Жанр: Фантастика
Вампир Арман Новые вампирские хроники 2.
...лся на пол и поцеловал Лестата с нескрываемой любовью, как прошлой ночью. Я
никого не замечал и даже не знал, кто там присутствовал.
Поверив Мариусу на слово, я вышел из монастыря, омытый фиолетовым светом
раннего вечера, доверчиво скользя глазами по цветам, и прислушался, чтобы аккорды сонаты
Сибель привели меня в нужный дом.
Через несколько секунд я услышал музыку, далекие, но быстрые фразы
"Апассионаты", первой части знакомой песни Сибель.
Она звучала с непривычной звонкой четкостью, с новой апатичной интонацией,
придававшей ей властный, рубиново-красное оттенок, понравившийся мне с первого звука.
Значит, я не напугал свою девочку до потери рассудка. Значит, с ней все в порядке, она
благоденствует и, возможно, влюбляется, как многие из нас, в сонную душную прелесть
Нового Орлеана.
Я немедленно поспешил к указанному месту и оказался, почти не испачкавшись на
ветру, перед огромным трехэтажным красным кирпичным домом в Метэри, предместье
Нового Орлеана, обладавшем, несмотря на близость к городу, чудесной атмосферой
уединения.
Как и говорил Мариус, этот новый американский особняк со всех сторон окружали
гигантские дубы, а французские двери с чистыми блестящими стеклами были настежь
распахнуты навстречу раннему ветру.
Мои ноги ступали по длинной мягкой траве, а из каждого окна лился роскошный свет,
такой дорогой сердцу Мариуса, как лилась и музыка "Апассионаты", в настоящий момент с
удивительной грацией переходя ко второй части, Andante con motto, сначала обещающий
быть более ручным сегментом произведения, но быстро присоединяется к общему безумию.
Я остановился на полпути и прислушался. Никогда еще я не слышал таких прозрачных,
просвечивающих нот, таких ярких и изысканно четких. Ради чистого удовольствия я
попытался определить различия между этим исполнением и остальными, что я слышал в
прошлом. Они все отличались друг от друга, волшебные, глубоко задевающие душу, но этот
вариант был просто, чему в определенной степени способствовали грандиозные очертания
концертного рояля.
На мгновение меня охватило горестное, ужасное, цепкое воспоминание о том, что я
увидел, когда прошлой ночью пил кровь Лестата. Я позволил себе, выражаясь нашим
невинным языком, оживить их в памяти, а потом явственно покраснел, обнаружив приятную
неожиданность - мне не придется ничего рассказывать, я все продиктовал Дэвиду, а когда он
отдаст мне мои копии, я доверю их тем, кого люблю, тем, кто захочет знать, что я видел.
Что касается меня, я не собирался в этом копаться. Я не мог. Слишком сильно я
чувствовал, что тот, кого я видел по пути на Голгофу, будь он настоящим или плодом моего
собственного греховного сердца, не хотел, чтобы я его видел, и чудовищным образом
оттолкнул меня. Я ощущал себя отвергнутым до такой степени, что едва мог поверить, будто
смог описать это Дэвиду.
Нужно было выбросить эти мысли из головы. Я наложил запрет на всяческие отзвуки
этих переживаний и снова отдался музыке Сибель, просто стоя под дубами на извечном
речном ветру, от которого в этих местах не скрыться - он охлаждал меня, успокаивал и
заставлял чувствовать, что земля полна неукротимой красоты, даже для такого, как я.
Музыка третьей части достигла своей блистательной кульминации, и я решил, что у
меня разорвется сердце.
Только тогда, когда отзвучали финальные аккорды, я осознал то, что было очевидным с
самого начала.
Не Сибель играла ту музыку. Не Сибель. Я знал каждый нюанс трактовок Сибель. Я
знал ее способы выражения; я знал качество тона, неизбежно производимое ее
неповторимыми прикосновениями. Хотя ее интерпретации оставались бесконечно
спонтанными, я, тем не менее, знал ее музыку, как знают чужой стиль письма или
особенности работы художника. Это была не Сибель.
