Жанр: Фантастика
Вампир Арман Новые вампирские хроники 2.
... Детей Тьмы. Ночь за ночью я молча охотился со
своими новыми спутниками, со своими новыми возлюбленными, со своим новым
господином и со своей новой госпожой, а когда я был готов серьезно заняться новыми
уроками, Сантино, мой учитель, кому изредка помогала Алессандра, сделал меня своим
учеником, оказав мне таким образом великую честь, о чем мне не замедлили сообщить,
улучив момент, остальные члены собрания.
Я узнал то, о чем Лестат написал после моих откровений, - великие законы.
Первое. По всему миру мы собираемся в собрания, у каждого собрания есть свой глава,
и мне предстоит стать таким главой, как настоятелем монастыря, и в мои руки попадут все
вопросы власти. Я, и только я буду определять, когда следует создать нового вампира; я, и
только я буду следить, чтобы превращение производилось надлежащим образом.
Второе. Темный Дар, ибо у нас это так называется, запрещается передавать тем, кто не
обладает физической красотой, ибо порабощение Темной Кровью красивых людей более
приятно Справедливому Богу.
Третье. Нельзя допускать, чтобы молодого вампира создавал древний вампир, ибо со
временем наши силы возрастают, и силы старейших слишком велики для молодых.
Свидетельство тому - моя собственная трагедия, меня создал последний из известных нам
Детей Тысячелетий, великий и ужасный Мариус. Я обладаю силой демона и телом ребенка.
Четвертое. Ни один из нас не смеет уничтожить себе подобного, за исключением главы
собрания, который должен был готов в любой момент уничтожить непокорных членов своей
стаи. Все странствующие вампиры, не принадлежащие ни к какому собранию, должны
уничтожаться таким главой собрания немедленно.
Пятое. Никакое вампир не имеет права разоблачить свою личность или волшебную
силу в присутствии смертного и остаться в живых. Никакой вампир не имеет права
записывать слова, способные выдать тайну. Смертный мир не должен знать ни одного
вампирского имени, и все свидетельства нашего существования, попадающие в царство
смертных, должны уничтожаться любой ценой, как и те, кто допустил столь ужасное
нарушение божьей воли.
Это еще не все. Там были и ритуалы, и песнопения, своего рода фольклор.
- Мы не входим в церкви, ибо в этом случае Господь поразит нас молнией, - объявлял
Сантино. - Мы не смотрим на распятие, и присутствия такового на цепочке, висящей на шее
смертного, достаточно для того, чтобы оставить его в живых. Мы отворачиваем глаза и
пальцы перед медальонами с изображениями Святой Девы. Мы трепещем перед ликами
святых.
Но тех, кто не защищается, мы разим божественным огнем. Мы питаемся, где нам
угодно и когда нам угодно, жестоко, как невинными, так и теми, кто благословен красотой и
богатством. Но мы не похваляемся перед миром своими деяниями, не похваляемся и друг
перед другом.
Великие замки и залы закрыты для нас, ибо мы ни при каких обстоятельствах не смеем
вмешиваться в судьбу, уготованной Господом нашим для тех, кто создан по его образу и
подобию, иначе, чем вмешиваются в нее паразиты, или пылающий огонь, или Черная
Смерть. Мы - проклятье тени. Мы вечны. А завершив во имя Господа свои труды, мы
сходимся вместе, избегая удобств, богатства и роскоши, в подземельях, благословенных
нами для сна, и лишь при свете огня и свечей мы собираемся, чтобы читать молитвы, петь
песни и танцевать, да, танцевать вокруг костра, тем самым укрепляя волю, тем самым
разделяя свою силу с нашими братьями и сестрами.
Шесть долгих месяцев прошло за изучением этих уроков. В это время я совершал
вместе с остальными вылазки в римские переулки, где охотился и объедался теми, от кого
отвернулась судьба, кто так легко попадал в мои руки.
Я не искал больше в их мыслях преступления, оправдывающего мою хищную трапезу.
