Жанр: Фантастика
Вампир Арман Новые вампирские хроники 2.
...же всякий раз, когда я слышал это слово, произнесенное с чувством, оно
имело отношение к тому, что вышло из моих рук.
Хотел бы я сейчас написать картину, взять в руки кисть и работать ее так, как раньше, в
трансе, неистово, наносить с первого раза каждый штрих, каждая линия, каждый мазок,
чтобы никакое смешение цветов, никакое решение не подлежало изменению. Нет, я слишком
неорганизованный, слишком запуган всем, что помню. Давай, я выберу, с какого места
начать.
Константинополь - недавно попавший под контроль турков; имеется в виду, что он
пробыл мусульманским городом меньше века, когда меня привезли туда, маленького раба,
захваченного в диких землях страны, правильное название которой я едва знал: Золотая
Орда.
Из меня уже выдавили всю память, а также речь и всякую способность связно мыслить.
Я помню грязные комнаты, должно быть, в Константинополе, потому что впервые за целую
вечность, начиная с того момента, как меня вырвали оттуда, что я не мог вспомнить, я
понимал, о чем говорят люди.
Они, конечно, говорили по-гречески - торговцы, занимавшиеся продажей рабов для
европейский борделей. Верности религии они не знали, а я не знал ничего другого, но память
сочувственно избавила меня от подробностей.
Меня бросили на толстый турецкий ковер, на экстравагантное, дорогое покрытие для
полов, встречающееся во дворцах - коврик для демонстрации товаров, на которые назначили
высокую цену.
У меня были длинные мокрые волосы; кто-то расчесал их, успев причинить мне боль.
Все личные вещи с меня содрали, вырвав их из моей памяти. Под старой потрепанной
туникой из золотой ткани на мне ничего не было. В комнате было жарко и сыро. Мне
хотелось есть, но так как на пищу надеяться не приходилось, я знал, что эта колючая боль
затухнет сама собой. Должно быть, туника наделяла меня ореолом человека в лохмотьях,
блеском падшего ангела. Длинные широкие рукава; она доходила до колен.
Встав на ноги, естественно, босые, я увидел этих людей и понял, чего они хотят -
порока, мерзости, и расплачиваться за это придется в аду. У меня в голове зазвучало эхо
проклятий исчезнувших старцев: слишком красивый, слишком слабый, слишком бледный,
слишком много дьявольского в глазах - и улыбка от дьявола.
Как же сосредоточенно спорили эти мужчины, как напряженно торговались. Как же
они разглядывали на меня, ни разу не посмотрев в глаза.
Я внезапно засмеялся. Все здесь делалось в такой спешке! Те, кто меня привез, ушли
без меня. Те, кто меня оттирал, так и не вышли из лоханки с водой. Меня кинули на ковер,
как сверток.
На секунду у меня мелькнула уверенность, что когда-то я был острым на язык и
циничным, и вообще хорошо разбирался в мужской природе. Я смеялся, потому что эти
торговцы приняли меня за девочку.
Я ждал, слушал, улавливая отдельные обрывки разговора. Мы находились в широкой
комнате под низким навесом из шелка, расшитым крошечными зеркалами и излюбленными
турками завитушками; лампы, хотя и дымились, были ароматизированы и наполняли воздух
темной мутной сажей, от которой щипало глаза.
Люди в тюрбанах и кафтанах, как и язык, не являлись для меня непривычными. Но я
понимал только кусочки реплик. Я поискал глазами путь к бегству. Его не было.
Ссутулившись, у выходов стояли грузные, погруженные в мрачные раздумья, люди. Один
человек, чей стол находился вдалеке, производил подсчеты на счетах. У него лежали целые
кучи золотых монет.
Один из торговцев, высокий худой мужчина с прогнившими зубами, весь состоявший
из скул и челюсти, подошел по мне и пощупал мои плечи и шею. Потом он поднял мою
тунику. Я застыл на месте, как окаменелый, я не злился и не испытывал сознательного
страха, меня просто парализовало. Это была страна турков, а я знал, что они делают с
мальчиками. Но я никогда не видел ее на картинках, никогда не слышал о ней правдивого
рассказа и никогда не знал ни одного человека, который когда-нибудь там жил, проник в нее
и вернулся домой.
