Жанр: Фантастика
Вампир Арман Новые вампирские хроники 2.
...ед византийской славы, оставленный нам
монголами-завоевателями, ныне собиравшими свою алчную дань через нашего
князя-католика.
Какой она была холодной и заброшенной, моя родина. Закрыв глаза, я мечтал о грязном
отсеке в пещерах, о том, чтобы надо мной сомкнулся запах земли, чтобы, когда меня
наполовину захоронят, ко мне пришли сны о Боге и о его добре.
Вернись ко мне, Амадео. Вернись. Не дай сердцу остановиться! Я развернулся.
- Кто меня зовет? Густая белая вуаль снега расступилась, приоткрыв далекий
стеклянный город, черный, блестящий, словно разогретый кострами ада. К зловещим
облакам темнеющего неба поднимались, подпитывая их, клубы дыма. Я поскакал к
стеклянному городу.
- Андрей! - зазвучал за моей спиной голос моего отца. Вернись ко мне, Амадео. Не дай
сердцу остановиться! Пока я пытался сдержать коня, икона выпала из моей левой руки.
Шерстяная ткань развернулась. Икона падала по холму, без конца переворачиваясь, при
падении подпрыгивая на углах, шерстяной сверток развалился. Я увидел мерцающее лицо
Христа.
Меня подхватили сильные руки, потянули вверх, как ураган.
- Отпустите меня! - запротестовал я. Я оглянулся. На замерзшей земле лежала икона,
вверх смотрели вопрошающие глаза Христа.
Мое лицо с обеих сторон сжали твердые пальцы. Я моргнул и открыл глаза. В комнате
было тепло и светло. Прямо надо мной неясно вырисовывалось знакомое лицо моего
господина, его голубые глаза налились кровью.
- Пей, Амадео, - сказал он. - Пей от меня.
Моя голова упала ему на горло. Забурлил фонтан крови; он забил из его вены, густой
струей полившись на воротник его золотой мантии. Я лизнул ее. Кровь воспламенила меня, и
я вскрикнул.
- Тяни ее в себя, Амадео. Тяни, сильнее!
Кровь заполнила мой рот. Мои губы прижались к его шелковой белой плоти, чтобы не
пропало ни капли. Я сделал глубокий глоток. В тусклой вспышке я увидел, как мой отец
скачет через степь, могучая фигура в кожаных одеждах, чем плотно прикреплен к поясу, нога
согнута, потрескавшийся, изношенный коричневый сапог твердо стоит в стремени. Он
повернулся налево, грациозно приподнимаясь и опускаясь в такт широким шагам его белого
коня.
- Отлично, уходи от меня, ты, трус, бесстыдник, жалкий мальчишка! Уходи! - Он
посмотрел прямо перед собой. - Я молился, Андрей, я молился, чтобы они не затащили тебя
в свои грязные катакомбы, в свои мрачные земляные кельи. Мои молитвы услышаны! Иди с
Богом, Андрей. Иди с Богом. Иди с Богом!
Лицо моего господина, восхищенное и прекрасное, горело белым огоньком на фоне
дрожащего золотого света бесчисленных свечей. Он стоял надо мной.
Я лежал на полу. Мое тело пело от крови. Я поднялся на ноги, у меня поплыла голова.
- Господин.
Он оказался на дальнем конце комнаты, спокойно стоя босиком на светящемся розовом
полу, протянув ко мне руки.
- Иди ко мне, Амадео, подойди сюда, иди, забери остальное.
Я старался подчиниться. Комната пылала разными красками. Я увидел процессию
волхвов.
- Какие они яркие, какие живые!
- Иди ко мне, Амадео.
- У меня не хватит сил, господин, я упаду в обморок, я умру в этом великолепном
свете.
Я сделал шаг, за ним - еще один, хотя и думал, что это невозможно. Я ставил одну ногу
перед другой, подходя все ближе и ближе. Я споткнулся.
- Тогда иди на четвереньках, но иди. Иди ко мне. - Я вцепился в его мантию. Придется
взобраться на эту гору, если я решился. Я потянулся вверх и схватился за его согнутую в
локте правую руку. Я приподнялся, почувствовав прикосновение золотой ткани. Я
распрямлял ноги, пока не встал. Я снова обхватил его; я снова нашел источник. Я пил, пил и
пил.