Я больше не тренировался в утонченном искусстве убивать, не причиняя жертве боли, я
больше не заслонял несчастных смертных от жуткого вида моего лица, моих отчаянных рук,
моих клыков.
Однажды ночью я проснулся и обнаружил, что меня окружили мои братья. Седовласая
женщина помогла мне подняться из свинцового гроба и сообщила, что я должен пойти за
ними.
Мы поднялись на землю, к звездам. Там горел высокий костер, как в ночь гибели моих
смертных братьев.
Прохладный воздух благоухал весенними цветами. Я слышал, как поют соловьи. Вдали
шептался и бормотал огромный, кишащий людьми Рим. Я обратил взгляд к городу. Я увидел
семь холмов, покрытых неяркими дрожащими огоньками. Наверху я увидел подкрашенные
золотом тучи, нависшие над рассеянными по холмам прекрасными маячками, словно
небесная тьма готовилась вот-вот разродиться младенцем.
Я увидел, что вокруг костра образовалось плотный круг. Дети Тьмы стояли в глубину
по двое, по трое. Сантино, облаченный в новую, дорогую мантию из черного бархата -
ужасное нарушение наших строгих правил богослужения, вышел вперед и расцеловал меня в
обе щеки.
- Мы отсылаем тебя далеко, на север Европы, - сказал он, - в город Париж, где глава
Собрания ушел, как рано или поздно бывает со всеми нами, в огонь. Его дети ожидают тебя.
Они наслышаны о тебе, о твоей доброте, о твоем благочестии, о твоей красоте. Ты станешь
их главой, их святым.
Мои братья по очереди подошли поцеловать меня. Мои сестры, их было меньше, тоже
запечатлели на моих щеках поцелуи.
Я молчал. Я тихо стоял и слушал песни птиц в соседних соснах, то и дело буравя
взглядом снижающиеся небеса и думал, пойдет ли дождь, ароматный дождь, такой чистый и
ясный, единственная дозволенная мне очищающая вода, сладкий римский дождь, ласковый и
теплый.
- Принимаешь ли ты торжественный обет возглавлять Собрание согласно Темным
Обычаям, согласно воле Сатаны и воле его Творца и Господа?
- Принимаю.
- Клянешься ли ты подчиняться любым приказам, поступившим из Римского
Собрания?
- Клянусь.
Слова, слова, слова.
В огонь подбросили дров. Зазвучал барабанный бой. Торжественный тон.
Я заплакал.
Я почувствовал прикосновение мягких рук Алессандры, мягкую массу ее седых волос
на моей шее.
- Я пойду с тобой на север, дитя мое, - сказала она.
Меня переполняла благодарность. Я обхватил ее обеими руками, почувствовал, как ко
мне прижалось ее холодное жесткое тело, и затрясся от рыданий.
- Да, мой дорогой, мой маленький, - говорила она. - Я останусь с тобой. Я стара, я
останусь с тобой, пока не придет мой срок предстать перед судом Господа, как подобает
каждому из нас.
- Так возрадуемся и станцуем! - воскликнул Сантино. - Сатана и Христос, братья в
доме Господа, вверяем вам эту очистившуюся душу! - Он воздел руки.
Алессандра отошла от меня, ее глаза блестели от слез. Я не мог думать ни о чем, кроме
благодарности за том, что она будет со мной, что мне не придется совершать одному это
жуткое, ужасное путешествие. Со мной, Алессандра, со мной. О раб Сатаны и создавшего
его Бога!
Она встала рядом с Сантино, такая же высокая, величественная, и тоже подняла руки,
качая волосами из стороны в сторону.
- Да начнется танец! - крикнула она.
Загремели барабаны, взвыли трубы, в моих ушах зазвенели бубны.
Огромное плотное кольцо вампиров испустило долгий глухой крик, и, взявшись за
руки, они пустились в пляс.
Меня затянули в цепочку, образовавшуюся вокруг бушующего пламени. Меня бросало
справа налево в такт вертящимся по сторонам фигурам, потом я вырвался и, кружась,
подпрыгнул высоко в воздух.
