Жанр: Фантастика
Вампир Арман Новые вампирские хроники 2.
... все запахи этого жуткого помещения затопили, наконец, мои
легкие и прекратили меня мучить.
Я скрестил ноги и откинулся назад, чтобы рассмотреть его получше. Я стер с глаз
пепел.
- Зачем? Твои мысли далеко не новы, но что значит это царство вампиров в черных
монашеских рясах?
- Мы - защитники Истины, - искренне ответил он.
- Господи, а кто же не защитник истины? - горько спросил я. - Смотри, у меня все
руки в крови твоего брата во Христе! А ты сидишь, странная, напичканная кровью копия
человека, и смотришь на это, как на перебранку среди свечей!
- А у тебя жгучий язык для такого милого личика, - сказал он с прохладным
удивлением. - Твои мягкие карие глаза, твои темные осенние рыжие волосы производят
весьма уступчивое впечатление, но ты неглуп.
- Неглуп? Ты сжег моего господина! Ты его уничтожил. Ты сжег его детей! Я твой
пленник, разве нет? Зачем? И ты еще говоришь со мной об Иисусе Христе? Ты? Ты?
Отвечай, зачем нужна эта трясина грязи и фантазий, вылепленная из глины и священных
свечей?
Он засмеялся. В углах его глаз появились морщинки, лицо стало веселым и приятным.
Его волосы, несмотря на грязь и колтуны, сохранили сверхъестественный блеск. Как бы он
блистал, если бы его освободить от предписаний этого кошмара.
- Амадео, - сказал он. - Мы - Дети Тьмы, - терпеливо объяснил он. - Мы, вампиры,
созданы быть бичом рода человеческого, как эпидемия чумы. Мы - часть испытаний и
несчастий этого мира; мы пьем кровь, мы убиваем во славу Господа, который хочет
испытать человечество.
- Не произноси такие страшные слова. - Я прикрыл уши руками. Я съежился от страха.
- Но ты же понимаешь, что это правда, - настаивал он, не повышая голоса. - Глядя на
меня в моей сутане, рассматривая мою комнату, ты все понимаешь. Я живу, ограничивая
себя со всем во имя Господа, как в старину жили монахи, пока они не научились
расписывать стены эротическими картинами.
- Ты говоришь, как сумасшедший, я не понимаю, зачем тебе это нужно. - Я
отказывался вспоминать Печерскую лавру!
- Нужно, потому что здесь я обрел здесь свою цель, я увидел цель Господа, а превыше
ее ничего нет. Ты бы предпочел остаться проклятым, одиноким, эгоистом, влачащим
бессмысленное существование? Ты бы отвернулся от замысла столь великого, что в нем есть
место самому крошечному младенцу? Ты думал, что можно прожить вечность без
великолепия этого грандиозного замысла, пытаясь отрицая участие Господа в создании
каждой прекрасной вещи, которую ты возжелал и получил в собственность?
Я замолчал. Не думать о древних русских святых. Он был мудр и потому не настаивал.
Напротив, он очень мягко, без дьявольского ритма, запел латинский гимн:
Dies irae, dies illa
Solvet saeclam in favilla
Teste David cum Sibylla
Quantus tremor est futuris...
- И в этот День, в последний День, мы исполним свой долг, мы, его Темные Ангелы,
заберем в преисподнюю грешные души согласно его божественной воле.
Я опять поднял глаза.
- А та, последняя мольба, чтобы он смилостивился над нами, разве он страдал не за
нас? - Я тихо пропел эту строку по-латыни:
Recordare, Jesu pie,
Quod sum causa tuae viae....
Я поспешил продолжить, с трудом находя в себе мужество окончательно выразить этот
кошмар.
- Какой монах из монастыря моего детства не надеялся в один прекрасный день быть с
Богом? И что ты мне говоришь, что мы, Дети Тьмы, служим ему безо всякой надежды
когда-нибудь оказаться с ним?
Он внезапно расстроился.