И тогда меня осенила настоящая истина. Это была Сибель, но Сибель стала уже не
Сибель.
В первую секунду я не мог в это поверить. Сердце остановилось у меня в груди. Потом
я вошел в дом ровным, неистовым шагом, который не остановится ни перед чем, чтобы
выяснить правду о том, что мне показалось.
Через мгновение я все увидел своими глазами. Они собрались все вместе в
великолепной комнате, прекрасная гибкая фигура Пандоры в коричневом шелковом платье,
подпоясанном на талии в старинном греческом стиле, Мариус в светлом бархатном смокинге
и шелковых брюках, и мои дети, мои прекрасные дети, светящийся Бенджи в своем белом
одеянии, бешено танцующий по комнате босиком, растопыривая пальцы, словно стараясь
ухватить ими воздух, и Сибель, моя потрясающая Сибель, тоже с обнаженными руками, в
платье из ярко-розового шелка, откинувшая за плечи длинные волосы, сидящая у рояля, как
раз переходя к первой части. Все вампиры, все до единого.
Я плотно стиснул зубы и прикрыл рот, чтобы мои крики не разбудили весь мир. Я
кричал и ревел в сжатые ладони.
Я выкрикивал один единственный слог отрицания - Нет, нет, нет, повторяя его вновь и
вновь. Я больше ничего не мог произнести, больше ничего не мог кричать, больше ничего не
мог делать. Я кричал и не мог остановиться.
Я так плотно закусил губы, что у меня заболела челюсть, руки затряслись, как птичьи
крылья, неспособные достаточно плотно заткнуть мне рот, а из глаз опять хлынули слезы,
густые, как тогда, когда я поцеловал Лестата. Нет, нет, нет! Внезапно я раскинул руки, сжав
их в кулаки, и мой рев уже готов был вырваться на свободу, взорваться бушующим потоком,
но Мариус с силой схватил меня, стремительно прижал к себе и уткнул лицом себе в грудь.
Я пытался вырваться. Я изо всех сил пинал его и колотил кулаками.
- Как ты мог! - ревел я.
Его руки поймали мою голову в безнадежную западню, его губы покрывали меня
противными, ненавистными поцелуями, от которых я отчаянно отбивался.
- Как ты мог? Как ты посмел? Как ты мог? - В конце концов я обрел достаточно
пространства, чтобы иметь возможность наносить ему удар за ударом.
Но что толку? Как слабы и бессмысленны мои удары против его силы. Как
беспомощны, глупы и мелочны мои жесты, а он стоял и сносил их с невыразимо печальным
лицом, с сухими, но полными заботы глазами.
- Как ты мог, ну как же ты мог? - спрашивал я. Я не мог остановиться.
Но внезапно Сибель оторвалась от рояля и побежала ко мне, протягивая руки. Бенджи,
следивший за всей этой сценой, тоже помчался ко мне, и они нежно заключили меня в оковы
своих хрупких рук.
- Ну Арман, не злись, не надо, не расстраивайся, - мягко выкрикивала Сибель мне в
ухо. - Мой замечательный Арман, не расстраивайся, не надо. Не вредничай. Мы с тобой
навсегда.
- Арман, мы с тобой! Он сделал чудо! - закричал Бенджи. - Не обязательно рождаться
из черных яиц, ах ты дибук, рассказал нам такую сказку! Арман, мы теперь никогда не
умрем, никогда не заболеем, нас никто не обидит, нам нечего больше бояться! - Он
подпрыгнул от восторга, закружился в новом вихре веселья, изумляясь и смеясь от своей
новообретенной энергии, что он может прыгнуть так высоко и так грациозно. - Арман, мы
так счастливы!
- О да, пожалуйста, - кричала Сибель своим более глубоким и более нежным
голоском. - Мы так тебя любим, Арман, я так тебя люблю, так люблю. Мы не могли иначе.
Не могли. Мы не могли иначе, мы хотели быть с тобой всегда, навсегда.
Мои пальцы нависли над ней, желая ее утешить, но она отчаянно зарылась лбом в мою
шею., крепко обхватив меня вокруг груди, и я не мог до нее дотронуться, не мог ее обнять,
не мог ее приободрить.