При повороте, в прыжке, ветер коснулся моей шеи. Я с предельной точностью поймал с
обеих сторон от себя руки, мы качнулись направо, потом - опять налево.
Безмолвные тучи над головой сгущались, скручивались, плыли по темнеющему небу.
Начался дождь, его тихий раскат затерялся среди криков обезумевших танцоров, треска
костра и грохота барабанов.
Но я его услышал. Я повернулся, прыгнул повыше и добрался до него, до серебристого
дождя, хлынувшего на меня, как благословение темных небес, как крещение святой водой
проклятых.
Музыка нарастала. Все поглотил варварский ритм, организованная цепочка танцоров
была забыта. Под дождем, при неиссякаемых сполохах гигантского огня вампиры
раскидывали руки, выли, извивались, сокращали мышцы рук и ног, топали, согнув спины,
грохотали подошвами по земле, открывали рты, вращали бедрами, вертелись и прыгали, и
хриплыми гортанными голосами затянули громогласный гимн, Dies irae, dies illa. О да, да,
день беды, день огня!
Потом, когда дождь полил темной, ровной стеной, когда от костра остались только
черные развалины, когда все давно уже отправились на охоту, когда по мрачной поляне
после шабаша осталось кружиться всего несколько фигур, распевая молитвы в мучительном
исступлении, я тихо лежал, уткнувшись лицом в землю, и дождь смывал с меня грязь.
Мне казалось, что рядом стоят монахи из старого киевского монастыря. Они
подсмеивались надо мной, но по-доброму. Они говорили:
- Андрей, с чего ты взял, что сможешь сбежать? Разве ты не знал, что тебя призвал
Бог?
- Уходите от меня, вас здесь нет, а меня вообще нет; я заблудился в темных пустынях
бесконечной зимы.
Я старался представить себе его, его святой лик. Но рядом была только Алессандра, она
пришла помочь мне подняться на ноги. Алессандра, пообещавшая рассказать мне о темных
временах, задолго до создания Сантино, когда ей передали Темный Дар в лесах Франции,
куда мы отправимся вместе.
- О Господи, Господи, услышь мои молитвы, - прошептал я. Если бы я мог только
увидеть его лицо.
Но такие вещи нам запрещались. Ни при каких обстоятельствах не сметь смотреть на
его изображения! До конца света нам суждено трудиться без этого утешения. Ад есть
отсутствие Бога.
Что мне теперь сказать в свое оправдание? Что мне сказать?
Эта повесть уже рассказана другими, повесть о том, как я на протяжении целых веков
оставался стойким главой Парижского Собрания, как я жил все эти годы в невежестве и
мраке, подчиняясь старым законам, пока не осталось ни Сантино, ни Римского Собрания,
чтобы посылать мне новые, как я, оборванец, в тихом отчаянии, цеплялся за Старую Веру и
Старые Обычаи, пока другие уходили в огонь или же просто разбредались по свету.
Что мне сказать в оправдание того новообращенного и святого, каким я стал?
Триста лет я пробыл бродячим ангелом, сыном Сатаны, я был его убийцей с детским
лицом, его заместителем, его рабом. Алессандра всегда оставалась со мной. Когда другие
погибали или отрекались, Алессандра поддерживала во мне веру. Но это был мой грех, мое
путешествие, мое страшное безрассудство, и мне одному предстоит нести это бремя, пока я
жив.
В то последнее утро в Риме, перед уходом на север, было решено, что мне необходимо
сменить имя.
Амадео, имя, содержащее в себе самом слово, обозначающее Бога, меньше всего
подходило для Сына Тьмы, особенно для того, кому предстояло возглавить Парижское
Собрание.
Из всех предложенных вариантов Алессандра выбрала имя "Арман". Так я стал
Арманом.