- Я молю Бога, что существует какая-то неизвестная нам тайна, - прошептал он. Он
отвел глаза, как будто действительно молился. - Как он может не любить Сатану, если
Сатана так хорошо служит ему? Как может он не любить нас? Я не понимаю, но я - то, что я
есть, а ты - такой же, как я. - Он взглянул на меня, снова мягко приподняв брови, чтобы
подчеркнуть свое удивление. - И мы должны служить ему. Иначе мы пропадем.
Он соскользнул с табурета и опустился рядом со мной, устроился напротив меня,
скрестив ноги, и, вытянув длинную руку, положил ее мне на плечо.
- Великолепное создание, - сказал я, - подумать только, Бог породил как тебя, так и
мальчиков, которых ты убил сегодня ночью, прекрасные тела, что ты предал огню...
Он глубоко огорчился.
- Амадео, прими другое имя и останься с нами, живи с нами. Ты нам нужен. Что ты
будешь делать один?
- Скажи мне, зачем ты убил моего господина.
Он отпустил меня и уронил руку на колени, на черную ткань.
- Нам запрещено использовать свои таланты, прельщая смертных. Нам запрещено
дурачить их своим мастерством. Нам запрещено искать утешения в их обществе. Нам
запрещено появляться в освещенных местах. - Меня это не удивляло.
- В сердце своем мы истинные монахи, как у Клуния, - сказал он. - Мы содержим свои
монастыри в строгости и святости, мы охотимся и убиваем, чтобы совершенствовать Сад
Господа нашего, Долину Слез. - Он сделал паузу, а потом продолжил, еще больше смягчив
голос и добавив в него удивления. - Мы подобны жалящим пчелам, крысам, крадущим
зерно; мы подобны Черной Смерти, уносящей молодых и старых, прекрасных и уродливых. -
Он посмотрел на меня взглядом, молящим о понимании. - Соборы поднимаются из пыли, -
сказал он, - чтобы человек увидел чудо. И в камне люди вырезают танец скелетов, чтобы
напомнить о быстротечности жизни. Мы вооружаемся косами и вступаем в армию скелета в
черном, вырезанного на тысяче дверей, на тысяче стен. Мы - последователи Смерти, чей
жестокий лик запечатлен в миллионах крошечных молитвенников, лежащих в руках как
богачей, так и бедняков. - У него были огромные, мечтательные глаза. Он посмотрел по
сторонам на мрачную келью с куполообразным потолком, под которым мы сидели. В его
черных зрачках отражались свечи. На секунду его глаза закрылись, потом открылись - яркие,
прояснившиеся.
- Твой господин это понимал, - с сожалением сказал он. - Он понимал. Но он был
родом из языческих времен, он был ожесточен и сердит, он неизменно отказывался
признавать божью благодать. В тебе он увидел божью благодать, потому что твоя душа
чиста. Ты молод и чувствителен, ты открываешься навстречу ночному свету, как лунный
цвет. Сейчас ты нас ненавидишь, но со временем ты все поймешь.
- Не знаю, пойму ли я еще что-нибудь, - сказал я. - Я равнодушен, я уничтожен, я не
имею понятия о чувствах, о желаниях, даже о ненависти. Я должен бы тебя ненавидеть, но
это не так. Я пуст. Я хочу умереть.
- Но ты умрешь только по воле божьей, Амадео, - сказал он. - Не по собственной
воле. - Он пристально уставился на меня, и я понял, что больше не могу скрывать от него
свое воспоминание о киевских монахах, медленно изнуряющих себя голодом, но
утверждающих, что им необходимо подкреплять себя пищей, ибо Бог определит, когда им
умереть.
Я пытался скрыть эти образы, я рисовал себе маленькие картинки и запирал их. Я ни о
чем не думал. У меня на языке вертелось только одно слово: ужас. А потом - мысль, что до
сих пор я был дураком.
В комнату вошла настоятельница. Женщина-вампир. Она вошла через деревянную
дверь, осторожно подождав, пока она закроется, чтобы не поднимать ненужного шума. Она
подошла к нему и встала за его спиной.
