Жанр: Фантастика
Вампир Арман Новые вампирские хроники 2.
...чувствовал, как она плещется вокруг моих плеч.
Он набрал полные пригоршни воды, чтобы меня выкупал. Сначала он омыл мое лицо, а
затем - все тело. Он провел по моему лицу твердыми атласными кончиками пальцев.
- Еще ни одного случайного волоса на подбородке, но ты уже обладаешь
достоинствами мужчины, и теперь тебе придется подняться над наслаждениями, которые ты
так любил.
- Да, я согласен, - прошептал я. Ужасный ожог рассек мою щеку. Порез разошелся. Я
попытался потрогать его. Он удержал мою руку. Это его кровь капнула на гноящуюся рану.
И пока плоть ныла и горела, я чувствовал, как она срастается. То же самое он проделал с
царапиной на плече, а потом - с маленьким порезом на руке. Закрыв глаза, я отдался
неестественному, парализующему удовольствию этого процесса.
Он опять прикоснулся ко мне рукой, успокаивающе проведя ей по моей груди, миновав
интимные места, обследовав по очереди обе ноги, возможно, проверяя, нет ли на коже
небольших царапин или недостатков. По моей коже от удовольствия опять пробежала
жаркая, пульсирующая дрожь.
Я почувствовал, как меня поднимают из воды, заворачивают во что-то теплое, а потом
воздух вокруг меня содрогнулся, что означало - он перенес меня в другое место, двигаясь
быстрее, чем может увидеть любой любопытствующий взгляд. Я стоял босиком на
мраморном полу, и в своей лихорадке находил ощущение бодрящего холода очень
приятным.
Мы стояли в студии. Мы стояли спиной к картине, над которой он работал несколько
ночей назад, лицом к другому шедевру огромного размера, где под сверкающим солнцем
густая роща окружала две бегущие на ветру фигуры.
Женщина была Дафной, ее простертые к небу руки превращались в лавровые ветви,
уже поросшие листьями, ее ноги переросли в корни, устремившиеся в ярко-коричневую
землю. А за ней обезумевший прекрасный бог Аполлон, атлет с золотыми волосами и
стройными мускулистыми ногами, не успевал остановить ее отчаянное волшебное бегство от
его опасных объятий, ее роковое превращение.
- Взгляни на равнодушные облака, - прошептал господин мне на ухо. Он указал на
великолепные солнечные блики, нарисованные им с большим мастерством, чем теми, кто
видел его ежедневно.
Он произнес слова, которые я так давно доверил Лестату, рассказывая ему свою
историю, слова, которые он так милосердно подобрал из тех немногочисленных образов,
какие я был в состоянии ему показать.
Сейчас, когда я повторяю эти слова, последние из тех, какие мне суждено было
услышать в смертной жизни, я слышу голос Мариуса:
"Это единственное солнце, которым отныне ты сможешь наслаждаться. Но в твоем
распоряжении будет тысячелетняя ночь, чтобы видеть свет, невидимый смертным, схватить
с далеких звезд, подобно Прометею, бесконечный луч, который откроет тебе путь к
пониманию."
И я, кто узрел куда более удивительный, божественный свет в том царстве, которое
меня отвергло, жаждал только одного - чтобы он затмил его навсегда.
8
Личные покои господина: череда комнат, стены которых он покрыл безупречными
копиями творений теми смертных художников, кем он так восхищался: Джотто, Фра
Анжелико, Беллини.
Мы стояли в комнате шедевра Беноццо Гоццоли из капеллы Медичи во Флоренции:
"Шествие волхвов". В середине века создал Гоццоли это видение и обволок им три стены
маленького святилища. Но мой господин, обладавший сверхъестественной памятью и
мастерством, расширил великий труд, перенеся все плоскости от начала до конца на одну
огромную стену этой безмерно широкой галереи.
Она казалась самим совершенством, как оригинал Гоззоли, - компании прекрасно
одетых молодых флорентинцев, каждое бледное лицо - этюд задумчивой невинности,
поодаль - конница из великолепных лошадей, следующих за изящной фигурой самого
молодого Лоренцо де Медичи, юноши с мягкими вьющимися светло-каштановыми волосами
до плеч и плотским румянцем на белых щеках. С выражением внешнего спокойствия он
безразлично взирал на зрителя, царственно восседая в отделанной мехом золотой куртке с
длинными рукавами с разрезами на белом коне с прекрасными украшениями. Каждая деталь
картины была под стать остальным. Даже уздечка и сбруя состояли из идеально выписанного
золота и бархата, отлично сочетаясь с облегающими рукавами туники Лоренцо и его
красными бархатными сапогами до колен.