Золотым потоком кровь хлынула в мои внутренности. Она разлилась по моим рукам и
ногам. Я был Титаном. Я раздавил его своим телом.
- Дай мне ее, - прошептал я, - дай.
Кровь задержалась на моих губах и полилась мне в горло.
Как будто его холодные мраморные руки поймали мое сердце. Я слышал, как оно
бьется, борется, как открываются и закрываются клапаны, слышал мокрый звук
вторгающейся крови, хлопки и шлепки принимавших ее и перерабатывающих клапанов, мое
сердце росло и набиралось сил, мои вены становились неуязвимыми металлическими
каналами, полными этой необычайно крепкой жидкости.
Я лежал на полу. Он стоял надо мной, открыв мне руки.
- Вставай, Амадео. Давай, поднимайся, иди ко мне. Возьми ее.
Я плакал. Я всхлипывал. У меня были красные слезы, и рука оказалась в красных
пятнах.
- Помоги мне, господин.
- Я тебе и помогаю. Иди, ищи ее сам.
Новая сила помогла мне подняться на ноги, словно все человеческие ограничения были
сняты, как сдерживавшие меня веревки или цепи. Я прыгнул на него, оттянул назад
воротник, чтобы быстрее найти рану.
- Сделай новую рану, Амадео.
Я вцепился в плоть, прокусил ее, и кровь брызнула на мои губы. Я сомкнул на ней рот.
- Теки в меня.
Мои глаза закрылись. Я увидел степи, стелющуюся траву, голубое небо. Мой отец все
сказал и скакал вперед, а перед ним - небольшая группа всадников. Был ли я среди них?
- Я молился, чтобы ты сбежал! - выкрикнул он со смехом, - так и получилось. Черт
тебя подери, Андрей. Черт подери тебя, твой острый язык и твои волшебные руки. Черт тебя
побери, щенок, сквернослов, черт побери! - Он смеялся, смеялся и скакал, и трава
расступалась перед ним.
- Отец, смотри! - попытался закричать я. Я хотел, чтобы он увидел каменные
развалины замка. Но у меня был полный рот крови. Они были правы. Крепость князя Федора
была уничтожена, сам он давно погиб. Дойдя до первой груды увитых сорняками камней,
отцовская лошадь внезапно попятилась.
Я потрясенно осознал, что подо мной - мраморный пол, удивительно теплый. Я лежал,
прижимаясь к нему обеими руками. Я приподнялся. Скопление розовых узоров было таким
густым, таким насыщенным, таким чудесным, как будто это вода застыла, превратившись в
прекрасный камень. Я мог бы смотреть в ее глубины целую вечность.
- Вставай, Амадео, еще раз.
О, на этот раз подняться было легко - дотянуться до его руки, а потом и до его плеча. Я
разорвал плоть его шеи. Я пил. Кровь омыла меня изнутри, снова, к моему потрясению,
показав моим пустым черным мыслям мое тело. Я увидел тело мальчика, мое собственное
тело, с руками и ногами, и в этом теле я вдыхал свет и тепло, как будто бы я целиком
превратился в один большой, состоящий из множества пор орган зрения, слуха, дыхания. Я
дышал миллионом разных и сильных крошечных ртов.
Кровь наполнила меня до такой степени, что я больше не мог ее принимать. Я стоял
перед моем господином. В его лице я заметил лишь намек на усталость, лишь слабую боль в
глазах. Я впервые увидел в его лице настоящие линии его прежнего человеческого облика,
мягкие неизменные морщинки в уголках складок его ясных глаз.
Складки его мантии заблестели, ткань переливалась на свету при малейшем его жесте.
Он поднял палец. Он указывал на "Шествие волхвов".
- Теперь твоя душа навеки прикована к твоему физическому телу, - сказал он. - И
ощущениями вампира, вампирским зрением, осязанием, вкусом и обонянием ты познаешь
весь мир. Не отворачиваясь от него во мрачных глубинах земли, но открывая объятья его
бесконечному великолепию ощутишь ты конечное величие творений Господа и его чудес, в
его божественном снисхождении, воплощенном в деяниях людей.