Ее густые седые волосы, как и у него, были грязными и спутанными, и тоже
образовывали за ее плечами грациозное прекрасное покрывало, тяжелое и плотное. Она
носила древние лохмотья. Низкий пояс на бедрах, характерный для женщин ушедших эпох,
украшал узкое платье, подчеркивавшее тонкую талию и гибкие пышные бедра, костюм
придворной, который можно увидеть на каменных фигурах на богатых саркофагах. У нее,
как и у него, были огромные глаза, вбирающие в себя в полумраке каждую частицу света. У
нее был сильный полный рот, а через тонкий слой серебристой пыли явственно
просвечивали изящные кости скул и подбородка. Шея и грудь оставались практически
обнаженными.
- Он останется с нами? - спросила она. Она говорила таким приятным, таким
успокаивающим голосом, что он меня даже тронул. - Я молилась за него. Я слышала, как он
плачет изнутри, не произнося ни звука.
Я отвел взгляд, заставляя себя испытывать к ней отвращение, к своему врагу, убийце
тех, кого я любил.
- Да, - ответил темноволосый Сантино. - Он останется к нам, из него может выйти
лидер. У него столько силы. Видишь, он убил Альфредо! О, что за чудесное зрелище -
столько ярости, столько детской злобы в лице.
Она посмотрела на останки того, кто раньше был вампиром, а я и сам не знал, что он
него осталось. Я в ту сторону не поворачивался.
Ее лицо смягчилось от выражения глубокой, горькой печали. В жизни она, должно
быть, была прекрасна; прекрасна она была бы и сейчас, если стереть с нее пыль.
Она мгновенно стрельнула в меня укоризненным взглядом, но быстро смягчилась.
- Суетные мысли, дитя, - сказала она. - Я живу не ради зеркал, как твой господин.
Чтобы служить моему Господину, мне не нужны ни шелка, ни бархат. Ах, Сантино, он еще
совсем младенец. - Она говорила обо мне. - В былые века я могла бы сложить стихи,
восхваляя эту красоту, пришедшую к нам от Бога, чтобы осветить запачканные сажей щели,
лилия в темноте, сын феи, подложенный лунным светом в колыбель молочницы, чтобы
поработить наш мир своим девичьим взглядом и тихим мужским голосом.
Ее лесть взбесила меня, но я не пережил бы, если бы в этом аду мне пришлось бы
лишиться красоты ее голоса, его глубинного очарования. Мне было все равно, что она
скажет. И глядя на ее белое лицо, чьи вены превратились в прожилки в мраморе, я знал, что
она слишком стара для моих стремительных порывов отомстить. И все же убей ее, да, сорви
с тела голову, да, проткни ее свечами, да, да. Я думал об этом, стиснув зубы, а он, как мне
расправиться с ним, ведь он отнюдь не так стар, и вполовину не так стар, судя по его
оливковой коже, но эти порывы увяли, как сорняки, вырванные из моих мыслей северным
ветром, ледяным ветром моей умирающей воли. Да, но они были красивы.
- Тебе не придется отказаться от всей красоты, - доброжелательно сказала она,
наверное, выудив мысли из моей головы, невзирая на все мои усилия их скрыть. - Ты
увидишь новый вариант красоты, суровой и разносторонней красоты, когда будешь лишать
людей жизни и смотреть, как чудесный материальный узор превращается в раскаленную
паутину по мере того, как ты выпиваешь его досуха, и предсмертные мысли окутают тебя,
как траурная вуаль, они затуманят твой взор и превратят тебя в школу для бедных душ, для
которых ты ускоришь переход к благодати или к вечным мукам - да, это красота. Ты
увидишь красоту звезд, они всегда будут приносить тебе успокоение. И земли, да, самой
земли, в ней ты найдешь тысячу оттенков темноты. Такой будет твоя красота. Ты всего лишь
отказываешься от хрупких красок человечества и оскорбительного света тщеславных
богачей.
- Я ни от чего не отказываюсь, - сказал я.
Она улыбнулась, и ее лицо озарилось неотразимым теплым светом, в свете пылающих
дрожащих свечек поблескивали длинные густые сбившиеся, местами вьющиеся белые
волосы.
Она взглянула на Сантино.
- Как хорошо он понимает, о чем мы говорим, - сказала она. - Но при этом ведет себя
как непослушный ребенок, высмеивающий в своем невежестве все подряд.