Домой. Несомненно, я хотел забыть, кто я такой. Наверняка. К этому меня вынудил
позор. Но в тот момент, стоя в комнате, похожей на шатер, на ковре с цветочными узорами,
среди купцов в работорговцев, я старался вспомнить, как будто стоит обнаружить внутри
себя карту, как я смогу выбраться отсюда по ней и вернуться туда, где жил.
Все-таки я помнил степи, дикие земли, земли, куда никто не ездит, за исключением...
Но здесь начинался пробел. Я был в степи, бросив вызов судьбе, по глупости, но по своей
воле. Я вез с собой что-то чрезвычайно важное. Я соскочил с лошади, вырвал из кожаного
притороченного к седлу мешка большой сверток и побежал, прижимая сверток к груди.
- Деревья! - крикнул он, но кто это был?
Тем не менее, я понимал, что он хочет сказать - я должен добраться до рощи и спрятать
там это сокровище, великолепную, волшебную вещь, лежавшую в свертке,
"нерукотворную".
Так далеко уйти мне не удалось. Когда меня схватили, я бросил сверток, и они даже не
стали его искать, во всяком случае, насколько я видел. Пока меня поднимали в воздух, я
думал: ей не следует находиться в таком виде, завернутой в ткань. Ее нужно спрятать в
деревьях.
Должно быть, меня изнасиловали на корабле, потому что путешествия в
Константинополь я не помню. Я не помню, чтобы мне было холодно, страшно, чтобы меня
насиловали или мне хотелось есть.
Здесь я впервые узнал подробности изнасилования - среди зловонного жира, ссор и
ругательств по поводу испорченного ягненка. Я ощутил чудовищную, невыносимую
беспомощность. Омерзительные люди, безбожники, противоестественные люди. Я заревел
на купца в тюрбане, как зверь, и получил сильный удар в ухо, сбивший меня с ног. Я лежал и
продолжал смотреть на него со всем презрением, какое только смог вложить в свой взгляд. Я
не поднялся, даже когда он пнул меня ногой. Говорить я отказался.
Он перекинул меня через плечо и понес прочь, протащив через заполненный людьми
двор мимо удивительных вонючих верблюдов, ослов и куч грязи в гавань, где ждали
корабли, проволок по сходням и засунул в трюм корабля.
Здесь тоже было грязно, воняло гашишем, шебуршились корабельные крысы. Меня
бросили на подстилку из грубой ткани. Я снова осмотрелся в поисках выхода, но увидел
только лестницу, по которой мы спустились, а сверху раздавалось слишком много мужских
голосов.
Когда корабль отплыл, было еще темно. Через час мне стало так плохо, что хотелось
только умереть. Я свернулся на полу и старался по возможности не двигаться, с головой
спрятавшись под мягкой липшей к телу тканью старой туники. Я спал как можно дольше.
Когда я проснулся, рядом стоял старик. На нем была одежда другого стиля, не такая, на
мой взгляд, страшная, как у турков в тюрбанах, а в глазах читалось сочувствие. Он
наклонился ко мне. Он заговорил на новом языке, необычно мелодичном и приятном, но я
его не понимал.
Чей-то голос сказал ему по-гречески, что я немой, ничего не соображаю и мычу, как
скотина. Впору еще раз посмеяться, но мне было слишком плохо.
Тот же самый грек сказал старику, что я не поцарапан и не ранен. Мне назначили
высокую цену.
Старик сделал пренебрежительный жест, покачал головой и завел новую песню на
своем языке. Он дотронулся до меня руками и ласково упросил подняться.
Через дверь он вывел меня в маленькую комнату, всю обитую красным шелком.