ЧАСТЬ II
МОСТ ВЗДОХОВ
16
Я отказываюсь еще хотя бы минуту обсуждать прошлое. Оно мне не нравится. Оно
меня не волнует. Как я буду рассказывать о том, что меня не интересует? Считается, что это
заинтересует тебя? Вся сложность в том, что о моем прошлом уже слишком много писали. А
если ты не читал эти книги? А если ты не барахтался в цветистых описаниях Вампира
Лестата, живописавшего меня и приписанные мне заблуждения и ошибки? Хорошо, хорошо.
Еще немного, но только для того, чтобы перенести меня в Нью-Йорк, в ту секунду, когда я
увидел покрывало Вероники, чтобы тебе не пришлось возвращаться к его книгам, чтобы
моей книги тебе хватило. Ладно. Продолжим, пересечем этот мост вздохов. Три сотни лет я
оставался верен Старым Обычаям Сантино, даже после исчезновения самого Сантино.
Причем вампир этот совсем не умер. Он объявился в современном мире, вполне здоровый,
сильный, молчаливый, и отнюдь не собирался оправдываться по поводу тех кредо, что он
затолкал мне в горло, прежде чем отправить меня на север, в Париж. В те времена я был
совершенно не в своем уме. Я действительно руководил Собранием и достиг совершенства в
устройстве и организации его церемоний, его причудливых темных молебствий и кровавых
крещений. С каждым годом моя физическая сила росла, как бывает у всех вампиров, и жадно
выпивая кровь своих жертв - о другом удовольствии я и мечтать не мог, - вскармливал свои
вампирские способности. Убивая, я научился окутывать своих жертв чарами, и выбирая себе
самых красивых, самых одаренных, самых дерзких и блистательных, я, тем не менее,
передавал им фантастические видения, чтобы притупить их страх и страдания. Я был просто
помешанный. Отрекшись от освещенных мест, от утешительного посещения самой
маленькой церкви, я запыленным духом бродил по темнейшим переулкам Парижа,
превращая в глухой звон его самую замечательную поэзию и музыку затычками благочестия
и фанатизма, которыми я забивал свои уши, слепой к уносящемуся ввысь величию его
соборов и дворцов. Всю мою любовь поглотило собрание, болтовня о том, как нам лучше
всего стать святыми Сатаны или стоит ли предложить дерзкой, прекрасной отравительнице
заключить наш пакт и пополнить наши ряды. Но иногда я переходил от приемлемого
безумия к состоянию, опасность которого знал только я. В земляной келье в потайных
катакомбах под огромным парижским кладбищем Невинно Убиенных, где мы устроили свое
логово, мне ночь за ночью мерещилась одна-единственная странная, бессмысленная вещь:
что стало с маленьким прекрасным сокровищем, подаренным мне моей смертной матерью?
Что стало с тем странным артефактом из Подола, который он сняла с иконостаса и вложила
мне в руки, с крашеным яйцом, с крашеным яйцом малинового цвета, с искусно
нарисованной звездой? Где оно сейчас находится? Что с ним стало? Ведь я оставил его,
плотно завернув в мех, в золотом гробу, в моем бывшем жилище, нет, неужели это было на
самом деле, та жизнь, которую я, кажется, вспоминал, жизнь в городе с блестящими
белокаменными дворцами и сверкающими каналами, с необъятным свежим серым морем,
полном быстрых изящных кораблей, усердно взмахивавших вверх-вниз длинными веслами в
унисон, как живые, кораблей, расписных кораблей, часто украшенных цветами, с
белоснежными парусами, нет, так не бывает, и подумать только, золотая комната с золотым
гробом внутри, а в нем - ни на что не похожее сокровище, хрупкая, прелестная вещица,
крашеное яйцо, ломкое, законченное творение, чья раскрашенная скорлупа скрывала внутри
предельно безупречный, влажный, таинственный концентрат живых жидкостей - что за
странные фантазии. Но что с ним случилось? Кто его нашел? Кто-то нашел. Либо так, либо
оно до сих пор там, спрятано глубоко под палаццо в водонепроницаемом подземелье,
вырытом в глубине протекающей земли под водами лагуны. Нет, никогда. Не так, только не
там. Не думай об этом. Не думай, что оно попало в руки нечестивца. А ведь ты знаешь, ты,