- Он понимает, понимает, - ответил он сей с неожиданной горечью. Он кормил крыс.
Он посмотрел на нас с ней. Он, казалось, погрузился в раздумья и даже напевал про себя
старое григорианское песнопение.
В темноте я слышал остальных. Вдалеке продолжали бить в барабаны, но это уже было
совершенно невыносимо. Я посмотрел на потолок, на ослепленные черепа безо ртов,
взиравшие на нас с безграничным терпением.
Я посмотрел на них, на сидящую фигуру Сантино, отягощенного заботами или
погруженного в мысли, и на нее, возвышающуюся за его спиной, ее похожий на статую
силуэт в рваных лохмотьях, на ее разделенные на пробор седые волосы, на пыль,
украшающую ее лицо.
- Те, Кого Нужно Хранить, дитя, кто они? - внезапно спросила она.
Сантино устало махнул правой рукой.
- Алессандра, этого он не знает. Не сомневайся. Мариус был слишком умен, чтобы ему
рассказать. И что с ней стало, со старой легендой, за которой мы гоняется столько лет, что
потеряли им счет? Те, Кого Нужно Хранить. Если они таковы, что их нужно хранить, то их
больше нет, поскольку самого Мариуса больше нет, и хранить их некому.
Меня затрясло от ужаса, что из моих глаз польются безудержные слезы, что это
случится прямо при них, нет, это чудовищно. Мариуса больше нет...
Сантино поспешно продолжил, как будто испугался за меня:
- На то божья воля. Бог пожелал, чтобы все здания рассыпались, чтобы все тексты
были расхищены или сгорели, чтобы все свидетельства очевидцев таинства были
уничтожены. Подумай, Алессандра. Подумай. Время избороздило каждое слово, написанное
рукой Матвей, Марка, Луки, Иоанна, Павла. Где хоть один свиток, что носит подпись
Аристотеля? А Платон, если бы нам осталась хоть один клочок, брошенный им в огонь во
время беспокойных занятий...
- Что нам до этого, Сантино? - с упреком спросила она, но посмотрела на него и
положила руку ему на голову. Она разгладила его волосы, как настоящая мать.
- Я хотел сказать, что таковы устои Господа, - ответил Сантино, - устои его
мироздания. Время смывает даже письмена в камне, под огнем и пеплом ревущих гор
ложатся целые города. Я хотел сказать, что земля пожирает все, а теперь она поглотила и его,
эту легенду, этого Мариуса, кто был намного старше, чем все, чьи имена нам известны, а с
ним ушли и его драгоценные тайны. Да будет так.
Я сжал руки, чтобы они не дрожали. Я ничего не говорил.
- Жил я в одном городе, - вполголоса продолжал он. Он держал на руках жирную
черную крысу и гладил ее, как самую пушистую кошку, а та, поблескивая крошечным
глазом, не могла и пошевелиться, свесив вниз длинный изогнутый хвост, напоминавший
косу. - Прелестный был город, с высокими прочными стенами, а каждый год там бывала
такая ярмарка, что словами не описать; все купцы выставляли там свои товары, со всех
деревень, ближних и дальних, собирался стар и млад - покупали, продавали, танцевали,
пировали... замечательное место! Но все забрала чума. Чума пришла, не заметив ни ворот,
ни стен, ни башен, прошла незамеченной мимо стражников властелина, мимо отца в поле,
мимо матери в кухне. Всех забрала чума, всех, за исключением самых неисправимых
грешников. В собственном дома они замуровали меня, наедине с раздувшимися трупами
моих братьев и сестер. Только вампир нашел меня, от голода, поскольку, кроме моей крови,
ему нечего было искать. А сколько их было!
- Разве мы не отрекаемся от нашей смертной истории во имя Господа? - спросила
Алессандра с величайшей осторожностью. Ее рука гладила его волосы, откинув их с его лба.
Его глаза расширились от мыслей и воспоминаний, но, заговорив снова, он посмотрел
на меня, хотя, наверное, даже меня не увидел.