- Арман, я тебя люблю, я тебя обожаю, Арман, я живу только ради тебя, а теперь мы
навсегда вместе, - сказала она.
Я кивнул, пытаясь заговорить. Она поцеловала мои слезы. Она целовала их быстро и
отчаянно.
- Прекрати, прекрати плакать, не плачь, - повторяла она тихим, настойчивым
шепотом. - Арман, мы тебя любим.
- Арман, мы так счастливы! - закричал Бенджи. - Смотри, Арман, смотри! Теперь мы
вместе будет танцевать под ее музыку. Мы все сможем делать вместе. Арман, мы уже
поохотились! - Он подлетел ко мне и согнул ноги в коленях, готовясь прыгнуть от
возбуждения, как бы подчеркивая смысл своих слов. Потом он вздохнул и снова протянул ко
мне руки. - Бедняга Арман, ты весь неправильный, ты живешь не теми мечтами. Арман, ты
что, не понял?
- Я люблю тебя, - прошептал я неслышным голосом Сибель на ухо. Я повторил эти
слова, и мое сопротивление было сломлено, я нежно прижал ее к себе и потрогал
неистовыми пальцами ее шелковую белую кожу и звенящие, тонкие, блестящие волосы. Не
отпуская ее, я прошептал: - Не дрожи, я люблю тебя, я люблю тебя.
Левой рукой я вцепился в Бенджика.
- А ты, разбойник, ты все мне расскажешь, со временем. А пока что дай, я тебя обниму.
Дайте мне обнять вас обоих.
Меня трясло. Это меня трясло, а не их. Они снова окружили меня со всей своей
нежностью, стараясь меня согреть.
Наконец, похлопав каждого из них по плечу, поцеловав их на прощанье, я отступил и в
изнеможении упал в большое старое бархатное кресло.
У меня болела голова, я чувствовал, как подступают слезы, но я проглотил их изо всех
сил - ради них. У меня не оставалось выбора.
Сибель вернулась к роялю и, ударив по клавишам, опять приступила к сонате. На этот
раз она пропела ноты красивым, низким сопрано, а Бенджи снова принялся танцевать,
кружась, прохаживаясь, топая босой ногой в такт темпу Сибель.
Я наклонился и сжал голову руками. Мне хотелось, чтобы мои волосы опустились как
можно ниже и скрыли меня от всеобщих глаз, но, несмотря на густоту, это были всего лишь
волосы.
Я почувствовал на своем плече чью-то руку и напрягся, но не мог произнести ни слова,
иначе я заново начал бы во весь голос кричать и ругаться. Я молчал.
- Я не жду, что ты меня поймешь, - тихим голосом сказал он.
Я выпрямился. Он сидел рядом со мной, на подлокотнике кресла. Он смотрел на меня
сверху вниз.
Я сделал приятное лицо, выдавил даже лучезарную улыбку, и заговорил таким
безмятежным и бархатным голосом, что никто не заподозрил бы, будто мы обсуждаем что-то
помимо любви.
- Как ты мог? Зачем ты это сделал? Неужели ты настолько меня ненавидишь? Не лги
мне. Не говори мне глупости, сам знаешь, я в них никогда, никогда не поверю. Не обманывай
меня, ради Пандоры, ради них. Я всегда буду заботиться о них, я всегда буду их любить. Но
не лги. Ведь ты же сделал это из мести, господин, ты сделал это из ненависти?
- О чем ты? - спросил он прежним голосом, выражавшим сплошную любовь, и можно
было подумать, что его искреннее, умоляющее лицо говорит со мной голосом самой
любви. - Если я когда-нибудь делал что-то из любви, я сделал это сейчас. Я сделал это из-за
всех несправедливостей, выпавших на твою долю, из за пережитого тобой одиночества, из-за
кошмаров, которые мир обрушил на тебя, когда ты был слишком молод и неопытен, чтобы
им противостоять, а потом - слишком подавлен, чтобы сопротивляться от всего сердца. Я
сделал это ради тебя.