Но большей частью своего очарования картина была обязана лицам юношей, а также
нескольких стариков, составлявших необъятную процессию, каждый - со спокойным
маленьким ртом и блуждающими по сторонам глазами, словно прямой взгляд вперед может
нарушить чары.
Они шли все дальше и дальше, мимо замков и гор, следуя извилистому пути в
Вифлеем.
Для освещения этого шедевра по обе стороны комнаты зажигались в ряд десятки
серебряных канделябров. Толстые белые свечи из чистейшего воска источали роскошный
свет. Наверху потрясающая масса нарисованных облаков окружала овал плывущих святых,
касавшихся кончиков вытянутых рук друг друга и взиравших на нас благожелательно и с
удовлетворением.
Никакая мебель не закрывала розовые плиты каррарского мрамора, составлявшие
отполированный до блеска пол. Этот пол был размечен на большие квадраты с помощью
извилистых узоров из вьющихся зеленых растений, покрытых листьями, но в остальных
отношениях он оставался простым, глянцевым, и шелковистым для босых ног.
Оказалось, что я с вызванной лихорадкой зачарованностью разглядываю все чудесные
поверхности этого зала: "Шествие волхвов", занимавшее всю расположенную справа от
меня стену, казалось, в изобилии излучала настоящие звуки - приглушенный топот конских
копыт, шарканье шагов странников, идущих рядом, шуршание кустарника с красными
цветами, даже отдаленные крики охотников, кто, вместе с тонкими собаками, мелькающих
вдалеке на горных тропах.
Мой господин стоял в самом центре зала. Он снял свой привычный красный бархат. На
нем была только открытая мантия из золотой ткани, с длинными, доходящими до запястий,
широкими рукавами, полы едва касался босых белых ног.
Волосы его мягко падали на плечи и образовывали желтоватый блестящий ореол.
На мне была такое же широкое одеяние, простое и легкое.
- Иди ко мне, Амадео, - сказал он.
Я был слаб, ужасно хотел пить и едва мог стоять. Однако он все это знал, и любые
оправдания были бы неуместны. Я делал один неверный шаг за другим, пока не добрался до
его протянутых рук. Его ладони легли мне на затылок.
Он приблизил губы. Меня охватило благоговейное чувство страшного конца.
- Сейчас ты умрешь, чтобы остаться со мной в вечной жизни, - прошептал он мне на
ухо. - Не бойся ни на секунду. Твое сердце в моих руках, в безопасности.
Его зубы впились в меня, глубоко, жестко, с остротой двух кинжалов, и в моих ушах
загрохотало мое собственное сердце. Все мои внутренности съежились, а желудок свело от
боли. Однако при этом по всем моим венам разлилось дикое удовольствие, удовольствие,
устремившееся к ранам на шее. Я чувствовал, как моя кровь бежит навстречу моему
господину, навстречу его жажде и моей неизбежной смерти.
Даже мои руки сковали вызывающие трепет ощущения. Мне показалось, что я
внезапно превратился в кукольную сеть раскаленных замкнутых нитей, пока с тихим,
явственным и неторопливым звуком мой господин пил кровь моей жизни. Звук его сердца,
медленный, ровный, гулкий гремящий стук, отдавался у меня в ушах.
Словно по волшебству, боль в моих внутренностях преобразовалась в тихий острый
восторг; мое тело лишилось веса, всякого ощущения себя в пространстве. Его сердце билось
внутри меня. Мои руки нащупали его длинные атласные локоны, но я не цеплялся за них. Я
плыл, поддерживаемый только настойчивым биением сердца и волнующимся быстрым
потоком моей крови.
- Я сейчас умру, - прошептал я. Такого экстаз не может длиться вечно. Мир резко
испарился.
Я стоял в одиночестве на ветреном, заброшенном морском берегу. Это была та же
земля, куда я уже совершил путешествие, но теперь она резко изменилась, лишенная
сияющего солнца и изобилующих цветов. Там были и священники, но их рясы замело
пылью, они потемнели и пахли землей. Я узнал этих священников, я хорошо их знал. Я знал
их имена. Я узнал их узкие бородатые лица, жидкие сальные волосы и черные войлочные
шляпы. Я узнал грязь под их ногтями, я узнал голодные впадины их запавших блестящих
глаз. Они манили меня за собой. Ах да, туда, где и есть мое место. Мы взбирались все выше
и выше, пока не оказались на отвесном берегу стеклянного города, лежавшего вдали от нас,
слева, но каким же он был покинутым и пустым.
Вся расплавленная энергия, освещавшая его бесчисленные прозрачные башни, угасла,
исчезла, как будто отключилась у источника. Ничего не осталось от пламенеющих красок,
только густые тусклые остатки тонов под безликой гладью безнадежного серого неба. Как же
грустно, грустно видеть стеклянный город без волшебного огня.