- Тех стен уже нет. На их месте сейчас деревья, дикая трава и кучи камней. И в далеких
замках можно встретить камни из бастиона нашего властелина, из наших лучших мостовых,
из зданий, какими мы гордились. Так уж устроен этот мир - все уничтожается, и пасть
времени не менее кровожадна, чем любая другая.
Повисла тишина. Я не мог остановить дрожь. Все мое тело тряслось. С моих губ
сорвался стон. Я посмотрел по сторонам и наклонил голову, крепко сжимая руками горло,
чтобы не закричать. Когда я поднял глаза, то заговорил.
- Я вам служить не буду! - прошептал я. - Я вашу игру насквозь вижу. Мне знакомы
ваши писания, ваша благочестие, ваша страсть к самоотречению! Вы, как пауки, плетете
темную запутанную паутину, вот и все, а кроме кровавого племени, вы ничего не знаете, вы
умеете только плести свои скучные силки, вы жалкие, как птицы, вьющие гнезда в грязи на
мраморных подоконниках. Ну и плетите свою ложь. Я вам служить не буду!
С какой любовью они на меня посмотрели.
- Ах, бедное дитя, - вздохнула Алессандра. - Твои страдания только начинаются. Так
зачем страдать во имя гордыни, не во имя Бога?
- Я вас проклинаю!
Сантино щелкнул пальцами. Почти незаметно. Но из темноты, из дверей, спрятанных в
земляных стенах как немые рты, явились его слуги, в широких одеяниях, в капюшонах, как
раньше. Они схватили меня, обезопасив руки и ноги, но я не сопротивлялся.
Они потащили меня в камеру с железными решетками и земляными стенами. Но когда
я попытался прорыть себе выход, мои скрюченные пальцы наткнулись на окованный
железом камень, и дальше копать было бесполезно.
Я лег на землю. Я плакал. Я оплакивал своего господина. Мне было все равно - пусть
меня слышат, пусть надо мной смеются. Я знал только, как велика моя потеря, и потеря эта
равнялась по размеру моей любви, а узнав размер своей любви, можно как-то почувствовать
ее величие. Я все плакал и плакал. Я ворочался и ползал по земле. Я цеплялся за нее, рвал ее,
а потом лежал без движения, и только немые слезы текли по моим щекам.
Алессандра стояла за дверью, положив руки на прутья решетки.
- Бедное дитя, - прошептала она. - Я буду с тобой, я всегда буду с тобой. Только
позови.
- Ну почему? Почему? - выкрикнул я, и каменные стены отозвались эхом. - Отвечай!
- В самых глубинах ада, - сказала она, - разве демоны не любят друг друга?
Прошел час. Ночь подходила к концу. Я испытывал жажду.
Я сгорал от жажды. Она это знала. Я свернулся на полу, наклонил голову и сел на
корточки. Я умру прежде, чем смогу еще раз выпить кровь. Но больше я ничего не видел,
больше я ни о чем не мог думать, больше я ничего не хотел. Кровь.
После первой ночи я решил, что умру от жажды. После второй я думал, что с криками
погибну. После третьей я только представлял ее себе в мечтах, отчаянно плача и слизывая с
пальцев кровавые слезы.
Через шесть таких ночей, когда жажда стала совершенно невыносимой, мне привели
отбивающуюся жертву.
Я почуял кровь из конца длинного черного коридора. Я услышал запах прежде, чем
увидел свет факела.
К моей камере волокли здорового, дурно пахнущего молодого мужчину, он брыкался и
проклинал их, рычал и брызгал слюной, как безумный, крича от одного вида факела,
которым его запугивали, подгоняя мне навстречу. Я вскарабкался на ноги, что стоило мне
больших усилий, и рухнул на него, рухнул на его сочную горячую плоть и разорвал его
горло, одновременно смеясь и плача, давясь кровью.
Ревя и спотыкаясь, он упал. Кровь, пузырясь, текла в мои губы и на мои тонкие пальцы.
Они стали совсем как кости, мои пальцы. Я пил, пил, пил, пока не напился досыта, и тогда
простое удовлетворение голода, простое жадное, ненавистное, эгоистичное поглощение
благословенной крови затмило всю боль и все отчаяние.