- Нет, ты лжешь, ты лжешь в своей душе, - сказал я, - если не на словах. Ты сделал это
из злобы, и сейчас дал мне это понять со всей ясностью. Ты сделал это из злобы, потому что
из меня получился не такой вампир, каким ты хотел меня видеть. Я не стал здравомыслящим
бунтарем, способным противостоять Сантино и его банде чудовищ, и именно я, через
столько веков, еще раз разочаровал тебя, ужасно разочаровал - ведь я ушел на солнце,
увидев покрывало. Вот почему ты так поступил. Ты сделал это из мести, ты сделал это из
разочарования, а венец ужаса - в том, что ты сам ничего не понимаешь. Ты не мог снести,
что у меня чуть не разорвалось сердце, когда я увидел на покрывале его лицо. Ты не мог
пережить, что ребенок, которого ты вырвал из венецианского борделя, которого ты вскормил
своей кровью, которого ты учил по своим книгам, своими руками, воззвал к нему, увидев его
лицо на покрывале.
- Нет, это настолько далеко от истины, что ты разрываешь мне душу. - Он покачал
головой. Несмотря на белизну и отсутствие слез, его лицо было совершенным воплощением
печали, как картины, написанные его собственными руками. - Я сделал это, потому что они
любят тебя, как никто еще тебя не любил, потому что они свободны, а в глубине из
благородных сердец кроется глубокое коварство, не дающее им отшатнуться от тебя, такого,
какой ты есть. Я сделал это, потому что они выкованы в той же печи, что и я, оба обладают
острым умом и силой, способностью выжить. Я сделал это, потому что ее не поработило
безумие, а его не поработила бедность и невежество. Я сделал это, потому что они были
твоими избранниками, идеально подходили тебе, а я понимал, что сам ты этого не сделаешь,
и они в конце концов возненавидят тебя, возненавидят, как ты ненавидел меня за отказ, и ты
скорее потеряешь их из-за отчуждения и смерти, чем уступишь.
Теперь они твои. Ничто вас не разлучит. И он до краев наполнены моей кровью,
древней, могущественной, чтобы стать твоими достойными спутниками, а не бледной тенью
твоей души, как Луи.
Вас не разделит барьер создателя и порожденного им вампира, и ты сможешь узнавать
тайны их сердец, как они смогут узнавать твои тайны.
Мне хотелось в это поверить.
Мне так сильно хотелось в это поверить, что я поднялся и ушел от него, ласково
улыбнувшись моему Бенджамину и украдкой поцеловав ее, проходя мимо, я удалился в сад и
встал в одиночестве между парой массивных дубов.
Их громовые корни поднимались из земли, образуя холмики из твердого, покрытого
волдырями дерева. Я устроился на этом каменистом месте и положил голову на ствол
ближнего из двух деревьев.
Его ветви опустились и укрыли меня, как вуаль, чего я хотел добиться от своих личных
волос. Стоя в тени я чувствовал себя защищенным, чувствовал, что нахожусь в безопасности.
Сердце мое успокоилось, но сердце мое было разбито, и мой рассудок пошатнулся, и мне
довольно было заглянуть в открытую дверь, в блистательный яркий свет на моих двух белых
вампирских ангелков, чтобы опять заплакать.
Мариус долго стоял в далеком дверном проеме. Он на меня не смотрел. Я взглянув на
Пандору, я увидел, что она свернулась, словно старалась защититься от какой-то ужасной
муки - возможно, всего лишь от нашей ссоры, в другом большом бархатном кресле.
Наконец Мариус собрался и подошел ко мне, думаю, на это ему потребовалось немалое
усилие воли. У него на лице внезапно появилось несколько сердитое и даже гордое
выражение. Мне было наплевать.Он встал передо мной, но ничего не говорил и, казалось,
собрался стойко выслушать все, что я скажу.
- Почему ты не дал им прожить свои жизни? - спросил я. - Не кто-нибудь, а ты, что бы
ты ни чувствовал по отношению ко мне и к моим недомыслием, почему ты не дал им
пользоваться тем, что подарила им природа? Зачем ты вмешался?