Облаченные в шелка многочисленные участники "Шествия волхвов" двигались. Я
снова услышал стук подков по мягкой земле и шарканье обуви. Мне опять показалось, что я
слышу, как скачут по горному склону собаки. Я увидел, как поросль цветущего кустарника
качается под тяжестью задевающей ее золоченой процессии; я увидел, как с цветов слетают
лепестки. Чудесные звери резвятся в густом лесу. Я увидел, как гордый принц Лоренцо, сидя
верхом на коне, повернул ко мне юное лицо, в точности как мой отец, и посмотрел на меня.
Мир за его спиной простирался далеко-далеко, мир каменистых скал, охотников на гнедых
жеребцах и скачущих, танцующих псов.
- Он ушел навсегда, господин, - сказал я, и как же гладко и звонко звучал мой голос,
откликаясь на все, что я видел.
- Что ушло, дитя мое?
- Русская земля, страна диких степей, мир с темными ужасными кельями в сырой
матери-земле.
Я поворачивался из стороны в сторону. От многочисленных горящих свечей
поднимался дым. Воск сползал вниз и капал на держащие их серебряные подсвечники, капал
даже на безупречно чистый мерцающий пол. Пол стал как море, неожиданно прозрачным,
шелковым, а наверху на бескрайнем прекрасном голубом потолке плыли нарисованные
облака. Казалось, эти облака источают туман, теплый летный туман, состоящие из смеси
суши и моря.
Я вновь посмотрел на картину. Я двинулся по направлению к ней и раскинул руки ей
навстречу, я долго разглядывал белые замки на холмах, тонкие ухоженные деревья,
неистовую возвышенную пустыню, так терпеливо ожидавшую медлительного приближения
моего кристально-чистого взгляда.
- Сколько всего! - прошептал я. Никаких слов не хватит, чтобы описать густые
коричневые и золотые оттенки бород экзотичных волхвов, или игры теней в нарисованной
голове белой лошади, верблюдов с изогнутыми шеями, или ярких раздавленных цветов под
беззвучно шагающими ногами.
- Я вижу всем своим существом, - вздохнул я. Я закрыл глаза и прислонился к картине,
идеально воссоздавая в уме все подробности, как будто моя голова превратилась в эту
комнату, стены которой разрисовал и расписал я сам. - Я вижу ее, ничего не упуская.
Вижу, - прошептал я.
Я почувствовал, что господин обнял меня сзади. Он поцеловал мои волосы.
- Ты сможешь еще раз увидеть зеркальный город? - спросил он.
- Я могу его вызвать! - воскликнул я. Я откинул голову ему на грудь и повертел ей из
стороны в сторону. Я открыл глаза и выхватил из буйной картины те самые краски, которых
мне не хватало, и воссоздавал в воображении этот огромный город из кипящего, бурлящего
стекла, пока его башни не пронзили небеса. - Вот он, ты его видишь?
Я, смеясь, описал его потоком сбивчивых слов, блестящие зеленые, желтые и синие
шпили, сверкавшие и дрожащие в божественном свете.
- Видишь? - воскликнул я.
- Нет. Но ты видишь, - сказал господин, - и это больше, чем достаточно.
В тусклых покоях мы оделись в траурно-черные цвета. Никаких сложностей, все вещи
утратили свою прежнюю форму и сопротивляемость. Казалось, нужно всего лишь провести
пальцами по камзол, чтобы он застегнулся.
Мы поспешили вниз по лестнице, которая, казалось, таяла у меня под ногами, и вышли
в ночь.
Взобраться по скользким стенам палаццо было просто ерундой, снова и снова
цепляться ногами за трещины в камне, балансируя на пучке папоротника или лозы,
протягивая руки к оконным решеткам, и наконец потянуть за решетку и открыть ее, очень
просто, а с какой легкостью я уронил металлические прутья в сверкающую зеленую воду!
Как приятно видеть, как она тонет, как плещется вода, принимая опускающийся груз, как
мерцает в воде отражение факелов.
- Я же упаду в воду.
- Идем.