лживая предательская душонка, что ты так и не вернулся в то место, в тот невысокий город с
залитыми ледяной водой улицами, где твой отец, несомненно, существо мифическое,
небылица, испил из твоих рук вино и простил тебя за то, что ты ушел и превратился в
черную птицу с сильными крыльями, птицу ночи, воспарившую даже выше владимирских
куполов, словно кто-то разбил яйцо, то тщательно, изумительно разрисованное яйцо,
которым так дорожила твоя мать, передавая его тебе, злобно разбил его большим пальцем,
раздавил, и из прогнившей жидкости, из зловонной жидкости родился ты, ночная птица,
перелетевшая через коптящие трубы Подола, через владимирские купола, поднимаясь все
выше, все дальше, удаляясь от диких степей, от всего мира, пока не залетела в темный лес, в
густой, темный, безграничный лес, из какого никогда не выбраться, в холодное, унылое
дикое царство голодного волка, чавкающей крысы, ползучего червя и кричащей жертвы. Ко
мне приходила Алессандра. - Проснись, Арман. Проснись. Тебе снятся грустные сны, сны,
предшествующие безумию, ты не оставишь меня, дитя мое, не оставишь, я боюсь смерти еще
больше, чем этого, но я не останусь одна, ты не уйдешь в огонь, ты не уйдешь, не оставишь
меня здесь.
Нет. Не уйду. На такой шаг у меня не хватило бы мужества. Я ни на что не надеялся,
пусть даже на протяжении десятилетий от Римского Собрания не поступало никаких вестей.
Но моим долгим векам на службе Сатаны наступил конец.
Он пришел в красном бархате, в излюбленном облачении моего бывшего господина,
короля из сна, Мариуса. Он с важным видом прохаживался по освещенным улицам Парижа,
словно его создал сам Бог. Но его, как и меня, создал вампир, он был сыном семнадцати
столетий, по подсчетом тех времен, яркий, наглый, неуклюжий, веселый и дразнящий
вампир, переодетый в молодого человека, и он пришел растоптать тот священный огонь, что
все еще тлел в разъеденной шрамами ткани моей души и развеять пепел.
Это был Вампир Лестат.
Он не виноват. Если бы кто-то из нас смог сразить его, разрубить на части его же
разукрашенным мечом и поджечь, нам, возможно, досталось бы еще несколько десятилетий
жалких заблуждений. Но это никому не удалось. Для нас он, проклятый, оказался слишком
силен. Созданный могущественным древним ренегатом, легендарным вампиром по имени
Магнус, этот Лестат, двадцати смертных лет от роду, странствующий деревенский
аристократ без гроша за душой из диких земель Оверни, перескочивший через обычаи,
респектабельность и всякие надежды на статус придворного, которых у него в любом случае
не было, поскольку он даже не умел читать и писать, и к тому же обладал слишком
оскорбительным нравом, чтобы прислуживать какому-то королю или королеве, ставший
необузданной золотоволосой знаменитостью низкопробных бульварных спектаклей,
любимый как мужчинами, так и женщинами, веселый, безалаберный, до слепоты
амбициозный, самовлюбленный гений, этот Лестат, этот голубоглазый и бесконечно
самоуверенный Лестат остался сиротой в ночь своего создания по воле древнего монстра,
превратившего его в вампира, вверившего ему состояние, спрятанное в тайнике
рассыпающейся на куски средневековой башни и ушедшего обрести вековечное утешение во
всепоглощающее пламя. Этот Лестат, и не подозревавший о Старых Собраниях, о Старых
Обычаях, о вымазанных сажей разбойниках, обитавших под кладбищами и считавших, что
имеют право заклеймить его как еретика, бродягу и ублюдка Темной Крови, прохаживался
по самым модным уголкам Парижа, одинокий, терзаемый своими сверхъестественными
дарованиями, но одновременно упивавшийся своей новой силой, танцевал в Тюильри с
потрясающе одетыми женщинами, купался в прелестях балета, и не только слонялся по
освещенным местам, как мы их называли, но и скорбно блуждал по самому Собору
Парижской Богоматери, прямо перед главным алтарем, причем Бог так и не поразил его
никакой молнией. Он нас уничтожил. Он уничтожил меня.