Он не ответил, не я и не дал ему такой возможности. Смягчив свой тон, чтобы не
беспокоить их, я продолжил.
- В самые темные времена, - сказал я, - меня всегда поддерживали только твои слова.
Нет, я не говорю о тех веках, когда я был пленником искаженных вероучений и мрачных
заблуждений. Я говорю о том, что было намного позже, после того, как я, подстрекаемый
Лестатом, вышел из подземелья, когда я прочел, что написал о тебе Лестат, а потом
выслушал тебя своими ушами. Это ты, господин, заставил меня увидеть все, что я мог, в
чудесном ярком мире, разворачивающимся вокруг меня так, как я и не представлял себе в
той стране или в те времена, в
которые я родился.
Я не мог сдерживаться. Я остановился передохнуть и послушать ее музыку, и, осознав,
как она прекрасна, жалобна, выразительна и по-новому загадочна, я чуть не заплакал. Но я не
мог себе этого позволить. Я думал, что мне необходимо сказать намного больше.
- Господин, это ты сказал, что мы движемся вперед в том мире, где отмирают старые
религии, суеверные и жестокие. Это ты сказал, что мы живем в эпоху, когда злу больше не
отводится необходимого места. Вспомни, господин, ты же сказал Лестату, что никакое
вероучение или кодекс не может оправдать наше существование, ибо людям теперь известно,
что такое настоящее зло - это голод, нужда, невежество, война, холод. Ты сам так сказал,
господин, сказал намного элегантнее и полнее, чем я способен выразить, но именно на этих
грандиозных рациональных оснований ты спорил с самой ужасной из нас, ради святости и
драгоценной красоты этого естественного мира, мира людей. Это ты отстаивал человеческую
душу, утверждая, что она растет как в плане глубины, так и в плане чувства, что люди живут
теперь не ради блеска войны, что они познали прекрасные вещи, ранее доступные лишь
богачам, а теперь принадлежат всем. Ты сам говорил, что после темных веков кровавых
религий появился новый свет, свет разума, этики и неподдельного сострадания, и он не
только освещает, но и согревает.
- Прекрати, Арман, замолчи, - сказал он. Он говорил мягко, но строго.
- Я помню эти слова. Я помню каждое из них. Но я больше в это не верю.
Я был потрясен. Я был потрясен монументальной простотой этого отречения. Оно
простиралось вне пределов моего воображения, но я достаточно хорошо его знал, чтобы
понимать - каждое слово он говорит всерьез. Он спокойно посмотрел на меня.
- Да, когда-то я в этом верил. Но, понимаешь, эта вера основывалась не на логике и
наблюдениях за человечеством, в чем я себя убедил. Но я заблуждался, и когда я в конце
концов это осознал, когда я увидел, что это на самом деле - слепой, отчаянный, нелогичный
предрассудок - моя вера внезапно рухнула и разбилась вдребезги.
Арман, я говорил так, потому что считал, что говорю правду. Это было своего рода
кредо, кредо разума, кредо эстетики, кредо логики, кредо искушенного римского сенатора,
закрывающего глаза на тошнотворную реальность окружающего мира, потому что если бы
он признался себе в том, что открывается ему в низости его братьев и сестер, он сошел бы с
ума.
Он перевел дух и продолжал, повернувшись спиной к яркой комнате, загораживая
юных вампиров от своих обжигающих слов, а я, безусловно, только этого и хотел.
- Я знаю историю, я читал ее, как другие читают Библию, я не мог успокоиться, пока не
вытащу на свет все, что когда-либо было написано, все, что можно познать, пока не
расшифрую кодексы всех культур, оставивших мне полные ложных надежд свидетельства,
которые я смогу высмотреть в камне, в земле, в папирусе или в глине.
Но в своем оптимизме я заблуждался, я был невежествен, невежествен, как и все, кого я
обвинял в этом, я отказывался окунуться окружавшие меня кошмары, достигшие в этот век,
в этот век разума своего апогея.