Внутри, в комнате, из-за письменного стола поднялся человек. От холода он закутал
шею шерстяной тканью. Его широкое темно-синее одеяние окаймляла жемчужно-золотая
полоса. Богач, банкир. Друг флорентинца, не оплакивающий свою потерю над толстыми
листами пергамента, но высчитывающий неизбежные барыши, так как все его партнеры,
очевидно, погибли от клинка и яда в частном обеденном зале.
Понял ли он теперь, что это сделали мы, человек в красном плаще и мальчик с
каштановыми волосами, появившиеся через высокое окно четвертого этажа морозной
зимней ночью?
Я набросился на него, словно он был любовью всей моей недолгой жизни, и развернул
шерстяную ткань, скрывавшую артерию, откуда мне предстояло пить кровь.
Он умолял меня остановиться, назвать мою цену. Каким неподвижным казался мой
господин, пока тот человек умолял, а я игнорировал его, нащупывая большую,
пульсирующую, неотразимую вену, господин следил только за мной.
- Ваша жизнь, сударь, я должен ее забрать, - прошептал я. - У воров сильная кровь, не
так ли, сударь?
- О мальчик, - вскричал он, и вся его решимость рухнулся, - неужели Господь
посылает правосудие в таком неподходящем виде?
Эта человеческая кровь оказалась острой, едкой и странно противной, приправленная
выпитым вином и травами съеденного ужина, почти фиолетовая при свете ламп, пролившись
мне на пальцы, прежде чем я успел облизать их языком. После первого глотка я
почувствовал, что его сердце остановилось.
- Мягче, Амадео, - прошептал господин. Я отпустил его, и сердце забилось снова.
- Вот так, пей медленно, медленно, пусть сердце перекачивает в тебя кровь, да, да, и
мягче пальцами, чтобы не причинять лишних страданий, поскольку хуже судьбы он и
представить себе не может - он знает, что умирает.
Мы вместе пошли по узкой набережной. Не нужно было больше удерживать
равновесие, хотя мой взгляд затерялся в глубинах поющей, плещущейся воды, набиравшей
скорость в многочисленных заключенных в камень соединенных между собой каналах. Мне
захотелось потрогать мокрый зеленый мох на камнях.
Мы остановились на маленькой площади, опустевшей, перед угловатыми дверьми
высокой каменной церкви. Они уже запирали. Все окна были затворены, все двери заперты.
Вечерний звон давно пробил. Тишина.
- Еще раз, моя прелесть, чтобы ты набрался сил, - сказал господин, и его руки схватили
меня, а смертоносные клыки пронзили шею.
- Ты обманешь меня? Ты убьешь меня? - прошептал я, заново чувствуя собственную
беспомощность, поскольку никакое сверхъестественное усилие не смогло помочь мне
вырваться из его хватки.
Он вытянул из меня кровь приливной волной, отчего у меня безвольно повисли и
затряслись руки, а ноги задергались, как у повешенного. Я старался оставаться в сознании. Я
отталкивал его. Но кровь продолжала течь из меня, из всех моих тканей в его тело.
- Теперь еще раз, Амадео, забери ее у меня. - Он нанес мне сильный удар в грудь. Я
чуть было не свалился на землю. Я был так слаб, что упал вперед, только в последний
момент ухватившись за его плащ. Я подтянулся и обхватил его левой рукой за шею. Он
отступил и выпрямился, чтобы мне было сложнее. Но я был слишком твердо намерен
ответить на его вызов, твердо намерен устроить пародию на его урок.
- Отлично, дорогой мой господин, - сказал я, вновь разрывая его кожу. - Я вас схватил,
и выпью из вас каждую каплю, сударь, если вы не увернетесь, не успеете увернуться. -
Только тогда я понял! У меня тоже появились крошечные клыки!
Он тихо рассмеялся, что только увеличило мое наслаждение - тот, чью кровь я пью,
смеется под этими новыми клыками.
Изо всех сил попытался я вытянуть сердце из его груди. Я услышал, как он вскрикнул,
а потом рассмеялся от изумления. Я тянул и тянул его кровь, глотая ее с резким, позорным
звуком.