Алессандра, которая к тому моменту уже лишилась рассудка, как и большинство
старейших тех времен, вступила с ним в веселую перепалку после того, как я, исполненный
сознания долга, арестовал его и приволок на наш подземный суд, а потом она тоже ушла в
огонь, оставив меня наедине с очевидным абсурдом: нашим Старым Обычаям пришел конец,
наши суеверия смехотворны, наши пыльные черные одеяния нелепы, наши самобичевания и
самоотречения бессмысленны, наша вера в то, что мы служим Богу и Дьяволу - самообман,
наивный и глупый, наша организация среди веселых парижан-атеистов в Век Разума так же
нелепа, какой ее счел бы несколько веков назад мой возлюбленный венецианец Мариус.
Лестат был разрушителем, смеющимся пиратом, который, не творя себе кумира ни из чего и
ни из кого, вскоре покинул Европу, чтобы найти себе безопасную и удобную территорию в
Новом Свете, в колонии Нового Орлеана. Он не мог предложить мне в утешение никакой
философии, дьякону с детским лицом, вышедшему из самой черной темницы, лишившийся
всякой веры, чтобы облачиться в модную одежду современной эпохи и снова пройтись по
широким улицам, как триста лет назад, в Венеции. А мои последователи, те немногие, кого я
не смог одолеть и с горечью предать огню, как беспомощно, ощупью двигались они по
новообретенной свободе - свободе вытаскивать золото из карманов своих жертв, рядясь в их
шелка и напудренные парики, свободе в восторженном изумлении наслаждаться чудесами
яркой сцены, блистательной гармонией сотни скрипок, проделками актеров-рифмоплетов.
Какая участь ждала бы нас, когда мы вслепую пробирались бы ранними вечерами сквозь
толпу на бульваре, сквозь изысканные особняки и пышные бальные залы? Мы убивали в
обитых атласом будуарах, на парчовых подушках позолоченных карет. Мы купили себе
красивые гробы, с причудливой резьбой, а на ночь мы запирались в отделанных золотом и
красным деревом подвалами. Что стало бы с нами, разобщенными, когда мои дети боялись
меня, а я точно не знал, в какой момент щегольство и сумасбродство французского
освещенного города заставит их совершить опрометчивую или пагубную выходку с
чудовищными последствиями? Именно Лестат дал мне ключ, Лестат дал мне место, где я
смог найти приют для своего обезумевшего и бешено бьющегося сердца, где я смог свести
вместе своих последователей и предоставить им подобие новообретенного здравомыслия.
Перед тем, как выбросить меня на мель среди останков моих старых законов, он передал мне
тот самый бульварный театр, где он когда-то был молодым пастушком комедии дель арте.
Все смертные актеры уехали. Оставалась только элегантная соблазнительная скорлупа, сцена
с веселыми декорациями и позолоченной аркой авансцены, бархатный занавес и пустые
скамьи, дожидающиеся своей шумной публики. Там мы и обрели свое самое безопасное
укрытие, готовые с энтузиазмом спрятаться под маской грима, идеально прикрывающей
нашу блестящую белую кожу и фантастическую грацию и гибкость. Мы стали актерами,
профессиональной труппой бессмертных, которые сошлись вместе, чтобы поставить бодрые
декадентские пантомимы для смертной публики, так и не заподозрившей, что мы, белолицые
лицедеи, намного страшнее любого из чудовищ, фигурировавших в наших фарсах или
трагедиях. Так родился Театр Вампиров. И я, никчемная шелуха, одетая в стиле человека -
титул, на который я имел еще меньше прав, чем за все предыдущие провальные годы, я стал
его наставником. Это было самое меньшее, что я мог сделать для моих осиротевших
приверженцев Старой Веры, счастливых, со вскруженными головами, в безвкусном и
безбожном мире накануне политической революции.