Оглянись назад, дитя, если хочешь, если ты собираешься со мной спорить. Оглянись на
золотой Киев, знакомый тебе только по песням после того, как бешеные монголы сожгли его
соборы и истребили население, как скот, чем они занимались по всей Киевской Руси на
протяжении двухсот лет. Оглянись на летопись всей Европы - видишь, повсюду бушуют
войны, в Святой Земле, в лесах Франции или Германии, в плодородных землях Англии, да,
благословенной Англии, в каждом уголке Азии.
Почему же я так долго занимался самообманом? Разве я не видел те русские степи, те
спаленные города? Ведь вся Европа могла пасть под силой Чингиз-хана. Подумай о великих
английских соборах, превращенных в груды камней самонадеянным королем Генрихом.
Подумай о книгах народа майя, брошенных в огонь испанскими священниками. Инки,
ацтеки, ольмеки - все эти народности ушли в небытие...
Цепь кошмаров, кошмар за кошмаром, и так было всегда, и больше притворяться я не
могу. Когда я вижу, как миллионы погибают в газовых камерах по прихоти
маньяка-австрийца, когда я вижу, как истребляют целые африканские племена, забивая
целые реки разбухшими трупами, когда я вижу, как бушующий голод охватывает целые
страны в век изобилия для обжор, я не могу продолжать верить в эти пошлости.
Не знаю, какое конкретно событие разбило мой самообман. Не знаю, какой конкретно
ужас сорвал маску с моей лжи. Были ли это миллионы голодающих на Украине,
заключенные в ней по воле их собственного диктатора, или же пришедшие за ними тысячи
людей, погибших, когда в небеса над степью извергнулась ядерная отрава, защиты от
которой им не предоставило то самое правительство, что заставляло их голодать? Были ли
это монастыри благородного Непала, цитадели медитации и милосердия, простоявшие
тысячи лет, старше, чем я сам и моя философия, уничтоженные армией алчных, хватких
милитаристов, развязавших безжалостную войну с монахами в шафрановых одеждах,
бесценные книги, брошенные в огонь, древние колокола, расплавленные, чтобы никогда
больше не призывать кротких людей к молитве? А случилось это всего за два десятилетия до
этого самого часа, пока народы запада танцевали на дискотеках и лакали коктейли, небрежно
сокрушаясь между собой по поводу бедного, несчастного Далай Ламы и переключая
телевизионный канал.
Не знаю, что именно - китайцы, японцы, камбоджийцы, евреи, украинцы, поляки,
русские, курды, о Господи, этой песне нет конца. У меня не осталось веры, у меня не
осталось оптимизма, у меня не осталось твердых убеждений в плане логики и этики. Мне не
за что было упрекнуть тебя, когда ты встал на ступенях собора, протягивая руки к своему
всезнающему и всемогущему Богу.
Я ничего не знаю, потому что я знаю слишком много, но понимаю очень мало и
никогда не пойму. Но и ты, и все, кого я знал, научили меня, что любовь есть необходимость,
как дождь необходим цветам и деревьям, как пища - голодным детям, как кровь - голодным
хищникам и падальщикам, то есть нам. Нам нужна любовь, и любовь, как ничто другое,
может заставить нас забыть и простить любое зверство.
Поэтому я извлек из прославленного, манящего перспективами современного мира с
толпами больных и отчаявшихся. Я извлек их оттуда и отдал им единственную силу, которой
я обладаю, и сделал я это ради тебя. Я дал им время, время, чтобы, возможно, найти ответ,
которого живые смертные могут никогда не узнать.
Вот и все. Я знал, что ты будешь кричать, я знал, что ты будешь страдать, но при этом я
знал, что ты примешь их, и, когда все кончится, будешь их любить, я знал, что они тебе
отчаянно нужны. Вот ты и воссоединился... со змеем, львом и волком, и они намного выше
худших из людей, проявивших себя в эти времена колоссальными чудовищами, они вольны
осторожно питаться миром зла.
Повисла пауза.