- Ну же, дайте мне еще раз услышать ваш крик! - прошептал я, жадно высасывая
кровь, расширяя разрез своими зубами, своими новыми, заострившимися, удлинившимися
зубами, клыками, принадлежавшими мне, созданными для кровопролития. - Ну же, молите о
милосердии, сударь! -
Он мелодично смеялся.
Я пил его кровь глоток за глотком, радуясь, гордясь его беспомощным смехом, тем, что
он упал на колени посреди площади, а я все еще не отпускал его, так что ему пришлось
поднять руку и оттолкнуть меня.
- Я больше не могу! - объявил я. Я лег на спину, на камни. Вверху чернело замерзшее
небо, усыпанное белыми горящими звездами. Я уставился в небо, с восхитительным
чувством сознавая, что лежу на камнях, что под моей спиной и головой - твердые камни.
Больше не придется волноваться о грязи, о сырости, об опасности болезни. Не придется
беспокоиться о том, что могут подумать люди, выглянувшие в окно. Не придется думать о
том, что час уже поздний. Смотрите на меня, звезды. Смотрите на меня, как я смотрю на вас.
Безмолвные, сверкающие, крошечные глаза небес. Я начал умирать. В желудке поднялась
иссушающая боль, потом она двинулась к остальным внутренностям.
- Теперь тебя покинет все, что осталось от смертного мальчика, - сказал господин. - Не
бойся.
- Музыка кончилась? - прошептал я. Я перекатился на живот и обнял обеими руками
господина, лежавшего рядом со мной, подложив локоть под голову. Он привлек меня к себе.
- Спеть тебе колыбельную? - тихо спросил он. Я отодвинулся от него. Из меня потекла
зловонная жидкость. Я почувствовал инстинктивный стыд, но он постепенно прошел. Он
поднял меня на руки, легко, как всегда, и уткнул лицом себе в шею. Нас захлестнул порыв
ветра.
Потом я почувствовал холодную воду Адриатики и безошибочно определил, что лечу
вниз, подхваченный морской волной. Море оказалось соленым, восхитительным и не
представляло никакой опасности. Я несколько раз перевернулся и, обнаружив, что остался
один, попытался найти точку опоры. Я находился в открытом море, недалеко от острова
Лидо. Я оглянулся на главный остров и изумительно острыми глазами рассмотрел за
огромным скоплением стоявших на якоре кораблей пылающие факелы герцогского дворца.
Послышались перепутавшиеся голоса темного порта, как будто я тайно плавал между
кораблями, но это было не так.
Что за удивительная способность - слышать эти голоса, иметь возможность отточить
один конкретный голос, разобрать, что он бормочет под утро, а потом настроить слух на
другого человека и впитать другие слова.
Я какое-то время держался на поверхности моря и смотрел в небо, пока не ушла вся
боль. Я чувствовал, что очистился, и не хотел оставаться один. Я перевернулся и без усилий
поплыл к гавани, и, приближаясь к кораблям, я двигался под водой.
Меня поразило, что я могу видеть, что происходит под водой. В ней было достаточно
жизни - огромные якоря, закрепленные на пористом дне лагуны, изогнутые днища галеонов.
Настоящая подводная вселенная. Мне хотелось продолжить исследования, но я услышал
голос моего господина - не телепатический голос, как мы сейчас говорим, но слова,
произнесенные вслух - очень тихо призывающий меня вернуться на площадь, где он меня
ждал.
Я стянул с себя вонючую одежду, выбрался из воды нагишом и поспешил к нему в
холодной темноте, восторгаясь тем, что мороз не производит на меня впечатления. Увидев
его, я раскинул руки и улыбнулся.
В руках он держал меховой плащ, который он раскрыл мне навстречу, вытер им насухо
мои волосы и закутал меня в него.
- Ты чувствуешь новую свободу. Твои босые ноги не задевает ледяной холод камней.
Его ты порежешься, твоя эластичная кожа мгновенно исцелится, ни единое маленькое
ползучее создание тьмы не вызовет в тебе отвращения. Они не причинят тебе вреда. Болезни
тебя не коснутся.