Остаток путешествия я провел в этой комнате, за исключением одной ночи. В ту ночь -
не могу сказать, в начале или в конце путешествия - я проснулся и обнаружил, что он спит
рядом со мной, старик, никогда ко мне не прикасавшийся, за исключением тех случаев, когда
хотел погладить меня или успокоить; я вышел, поднялся по лестнице и долго стоял там,
глядя на звезды.
Мы пришвартовались в порту, и со скал в гавань, где под декоративными арками
сводчатых галерей горели факелы, скатывался вниз город, полный темных сине-черных
зданий с куполообразными крышами и колоколен.
Все это зрелище, цивилизованное побережье, казалось мне вполне реальным и
привлекательным, но мне не приходило в голову, что можно спрыгнуть с корабля и обрести
свободу. Под арками проходили люди. В ближайшей ко мне арке стоял мужчина в
необычной форме, с большим широким мечом, болтающимся на бедре, он стоял на страже,
прислонившись к разветвляющейся подточенной колонне, чудесным образом вырезанной
так, что она походила на дерево - она поддерживала стену монастыря, напоминавшую руины
дворца, в которых грубо прорыли канал для прохода кораблей.
После этой первой увиденной мельком, но запомнившейся мне картины я особенно не
смотрел на берег. Я смотрел на небо и его придворных - мифические создания, навеки
запечатленные во всемогущих и непостижимых звездах. Ночь за ними была черной, как
чернила, а сами они до того походили на драгоценные камни, что мне вспомнились старые
стихи, даже звуки гимна, исполняемого исключительно мужчинами.
Насколько я помню, прошло несколько часов, прежде чем меня поймали, жестоко
избили кожаной плетью и утащили обратно в трюм. Я знал, что битье прекратится, как
только меня увидит старик. Он пришел в бешенство и весь затрясся. Он прижал меня к себе,
и мы снова легли в постель. Он был слишком стар, чтобы что-то от меня требовать. Я его не
любил. Ничего не соображающему немому было очевидно, что этот человек относится к
нему, как к ценности, которую надо сохранить на продажу. Но он был мне нужен, и он
вытирал мне слезы. Я спал, сколько мог. Меня тошнило от каждой качки. Иногда меня
тошнило просто от жары. Я не знал настоящей жары. Старик кормил меня так хорошо, что
иногда мне казалось, будто он откармливает меня, как теленка, чтобы продать на мясо.
Когда мы добрались до Венеции, день клонился к вечеру. Я не получил и намека на
красоту Италии. Я был заперт в мрачной яме со своим старым стражем, и, когда меня повели
в город, я вскоре убедился, что никоим образом не ошибался в своих подозрениях на счет
старика.
В какой-то темной комнате он вступил в яростный спор с другим человеком. Ничто не
заставило бы меня заговорить. Ничто не заставило меня показать, что я понимаю, что со
мной происходит. Однако я понимал. Деньги перешли из рук в руки. Старик ушел, так и не
оглянувшись.
Меня пытались обучать. Повсюду меня окружала певучая, ласкающая речь. Приходили
мальчики, они садились рядом со мной и старались улестить меня ласковыми поцелуями и
объятьями. Они щипали меня за грудь и пытались добраться до интимных мест, на которые,
как меня учили, нельзя было и смотреть, дабы не впасть в страшный грех.
Несколько раз я решался молиться. Но обнаружил, что слов я не помню. Даже образы
утратили четкость. Свет, указывающий мне путь на протяжении всей жизни, угас. Каждый
раз, когда я отвлекался и погружался в мысли, кто-нибудь бил меня или дергал за волосы.
Если они меня били, то всегда потом приносили притирания. Они заботливо
обрабатывали поврежденную кожу. Один раз, когда какой-то мужчина ударил меня по лицу,
на него закричали и схватили за занесенную руку прежде, чем он успел нанести второй удар.
Я отказывался от еды и воды. Им не удалось заставить меня есть. Я не объявлял
голодовку. Я просто не мог делать того, что поддерживало бы во мне жизнь. Я знал, что я
иду домой. Так и было. Я умру и попаду домой. Но переход будет ужасным и болезненным.
