходимо это
сжечь, да? - Он одарил меня очаровательной невинной улыбкой. - Дурак ты, что сидишь в
этом месте, - прошептал я. У меня безудержно тряслись руки. Не дожидаясь ответа, я
повернулся и схватил новую свету, так как та полностью затухла, и поджег волосы мертвеца.
От зловония меня затошнило. Я издал звук, напоминающий плачущего ребенка.
Я уронил пылающую голову на обезглавленное тело. Я бросил в пламя свечу, чтобы
подлить в огонь воска. Собрав остальные сбитые мной свечи, я скормил их огню и, когда
труп охватил слишком сильный жар, я отошел.
Мне показалась, что голова катается в огне больше, чем должна бы, поэтому я схватил
перевернутый железный канделябр и, используя его как кочергу, я растер горящую массу и
раздробил все, что скрывал огонь.
В самый последний момент его раскинутые руки свернулись, пальцы врезались в
ладони. Надо же, жить в таком состоянии, устало подумал я и кочергой подтолкнул руки к
туловищу. Костер вонял тряпками и человеческой кровью, выпитой им кровью, вне всякого
сомнения, но больше человеческих запахов не ощущалось, и я в отчаянии заметил, что
сделал из него костер прямо среди праха моих друзей.
Что же, это показалось мне вполне уместным.
- Хотя бы одному я за вас отомстил, - разбито вздохнул я. Я отбросил примитивную
кочергу из канделябра. Так я его и оставил. Места было много. Я удрученно перешел,
босиком, так как мои туфли сгорели в огне, на другое широкое свободное место среди
железных канделябров, где чернела чистая на вид влажная земля, и там я и лег на пол, как
раньше, не заботясь, что черноволосому вампиру теперь прекрасно меня видно, поскольку
сейчас я казался прямо перед ним.
- Тебе знаком этот северный культ? - спросил он, как будто ничего страшного не
произошло. - Тот самый, где Тор вечно ходит кругами со своим молотом, а круг все
сужается и сужается, за ним лежит хаос, а мы находимся внутри теплого кольца, обреченные
на вырождение. Никогда не
слышал? Он был язычником, его создали маги-ренегаты, чтобы он убивал их врагов. Я
рад от него избавиться, но что же ты плачешь?
Я не ответил. Здесь не на что было надеяться, в жуткой комнате под куполом из
черепов, где мириады свечей озаряли своим светом исключительно свидетельства смерти, а
среди этого кошмара - прекрасное, крепко сложенное черноволосое существо, которое не
испытывает никаких чувств по поводу смерти того, кто служил ему, а теперь превратился в
кипу тлеющих вонючих костей.
Я представил себе, что я дома. Я находился в безопасности, в спальне моего господина.
Мы сидели рядом. Он читал текст по-латыни. Мне было все равно, какие он произносит
слова. Повсюду нас окружали блага цивилизации, красивые, приятные вещи, а каждый
предмет в комнате вышел из человеческих рук.
- Суетные мысли, - сказал черноволосый вампир. - Суетные и безрассудные, но тебе
еще предстоит в этом убедиться. Ты сильнее, чем я рассчитывал. Но ведь он прожил много
веков, твой создатель, никто и не помнит рассказов о временах, когда не было Мариуса,
одинокого волка, который никого не допускает на свою территорию, Мариуса, убийцы
молодых.
- Насколько я знаю, он убивал только злодеев, - прошептал я.
- А мы разве не злодеи? Каждый из нас злодей. Вот он и убивал нас без сожаления. Он
считал, что мы не представляем для него опасности. Он повернулся к нам спиной! Он
считал, что мы недостойны его внимания, а потом, смотри-ка, он расщедрился и передал всю
свою силу простому мальчику. Но должен сказать, что ты очень красивый мальчик.
Раздался шум, зловещий шорох, довольно знакомый. Запахло крысами.
- О да, мои дети, крысы, - сказал он. - Они ко мне приходят. Хочешь посмотреть?
Перевернись и посмотри на меня, если не сложно. Не думай больше о святом Франциске с
его птицами, белками и волком. Думай о Сантино с его крысами.
Я действительно посмотрел. Я затаил дыхание. Я сел на землю и уставился на него. На
его плече сидела громадная серая крыса, чье крошечное усатое рыльце буквально целовало
его ухо, ее хвост свернулся за его головой. К нему на колени забралась еще одна крыса и, как
зачарованная, смирно уселась на месте. У ног собрались другие крысы.
Видимо, не желая двигаться, чтобы они не испугались, он осторожно окунул правую
руку в чашу с сухими хлебными крошками. Только сейчас я уловил этот запах, смешавшийся
с запахом крыс. Он протянул пригоршню крошек крысе, сидящей на плече, которая съела их
с благодарностью и с странной деликатностью, а потом уронил немного хлеба на колени,
куда моментально вспрыгнули три крысы.
- Думаешь, мне это нравится? - спросил он. Он внимательно посмотрел на меня и
расширил глаза, подчеркивая значение своих слов. Его черные волосы окутывали плечи
густым спутанными покрывалом, лоб был очень гладкий и в свете свечей отливал белизной.
- Думаешь, мне нравится жить здесь, в земных недрах, - печально спросил он, - под
великим городом Римом, где сквозь землю сочатся нечистоты гнусной толпы, и иметь в
качестве спутников паразитов? Думаешь, я никогда не обладал плотью и кровью, или же,
претерпев эти изменения во имя Всемогущего Господа и его божественного замысла, я
утратил стремление к той жизни, которой ты жил со своим жадным господином? Или у меня
нет глаз, чтобы увидеть блистательные краски, которые твой господин размазывал по
холстам? Или мне не нравятся звуки нечестивой музыки? - Он издал мягкий, мучительный
смешок.
- Что из созданного Господом, что из того, ради чего он страдал, противно само по
себе? - продолжал он. - Грех сам по себе не отвратителен; эта мысль абсурдна. Никто не
может полюбить боль. Мы можем лишь надеяться ее вытерпеть.
- Зачем это нужно? - спросил я. Меня ужасно тошнило, но я сдержал рвоту. Я дышал
как можно глубже, чтобы
...Закладка в соц.сетях