- Он осыпал меня поцелуями. - Самая зачумленная кровь тебя только накормит, так
как твое сверхъестественное тело очистит ее и поглотит. Ты - могущественное создание, а
что в глубине? В твой груди, к которой я сейчас прикасаюсь, бьется твое сердце, твое
человеческое сердце.
- Правда, господин? - спросил я. Я был вне себя от восторга и впал в шутливое
настроение. - И с чего бы ему остаться человеческим?
- Амадео, разве ты находил меня бесчеловечным? Разве ты замечал во мне жестокость?
Мои волосы, стряхнув с себя воду, высохли практически мгновенно. Теперь мы вышли
с площади рука об руку, я завернулся в тяжелый меховой плащ.
Когда я не ответил, он остановился, снова обнял меня и начал жадно целовать.
- Ты любишь меня, - сказал я, - таким, как сейчас, даже больше, чем раньше.
- О да, - сказал он. Он грубо схватил меня и покрыл поцелуями все горло, все плечи,
всю грудь. - Теперь я не причиню тебе вреда, не задушу твою жизнь неловким движением.
Ты мой, из моей плоти и крови.
Он остановился. Он плакал. Он не хотел, чтобы я это заметил. Он отвернулся, когда я
попытался поймать его лицо дерзкими руками.
- Господин, я люблю тебя, - сказал я.
- Обрати внимание, - сказал он, стряхивая меня, явно недовольный своими слезами. Он
указал на небо. - Ты всегда сможешь узнать, когда наступит утро, если будешь внимателен.
Ты чувствуешь? Слышишь птиц? В каждой части света есть птицы, которые поют прямо
перед рассветом.
Мне пришла в голосу мысль, мрачная и страшная, что одной из тех вещей, которых мне
не хватало в подземной Печорской Лавре, было пение птиц. Там, в степи, когда я охотился
вместе с отцом и переезжал от рощи к роще, мне всегда нравилось, как поют птицы. Нам
никогда не приходилось подолгу торчать в жалких киевских хибарах на реке без этих
запрещенных путешествий в степи, откуда не вернулось столько людей.
Но это прошло. Вокруг меня окружала милая Италия, милая Серениссима. Со мной был
мой господин и великое, сладострастное чудо этого превращения.
- Ради этого я и поехал в степи, - прошептал я. - Ради этого он и забрал меня из
монастыря в тот последний день.
Господин печально посмотрел на меня.
- Надеюсь, - сказал он. - Все, что я знал о твоем прошлом, я прочел в твоих мыслях,
пока они были мне открыты, но теперь они закрылись, закрылись, поскольку я сделал тебя
вампиром, таким, как я сам, и мы никогда уже не узнаем мыслей друг друга. Мы слишком
близки, общая кровь оглушительно ревет в наших ушах, когда мы стараемся в тишине
поговорить друг с другом, и я навсегда отпускаю ужасные образы подземного монастыря,
которые так ярко мелькали в твоих мыслей, но всегда в агонии, всегда в почти полном
отчаянии.
- Да, в отчаянии, и все это ушло, как страницы, вырванные из книги и брошенные по
ветру. Вот так, просто ушло.
Он поторопил меня. Мы шли не домой. Мы шли другим путем, темными переулками.
- Мы идем в нашу колыбель, - сказал он, - то есть, в наш склеп, в нашу постель, то
есть, в нашу могилу.
Мы вошли в старый обветшалый палаццо, единственными жителями которых было
несколько спящих бедняков. Мне там не понравилось. Он приучил меня к роскоши. Но мы
вскоре попали в подвал - практически невозможная вещь для зловонной и мокрой Венеции,
но этой действительно был подвал. Мы спустились по каменной лестнице, прошли сквозь
толстые бронзовые двери, которые не смог бы открыть обычный человек, и в результате в
кромешной темноте достигли последней комнаты.
- Когда-нибудь ты и сам наберешься сил, - прошептал мой господин, - чтобы
проделывать этот фокус.
Я услышал бешеный треск и маленький взрыв, и в его руке запылал огромный яркий
факел. Чтобы зажечь его, ему понадобилось лишь усилие мысли.