Если бы меня оставили одного, я бы плакал. Но меня не оставляли ни на минуту. Значит,
придется умирать на людях. Я целую вечность не видел настоящего дневного света. Даже
лампы жгли мне глаза, так глубоко я погрузился в нерушимую тьму. Но рядом всегда были
люди.
Периодически свет становился ярче. Они садились в передо мной в круг - грязные лица
и быстрые звероподобные руки; они убирали с моего лица волосы или трясли за плечо. Я
отворачивался лицом к стене. Моим товарищем был звук. Я думал, что моя жизнь подошла к
концу. Звук был шумом воды на улице. Я слышал его через стену. Я различал, когда мимо
проплывала лодка, я слышал, как скрипят деревянные опоры, и прижимался головой к стене,
ощущая, как вода раскачивает дом, как будто мы находились не рядом с водой, а прямо в
ней, как, естественно, и было на само деле.
Однажды мне приснился дом, но что именно, я не помню. Я проснулся в слезах, и из
темноты раздался шквал приветствий, льстивых, неискренних голосов.
Я думал, что хочу остаться один. Я ошибался. Когда меня заперли на несколько дней и
ночей в темной комнате без хлеба и воды, я начал кричать и стучаться в стену. Никто не
пришел.
Через какое-то время я впал в ступор. Когда открылась дверь, я резко вздрогнул. Я сел,
прикрывая глаза. Лампа представляла для меня опасность. У меня кружилась голова.
Но я почувствовал мягкий ненавязчивый аромат, смесь душистых горящих дров в
снежную зиму, раздавленных цветов и едкого масла.
До меня дотронулось что-то твердое, что-то деревянное или медное, однако оно
двигалось, как живое. В конце концов я открыл глаза и увидел, что меня поддерживает
какой-то мужчина, а эти нечеловеческие предметы, те вещи, которые на ощупь казались
деревянными или медными, были его белыми пальцами; он смотрел на меня нетерпеливыми,
ласковыми голубыми глазами.
- Амадео, - сказал он.
С головы до ног облаченный в красный бархат, он оказался потрясающе высоким. Его
светлые волосы были расчесаны на пробор по образцу святых и спускались густыми прядями
до плеч, где рассыпались по плащу блестящими волнами. У него был гладкий, без единой
морщинки, лоб и высокие, прямые золотые брови, достаточно темные, чтобы придать лицу
четкость и решительное выражение. Его ресницы загибались вверх, как темно-золотые нити.
А когда он улыбнулся, к его губам внезапно, моментально прилила бледная краска, еще
больше подчеркнувшая их аккуратную полную форму.
Я узнал его. Я с ним разговаривал. Ни на каком другом лице я не увидел бы таких
чудес.
Он улыбался мне с такой добротой! Кожа над губой и подбородок были чисто
выбриты. На его лице я не разглядел ни единого волоска; нос был тонкий и изящный, однако
достаточно большой, чтобы не нарушать пропорций его неотразимого лица.
- Я не Христос, дитя мое, - сказал он. - Но я принесу тебе свое личное спасение. Иди
ко мне на руки.
- Я умираю, мой господин. - Я говорил на своем языке? Даже сейчас я не могу сказать,
что это было. Но он понял.
- Нет, малыш, ты не умираешь. Теперь ты переходишь под мое покровительство, и,
возможно, если звезды не отвернутся от нас, а будут нам благоприятствовать, ты вообще
никогда не умрешь.
- Но ты же Христос! Я тебя знаю!
Он покачал головой, опустив при этом глаза, как самый обыкновенный человек, и
улыбнулся. Его губы приоткрылись, и я увидел обычные человеческие белые зубы. Он
просунул руки мне под локти, поднял меня и поцеловал в шею, отчего у меня мурашки
побежали по коже, практически меня парализовав. Я закрыл глаза и почувствовал, что он
коснулся пальцами моих век, сказав мне на ухо:
- Спи, я отвезу тебя домой.