Меня оставили одного наслаждаться своей прожорливостью, своим, бездумным,
непристойным пиршеством. Потом, отвалившись от жертвы, я почувствовал, что видеть в
темноте стало яснее. Стены снова заискрились капельками руды, как звездный небосвод. Я
оглянулся и увидел, что убитой мной самим жертвой был Рикардо, мой любимый Рикардо,
мой блистательный и мягкосердечный Рикардо - голый, в позорной грязи, откормленный
пленник, специально для этого содержавшийся в вонючей земляной камере. Я закричал.
Я ударил по решетке и стал биться от нее головой. Мои белолицые стражи подбежали к
решетке и в страхе попятились, посматривая на меня через темный коридор. Я в слезах упал
на труп.
Я схватил труп.
- Рикардо, пей! - Я прокусил себе язык и выплюнул кровь на его запачканное жиром,
уставившееся в потолок лицо. - Рикардо! - Но он был мертв, пуст, а они ушли, оставив его
гнить в моей камере, гнить рядом со мной.
Я пел "Dies irae, dies illa" и смеялся. Три ночи спустя, выкрикивая проклятья, я оторвал
от зловонного трупа Рикардо руки и ноги, чтобы выбросить тело из камеры по частям. С ним
рядом невозможно было находиться! Я вновь и вновь швырял на решетку вздувшееся
туловище, а потом, всхлипывая, упал на землю, так как не мог заставить себя разорвать его
на части кулаками или ногами. Я заполз в самый дальний угол, чтобы убраться от него
подальше.
Пришла Алессандра.
- Дитя, что мне сказать, чтобы тебя утешить? - Бестелесный шепот в темноте.
Но рядом появилась другая фигура, Сантино. Повернувшись к ним, в каком - то
случайно просочившемся туда свете, различить который могут только глаза вампира, я
увидел, как он поднес палец к губам и покачал головой, мягко поправляя ее.
- Он должен остаться один, - сказал Сантино.
- Кровь! - заорал я. Я налетел на решетку, вытянув руку, они оба перепугались и
поспешили прочь.
Так прошло еще семь ночей, и к концу последней из них, когда я дошел до такого
состояния, что меня не воодушевлял даже запах крови, они положили жертву - маленького
мальчика, уличного ребенка, плачущего о милосердии - прямо мне на руки.
- О, не бойся, не бойся, - прошептал я, быстро впиваясь зубами в его шею. - Мммм,
доверься мне, - шептал я, смакуя кровь, выпивая ее медленно, стараясь не засмеяться от
восторга, и на его личико капали мои кровавые слезы облегчения. - Пусть тебе приснится
сон, сон про что-нибудь красивое и доброе. Сейчас за тобой придут святые; видишь их?
Потом я лег на спину, насытившись, и начал выискивать на грязном потолке
бесконечно малые звезды из твердого яркого камня или кремнистого железа, врезавшегося в
землю. Я повернул голову в сторону, чтобы не смотреть на труп бедного ребенка, который я
аккуратно, словно подготовив его к савану, уложил его у стены за своей спиной.
В своей камере я увидел фигуру, маленькую фигурку. Она стояла и смотрела прямо на
меня, и я рассмотрел ее выделяющийся на фоне стены полупрозрачный силуэт. Еще один
ребенок? Я в ужасе поднялся. От нее ничем не пахло. Я повернулся и пристально посмотрел
на труп. Он лежал
в прежнем положении. И все-таки у дальней стены стоял тот же самый мальчик,
маленький, бледный, потерянный.
- Как это может быть? - прошептал я.
Но маленькое жалкое существо не смогло ответить. Оно могло только смотреть. Оно
было одето в ту же самую белую рубашку, что и труп, задумчивость смягчала его большие
бесцветные глаза.
Откуда-то издалека до меня донесся звук. Звук шаркающих шагов в длинных
катакомбах, ведущих к моей темнице. Не вампирские шаги. Я подтянулся и чуть-чуть
пошевелил ноздрями, пытаясь уловить его запах. Сырой затхлый воздух не изменился.
Единственным запахом в моей камере оставался аромат смерти, бедного сломленного тельца.
Я напряг глаза, глядя на цепкий маленький дух.