Почему я так долго правил этим театром, служившим для нас щитом, почему я год за
годом оставался с этим своеобразным собранием, я не знаю, знаю только то, что я нуждался
в нем, нуждался не меньше, чем в Мариусе и в нашем венецианском доме, или же в
Алессандре и в Собрании под кладбищем Невинно Убиенных. Мне нужно было место, куда
можно направиться перед рассветом, где, как я знал, надежно укрывались другие
представители моего рода. И могу точно сказать, что мои последователи-вампиры нуждались
во мне. Им необходимо было верить в мое руководство, и когда доходило до самого
худшего, я не подводил их, обуздывая легкомысленных бессмертных, которые периодически
начинали подвергать нас опасности, публично демонстрируя сверхъестественную силу или
крайнюю жестокость, а также улаживая с математическим талантом ученого-идиота деловые
вопросы. Налоги, билеты, афиши, отопление, рожки для освещения, поощрение свирепых
баснописцев, всем этим занимался я. И иногда меня охватывала острая гордость и
удовольствие. С каждым сезоном мы разрастались, разрасталась и наша аудитория,
примитивные скамейки сменились бархатными креслами, а грошовые пантомимы - более
поэтичными постановками. Много ночей, занимая место в отдельной ложе за бархатными
портьерами, джентльмен несомненно со средствами, в узких, по моде, брюках, в
соответствующем жилете из набивного шелка и в элегантного покроя ярком шерстяном
пиджаке, зачесав волосы назад и стянув их черной лентой, или же в результате обрезая их
выше жесткого воротничка, я думал о потерянных веках протухших ритуалов и
демонических снов, как думают подчас о долгой мучительной болезни, прошедшей в темной
комнате среди горьких микстур и бессмысленных песнопений. Не может быть, чтобы это
происходило на самом деле - зачумленные оборванцы, нищие хищники, воспевавшие Сатану
в морозном полумраке. И все прожитые мной жизни, все увиденные мной миры, казались
мне еще менее реальными. Что скрывалось за моими дорогими оборками, за моими
спокойными, не задающими вопросов глазами? Кем я стал? Неужели во мне не осталось ни
одного воспоминания о более теплом огоньке, чем тот, что освещал серебристым светом
мою смутную улыбку, обращенную к тем, кто ее от меня ждал? Я не помнил, чтобы в моем
тихо передвигающемся теле кто-то жил и дышал.
Распятие, нарисованное кровью, приторная дева Мария на странице молитвенника или
запечатленная на пастельных цветов фарфоре - они ни о чем мне не говорили, разве только
служили вульгарным напоминанием о грубом, немыслимом времени, когда отвергнутые
ныне силы таились в золотой чаше или сверкали вселяющим страх огнем в лице над
пылающим алтарем. Я об этом ничего не знал. Кресты, сорванные с девственных шей,
переплавлялись на мои золотые кольца. А четки отбрасывались в сторону, пока воровские
пальцы, мои пальцы, обрывали бриллиантовые пуговицы жертвы. За восемь десятилетий
существования Театра Вампиров я развил в себе - мы выдержали испытание Революцией,
потрясающе быстро восстановив силы, поскольку публика шумно требовала наших
фривольных и мрачных представлений - и надолго после гибели театра, до конца двадцатого
века, сохранил в себе тихий, скрытный характер, предоставляя своей молодой внешности
вводить в заблуждение моих противников, моих потенциальных врагов (я практически не
принимал их всерьез) и моих вампирских рабов. Хуже главы не бывает - равнодушный,
холодный вождь, вселяющий страх в каждое сердце, но не задающийся трудом полюбить
хоть кого-нибудь; так я и содержал Театр Вампиров, как мы называли его в семидесятых
годах девятнадцатого века, когда туда забрел сын Лестата, Луи, в поисках ответов на вечные
...Закладка в соц.сетях