Когда я проснулся, мы находились в огромной купальне. Ни у кого в Венеции такой
ванны никогда не было, это я тебе говорю на основании того, что я увидел позже, но что я
тогда знал об обычаях этой страны? Это был настоящий дворец; во дворцах мне бывать
доводилось.Я выбрался из бархатного свертка, в котором лежал - если не ошибаюсь, это был
его красный плащ, и увидел справа от себя огромную кровать с пологом, а за ней - глубокий
овальный бассейн - собственно ванну. Из раковины, поддерживаемой ангелами, в ванну
текла вода, от широкой поверхности поднимался пар, а в дымке пара стоял мой господин.
Его белая грудь была обнажена, а волосы, отброшенные со лба, казались еще более густыми
и великолепно светлыми, чем раньше. Он поманил меня к себе.
Я боялся воды. Я встал на колени на самом краю и опустил в воду пальцы. С
потрясающей гибкостью и скоростью он протянул ко мне руки и спустил в воду,
подталкивая, пока вода не покрыла мне плечи, и потом откинул назад мою голову.
Я снова посмотрел на него. За ним, на ярко-голубом потолке парили поразительно
живые ангелы с гигантскими, покрытыми перьями крыльями. Никогда я не видел таких
сверкающих кудрявых ангелов, выходивших за всякие рамки ограничений и стиля,
выставляющих напоказ свою человеческую красоту - мускулистые руки и ноги, кружащиеся
вихрем одеяния, развевающиеся локоны. Они отдавали определенным безумием - пышущие
здоровьем и энергией фигуры, их буйные божественные игры на потолке, к которому
поднимался пар, растворяясь в золотом свете.
Я посмотрел на моего господина. Его лицо находилось прямо передо мной. Поцелуй
меня еще раз, да, пожалуйста, тот трепет, поцелуй меня... Но он принадлежал к той же
породе, что и эти нарисованные существа, я нахожусь в каком-то своеобразном безбожном
раю, в языческом месте,
принадлежащем солдатским богам, где все сводится к вину, фруктам и плоти. Я попал
в дурное место.
Он запрокинул голову. Он дал волю звонкому смеху. Он набрал пригоршню воды и
плеснул мне на грудь. Он открыл рот и на секунду перед моими глазами мелькнуло что-то
очень странное и опасное, зубы как у волка. Но они исчезли, и только губы впились мне в
горло, в плечо. Только губы целовали мою грудь, так как я не успел ее прикрыть.
От всего этого я застонал. Я опустился в воду рядом с ним, и его губы проследовали от
моей груди к животу. Он нежно вбирал в себя всю кожу, как будто высасывал из нее всю
соль и жару, и даже его лоб, подталкивая мое плечо, наполнял меня теплыми
восхитительными ощущениями, а когда он добрался до самого грешного места, я
почувствовал, как оно выстрелило, как превратилось в лук, из которого выпустили стрелу; я
почувствовал, как она вылетела из меня, эта
стрела, и вскрикнул.
Он дал мне опуститься рядом с собой. Он медленно меня вымыл. Он взял мягкую
складчатую ткань и вытер мое лицо. Он окунул меня в воду, чтобы вымыть волосы.
А когда он решил, что я достаточно отдохнул, мы снова начали целоваться.
Перед рассветом я проснулся у него на подушке. Я сел и увидел, что он надевает свой
большой плащ и накрывает голову. В этой комнате тоже было полно мальчиков, но не
унылых, истощенных наставников из борделя. Мальчики, собравшиеся вокруг кровати, было
красивыми, сытыми, веселыми и милыми.
Они носили яркие разноцветные туники искрометных оттенков, с аккуратными
складками и туго затянутыми поясами, придававшими им девичью грацию. У всех были
роскошные длинные волосы.
Мой господин посмотрел на меня и на знакомом мне языке, прекрасно знакомом,
сказал, что я - его единственное дитя, что сегодня ночью он вернется, причем в такое время,
когда я уже посмотрю новый мир.
- Новый мир! - воскликнул я. - Нет, не уходи от меня, господин. Мне не нужен этот
мир. Мне нужен только ты!