- С каждым десятилетием ты будешь становиться сильнее, а потом и с каждым веком, и
много раз за свои долгую жизнь тебе предстоит убеждаться, что твои способности
совершили волшебный скачок. Проверяй их с осторожностью, а то, что обнаружишь -
защищай. Используй все, что обнаружишь, с умом. Никогда не остерегайся никаких
способностей, это так же глупо, как и человеку остерегаться своей силы.
Я кивнул, завороженно уставившись на огонь. Никогда еще я не видел таких красок в
простом огне, и я не испытывал никакого отвращения, хотя и знал, что это - единственное,
что может меня уничтожить. Он же сам так сказал, правда?
Он сделал жест. Я должен осмотреться в комнате. Что за потрясающее помещение! Оно
было обито золотом! Даже потолок золотой! В центре стояло два каменных саркофага,
каждый украшен вырезанной в старом стиле фигурой, то есть, строгой и более
торжественной, чем обычно; и по приближении я увидел, что эти фигуры представляли
собой рыцарей в шлемах и в длинных туниках, с тяжелыми широкими мечами, высеченными
у боков, руки в перчатках сложены в молитве, глаза закрыты в вечном сне. Каждая фигура
была позолочена и местами покрыта серебром, а также усыпана бесчисленными маленькими
драгоценными камнями. На поясах рыцарей сверкали аметисты. Воротники туник украшали
сапфиры. Топазы блестели на ножнах их мечей.
- Разве такие сокровища - недостаточное искушение для вора? - спросил я. - Они же
лежат просто так, под разрушенным домом!
Он искренне расхохотался.
- Ты уже учишь меня принимать меры предосторожности? - спросил он с улыбкой. -
Какая дерзость! Никакой вор не в силах сюда пробраться. Открывая двери, ты не соизмерял
свою силы. Взгляни на засов, который я закрыл за нами, раз ты так волнуешься. Теперь
посмотрим, сможешь ли ты поднять крышку гроба. Вперед. Посмотрим, сравняется ли твоя
сила с твоей наглостью.
- Я не хотел показаться дерзким, - возразил я. - Слава Богу, ты улыбаешься. - Я
поднял крышку и сдвинул в сторону нижнюю часть гроба. Мне это не составило труда, но я
понял, что камень очень тяжелый. - Я понял, - кротко сказал я. Я улыбнулся ему сияющей,
невинной улыбкой. Внутри гроб был отделан дамастом королевски-пурпурного цвета.
- Ложись в эту колыбель, дитя мое, - сказал он, - Не бойся ждать восхода солнца.
Когда оно появится, ты будешь уже крепко спать.
- А мне нельзя спать с тобой?
- Нет, твое место здесь, в этой постели, я уже давно ее для тебя приготовил. Здесь,
рядом с тобой, у меня есть своя узкая постель, ее на двоих не хватит. Но теперь ты мой, мой,
Амадео. Удостой меня последней стайкой поцелуев, да, вот так, как хорошо...
- Господин, никогда не позволяй мне сердить тебя. Никогда не разрешай мне...
- Нет, Амадео, спорь со мной, задавай вопросы, будь моим дерзким и неблагодарным
учеником. - Он выглядел немного грустным. Он ласково подтолкнул меня. Он указал на
гроб. Замерцал пурпурный атласный дамаст.
- И я ложусь в гроб, - прошептал я, - так рано.
После этих слов на его лицо набежала тень боли. Я пожалел о них. Мне хотелось
сказать что-нибудь, чтобы все исправить, но он жестом велел мне ложиться.
Как же там было холодно, проклятые подушки, как жестко. Я задвинул крышку на
место и неподвижно лег, прислушиваясь, прислушиваясь к звуку задутого факела, к трению
камня о камень, когда он открыл свою собственную могилу. Я услышал его голос:
- Спокойной ночи, моя юная любовь, моя маленькая любовь, мой сын, - сказал он. Я
безвольно лежал. Как восхитительно было просто расслабиться. Все казалось мне таким
новым.
Далеко-далеко, в стране, где я родился, в Печорской лавре пели монахи.
Я сонно размышлял обо всем, что вспомнил. Я вернулся домой, в Киев. Из свих
воспоминаний я создал живописную картину, чтобы оно учило меня всему, что я в состоянии
узн
...Закладка в соц.сетях