Я долго думал, прежде чем кидаться в речи. Сибель прекратила играть, я знал, что она
волнуется за меня, что я нужен ей, я чувствовал, чувствовал сильный толчок ее вампирской
души. Придется пойти к ней, и скоро. Но я остановился, чтобы произнести еще несколько
слов:
- Тебе следовало бы доверять им, господин, тебе следовало позволить им
воспользоваться своим шансом. Что бы ты ни думал о мире, ты должен был дать им время.
Это был их мир и их эпоха.
Он покачал головой, как будто разочаровался во мне, немного устало, словно он давно
уже разрешил для себя все эти вопросы, возможно, еще до моего вчерашнего появления,
казалось, он хочет выкинуть это из головы.
- Арман, ты навсегда останешься моим сыном, - сказал он с великим достоинством. -
Все, что есть во мне волшебного и божественного, связано с человеческим, так было всегда.
- Ты должен был дать им возможность прожить свой час. Никакая моя любовь не могла
подписать им смертный приговор или допуск к нашему странному, необъяснимому миру. По
твоим оценкам, мы, может быть, и не хуже людей, но ты мог бы и сдержать свое слово. Мог
бы оставить их в покое.
Достаточно.
К тому же, появился Дэвид. Он принес копию расшифровки, над которой мы работали,
но не это его волновало. Он приблизился к нам медленно, явно возвещая о своем
присутствии, давая нам возможность замолчать, что мы и сделали.
Я повернулся к нему, не в состоянии сдерживаться.
- Ты знал, что это произойдет? Ты понял, когда это случилось?
- Нет, - торжественно ответил он.
- Спасибо, - сказал я.
- Ты нужен им, твоим детям, - добавил Дэвид. - Мариус может быть создателем, но
они всецело твои.
- Знаю, - сказал я. - Я иду. Я сделаю все, что нужно. - Мариус протянул руку и
дотронулся до моего плеча. Вдруг я осознал, что его выдержка находится на грани. Когда он
заговорил, его голос дрожал и светился от чувства.
Ему ненавистна была буря в его душе, моя печаль лишила его самообладания. Я
прекрасно это понимал. Удовлетворения мне это не принесло.
- Ты меня презираешь, возможно, ты прав. Я знал, что ты будешь плакать, но в
некотором глубинном смысле я неправильно судил о тебе. Я кое-чего в тебе не понял. Может
быть, я никогда не понимал.
- Чего же, господин? - ядовито спросил я.
- Ты любил их самоотверженной любовью, - прошептал он. - Все их странные
недостатки, дикие пороки не компрометировали их в твоих глазах. Ты любил их, возможно, с
большим уважением, чем я... чем я любил тебя. - Он выглядел ужасно потрясенным.
Я мог только кивнуть. Я вовсе не был уверен, что он прав. Моя потребность в них
никогда не подвергалась проверке, но я не собирался ему об этом рассказывать.
- Арман, - сказал он, - ты же понимаешь, ты можешь оставаться здесь, сколько
хочешь.
- Хорошо, потому что, наверное, придется, - сказал я. - Им здесь нравится, а я устал.
Поэтому большое тебе спасибо.
- Еще кое-что, - продолжал он, - и я говорю от чистого сердца.
- Что, господин? - спросил я.
Дэвид стал рядом, чему я очень радовался, так как он служил своего рода
сдерживающим фактором для моих слез.
- Я искренне не знаю ответа, и спрашиваю тебя со всем смирением, - сказал Мариус. -
Увидев покрывало, что ты увидел на самом деле? Нет, я не спрашиваю, был ли то Христос,
был ли то Господь, было ли то чудо. Я хочу знать следующее. Там было пропитанное кровью
лицо существа, положившего начало религии, виновной в таком количестве насилия,
которого не знало ни одно вероисповедание мира. Пожалуйста, не злись на меня, просто
объясни. Что ты увидел? Просто потрясающее напоминание о твоих иконах? Или же на
самом деле оно действительно было пропитано любовью, а не кровью? Объясни мне. Мне
искренне хотелось бы знать, если это не кровь, а любовь.
- Ты задаешь старый и простой вопрос, - сказал я, - а в моем настоящем положении я
сов
Закладка в соц.сетях