- Амадео, - сказал он на нашем личном языке, склоняясь над кроватью - он уже
высушил и красиво причесал волосы, и смягчил руки пудрой. - Я останусь с тобой навсегда.
Пусть мальчики тебя накормят и оденут. Теперь ты принадлежишь мне, Мариусу Римскому.
Он повернулся к ним и раздал указания на мягком певучем языке.
А по их счастливым лицам можно было подумать, что он раздал им сласти и золото.
- Амадео, Амадео, - запели они, собравшись вокруг меня. Они держали меня, чтобы я
не смог пойти за ним. Они заговорили со мной по-гречески, быстро и легко, а я не так уж
хорошо понимал греческий язык. Но их я понял.
Идем с нами, ты - один из нас, мы будем к тебе добры, к тебе мы будем особенно
добры. Они поспешно одели меня в обноски, споря между собой по поводу моей туники,
достаточно ли она хороша, и чулки выцвели - но ничего, это ненадолго! Надевай туфли;
держи, вот куртка, Рикардо она мала. Королевские одежды, думал я.
- Мы тебя любим, - сказал Альбиний, второй по старшинству мальчик после
черноволосого Рикардо, по сравнению с которым он представлял разительный контраст
благодаря светлым волосам и бледно-зеленым глазам. Остальных мальчиков я не очень
различал, но этих двух выделить было легко.
- Да, мы тебя любим, - сказал Рикардо, отбрасывая со лба волосы и подмигивая мне;
по сравнению с остальными, у него была очень гладкая и смуглая кожа и неистово-черные
глаза. У всех здесь были тонкие пальцы, изящные пальцы. Такие же пальцы, как и у меня, а
мои среди братии считались необычными. Но об этом я думать не мог.
Мне в голову пришла жуткая, сверхъестественная версия - что я, вечный источник
неприятностей, бледный, с тонкими пальцами, был похищен доброй страной, где мне и
место. Но нет, это слишком потрясающе, чтобы поверить в такое. У меня заболела голова.
Перед глазами замелькали бессловесные образы похитивших меня всадников, зловонный
трюм корабля, доставившего меня в Константинополь, изможденные деловые люди,
суетящиеся люди, передававшие меня из рук в руки.
Господи, почему меня кто-то любит? За что? Мариус Римский, за что ты меня любишь?
Стоя в дверях, господин помахал нам с улыбкой. Он надел на голову капюшон -
малиновая рамка вокруг изящных скул и изогнутых губ. К моим глазам подступили слезы.
Господина поглотил белый туман, и дверь за ним закрылась. Ночь подходила к концу.
Но свечи не гасли.
Мы прошли в большую комнату, и я увидел, что в ней много красок, горшочков с
краской и глиняных баночек с кистями, готовыми к использованию. Золотисто-белые
квадраты ткани - холсты - ждали, пока их покроют краской. Эти мальчики смешивали
краски не из яичных желтков, как велел старый обычай. Они смешивали яркие мелко
дробленые красители прямо с янтарных оттенков маслами. В маленьких горшочках меня
ждали большие глянцевые плевки красок. Я взял протянутую мне кисть. Я взглянул на
растянутый передо мной белый холст, на котором я должен был рисовать.
- Нерукотворный, - сказал я. Но что означало это слово? Я поднял кисть и начал
рисовать его, блондина, спасшего меня от мрака и убожества. Я вытянул руку с кистью,
обмакнул ее щетину в баночки с бежевой, розовой и белой красками и хлопнул этими
цветами по удивительно эластичному холсту. Но картина не получилась. Никакой картины!
- Нерукотворный! - прошептал я. Я уронил кисть и закрыл лицо руками.
Я порылся в памяти, чтобы воспроизвести это слово по-гречески. Когда я произнес его,
несколько мальчиков кивнули, но смысл до них не дошел. Как мне объяснить им суть
катастрофы? Я посмотрел на свои пальцы. Что же стало с... Все воспоминания сгорели, и
внезапно остался только Амадео.