- Что ты здесь ждешь? - отчаянно прошептал я. - Почему я тебя вижу?
Он шевельнул ртом, как будто собирался заговорить, но лишь едва заметно качнул
головой, красноречивым жалобным жестом выражая свое замешательство.
Шаги приближались. Я еще раз попробовал уловить запах. Но его не было, не было
даже пыльной вони вампирских одежд, только приближающийся шаркающий звук. Наконец
к решетке подошла высокая, похожая на тень, фигура изможденной женщины.
Я знал, что она мертвая. Знал. Я знал, что она мертва, как и замешкавшийся у стены
малыш.
- Поговори со мной, пожалуйста, ну пожалуйста, умоляю тебя, заклинаю тебя,
поговори! - выкрикнул я.
Но призраки не могли отвести глаз друг от друга. Быстрой поступью мальчик
поспешил укрыться в объятьях женщины, и она, отвернувшись, забрав свое чадо, начала
таять, несмотря на то, что ее ноги продолжали производить тот самый сухой звук,
царапающий жесткий земляной пол, который возвестил о ее появлении.
- Посмотри на меня! - тихо умолял ее я. - Хоть одним глазком! - Она остановилась. От
нее почти ничего не осталось. Но она повернула голову, и из ее глаз на меня полился
тусклый свет. Потом она беззвучно исчезла, полностью.
Я лег на спину, в легкомысленном отчаянии протянул руку и потрогал детский труп,
все еще довольно теплый. Я не каждый раз видел их призраки. Я не стремился освоить
способы их вызывать. Они не друзья мне, а новое проклятье, эти духи, периодически
собирающиеся на сцене
моего кровавого убийства. Когда они проходили по сцене моей агонии, когда кровь во
мне бывала еще теплой, в их лицах не появлялось никакой надежды. Их не озарял яркий луч
светлых чаяний. Может быть, эта способность развилась во мне благодаря голоданию?
Я никому о них не рассказывал. В той гнусной камере, в проклятом месте, где неделю
за неделей ломалась моя душа, лишенная даже утешения закрытого гроба, я боялся их и
постепенно их возненавидел.
Только в далеком будущем я обнаружу, что другие, вампиры по большей части их не
видят. Было ли это милосердие? Я не знал. Но я забегаю вперед.
Давай же вернемся к тому невыносимому времени, к тем испытаниям. В таком
плачевном состоянии я провел около двадцати недель. Я больше не верил, что существует
яркий, фантастический мир Венеции. Я знал, что мой господин умер. Я это понял. Я знал,
что все, что я любил, умерло.
Я тоже умер. Иногда мне снилось, что я дома, в Киеве, в Печерской лавре, что я стал
святым. В такие моменты мое пробуждение было мучительным.
Когда ко мне пришли Сантино и седовласая Алессандра, они, как всегда, вели себя
ласково, Сантино пролил слезы, увидев меня в таком состоянии, и сказал:
- Пойдем ко мне, идем же, пойдем, ты начнешь заниматься со мной всерьез, идем.
Даже такие жалкие создания, как мы, не должны так страдать. Идем со мной.
Я доверился его рукам, я открыл губы ему навстречу, я наклонил голову, чтобы
прижаться лицом к его груди, и, слушая, как бьется его сердце, я сделал глубокий вдох,
словно до этого момента мне отказывали даже в воздухе.
Алессандра очень нежно прикоснулась ко мне своими прохладными мягкими руками.
- Бедный маленький сирота, - сказала она. - Заблудшее дитя, какой же длинный путь
ты прошел, чтобы найти нас.
Удивительно, но все, что они со мной сделали, показалось мне нашей общей бедой,
общей и неизбежной катастрофой.
Келья Сантино.
Я лежал на полу, меня обнимала Алессандра, она покачивала меня и гладила мои
волосы.
- Я хочу, чтобы сегодня ночью ты пошел с нами охотиться, - сказал Сантино. - Ты
пойдешь с нами, со мной и с Алессандрой. Мы не позволим другим тебя мучить. Ты голоден.
Ты же очень голоден, правда?
Так началось мое пребывание среди
...Закладка в соц.сетях