- Не могу. - Я уставился на холст, на месиво красок. - Может быть, на дереве, не на
ткани, у меня бы и получилось. - Что же я умел делать? Они не понимали. Он не был Богом
во плоти, мой господин, блондин, блондин с ледяными голубыми глазами.
Но для меня он был Богом. А я не смог сделать того, что нужно было сделать.
Чтобы утешить меня и отвлечь, мальчики сами взялись за кисти, и не замедлили
поразить меня картинками, потоком вытекавших из-под быстрых прикосновений кисти.
Лицо мальчика - щеки, рот, глаза, да, и избыток рыже-золотистых волос. Господи
Боже, это же я... это не холст, это зеркало. Это тот самый Амадео. За дело взялся Рикардо -
он отточил выражение лица, подчеркнул глаза и сотворил чудеса с языком, так что стало
казаться, будто я вот-вот заговорю. По какому безудержному волшебству из ничего появился
этот мальчик, в естественной позе, с небрежного ракурса, со сведенными бровями и
полосками растрепанных волос над ухом?
Эта живая, одинокая, плотская фигура выглядела одновременно и богохульной, и
прекрасной.
Рикардо писал буквы и произносил их вслух. Потом он отбросил кисть. Он крикнул:
- Наш господин имеет в виду совсем другую картину. - Он схватил рисунки.
Меня потащили по всему дому, по "палаццо", как они его называли, и с удовольствием
научили этому слову меня.
В доме было полно таких картин - на стенах, на потолках, на досках, на холстах,
сложенных рядом друг с другом - высоченных картин с изображениями разрушенных
зданий, разбитых колонн, буйной зелени, далеких гор и бесконечного потока оживленных
людей с раскрасневшимися лицами, чьи пышные волосы и великолепные одежды были в
беспорядке и развевались по ветру.
Они были похожи на большие блюда фруктов и другой еды, поставленный передо
мной. Сумасшедший беспорядок, изобилие ради изобилия, буйный ливень цветов и форм.
Как вино, слишком сладкое и легкое.
Как город внизу, открывшийся мне, когда они распахнули окна и я увидел маленькие
черные лодки - гондолы, они были уже тогда, - залитые ослепительным солнечным светом,
скользящим по зеленоватой воде, когда я увидел людей в шикарных алых или золотых
плащах, спешащих куда-то по набережным.
Мы набились в наши гондолы, целая армия, и, не успел я оглянуться, как мы уже
отправились в путь, беззвучно, как грациозная стрела, между фасадами громадных домов,
великолепных, как соборы, с узкими остроконечными арками, с окнами в форме лотосов,
покрытых блестящим белым камнем.
Даже более старые, более унылые жилые здания, не слишком богато украшенные, но,
тем не менее, чудовищные по размеру, были выкрашены в разные цвета, в настолько ярко
розовый, что, казалось, его добыли из раздавленных лепестков, настолько густой зеленый,
что его как будто смешали с самой мутной водой.
Мы прибыли на Пьяцца Сан-Марко, с обеих сторон обрамленной длинными,
фантастически симметричными галереями.
Сотни толпящихся перед золотыми церковными куполами на горизонте, людей,
произвели на меня впечатление скопления жителей рая. Золотые купола. Золотые купола.
Мне рассказывали какую-то старую повесть о золотых куполах, я и сам видел их на
потемневшей картинке, не так ли? Священные купола, утраченные купола, охваченные
пламенем купола, оскверненная церковь, как осквернили меня самого. Нет, развалины,
развалины исчезли, их разнесло взрывом внезапного появления вокруг меня целого и
невредимого, полного жизни мира! Как же оно возродилось из ледяного пепла? Как же мне
удалось умереть среди снегов и дымящихся пожаров и оказаться здесь, под ласкающим
солнцем?
В его теплых душистых лучах купилась и нищие, и торговцы; оно светило как на
принцев, шествующих с пажами, чтобы те несли за ними их роскошные бархатные шлейфы,
так и на книготорговцев, разложивш
...Закладка в соц.сетях