От него исходил целый хор звуков, звон, как от стекла, глухо бьющегося о другое
стекло. Никакой музыки. Только смутное, но явственное отчаяние.
- Иди же, Андрей, - сказал мне один из священников. Его грязные руки с кусочками
запекшейся земли дотронулись до меня и потянули за собой, причиняя боль пальцам. Я
опустил глаза и увидел, что у меня тонкие и мертвецки белые пальцы. Костяшки пальцев
блестели, как будто с них уже сорвали плоть, но это было не так.
Вся кожа просто прилипла ко мне, обвисшая, как и у них. Перед нами появились воды
реки, полной льдин и огромных переплетений почерневшего плавника, разлившейся по
равнине темной озером. Нам пришлось идти по ней, и холодная вода нас обжигала. Но мы не
останавливались, все четверо, трое священников и я. Над нами нависли когда-то золотые
купола Киева. Это был наш Софийский собор, выстоявший после жутких кровопролитий и
пожарищ, устроенных монголами, опустошившими наш город, .................... все его
богатства и всех грешных и светских людей.
- Идем, Андрей.
Я узнал эту дверь. Она вела в Печорскую Лавру. Только свечи освещали эти
катакомбы, и повсюду царил запах земли, заглушая даже вонь засохшего пота на грязной
нездоровой плоти.
В руках я держал шершавую деревянную ручку маленькой лопаты. Я вонзил ее в кучу
земли. Я вскрывал мягкую стену из щебенки, пока мой взгляд не упал на человека, не
мертвого, но грезящего под слоем грязи.
- Все еще жив, брат? - прошептал я этой душе, захороненной по самую шею.
- Все еще жив, брат Андрей, дай мне лишь то, что меня подкрепит, - произнесли
потрескавшиеся губы. Белые веки так и не поднялись. - Дай мне лишь самую малость, чтобы
наш Господь и Спаситель, Христос, избрал время, когда мне вернуться домой.
- О брат, сколько в тебе мужества, - сказал я. Я поднес к его губам кувшин с водой. Он
пил, и по его лицу стекали полоски грязи. Его голова откинулась на мягкую кучу щебенки.
- А ты, дитя, - сказал он, с трудом дыша и чуть-чуть отворачиваясь от предложенного
кувшин, - когда ты наберешься сил избрать свою земляную келью среди нас, свою могилу, и
ждать прихода Христа?
- Надеюсь, что скоро, брат, - ответил я. Я отступил. Я поднял лопату.
Я начал раскапывать новую келью, и вскоре на меня набросился отвратительный запах,
который ни с чем не спутаешь. Стоявший рядом священник задержал мою руку.
- Наш добрый брат Иосиф наконец пребудет с Господом, - сказал он. - Да, открой его
лицо, чтобы на убедиться, что он ушел с миром.
Запах сгущался. Только мертвецы так сильно воняют. Такой запах разоренных могил и
телег доносится из районов, где бушует чума. Я боялся, что меня стошнит. Но я продолжал
копать, пока наконец-то не открылась голова покойника. Лысая, череп, обтянутый
сморщившейся кожей.
Братья, стоявшие за моей спиной, произносили молитвы.
- Закрывай, Андрей.
- Когда ты обретешь мужество, брат? Только Бог может указать тебе, когда...
- Мужество на что? - Я узнаю этот грохочущий голос, этого широкоплечего мужчину,
скатившегося вниз, в катакомбы. Я безошибочно узнаю его каштановые волосы и бороду, его
короткую кожаную куртку и оружие, висящее на кожаном ремне.
- Так вот чем вы занимаетесь с моим сыном, иконописцем? - Он схватил меня за плечо,
как хватал тысячу раз, той же здоровой звериной лапой, которая избивала меня до потери
сознания.
- Отпусти меня, пожалуйста, несносный, невежественный бык, - прошептал я. - Мы в
доме божьем.
Он потащил меня, так что я упал на колени. Моя ряса затрещала, черная ткань
порвалась.
- Отец, прекрати и уходи, - сказал я.
- Закопать в этих ямах мальчика, который рисует с талантом ангела?
- Брат Иван, прекрати орать. Богу решать, кто из нас что будет делать.
Священники побежали за мной. Меня тащили в мастерскую. С потолка свисали ряды
икон, покрывающих всю дальнюю стену. Отец швырнул меня на стул у большого тяжелого
стола. Он поднял железный подсвечник с дрожащей, протестующей свечой, осветив все
остальные тонкие ритуальные свечки.
Свеча бросала огненные отблески на его огромную бороду. Из густых бровей вылезали
длинные седые волоски, закручивающиеся вверх, как у дьявола.
- Ты ведешь себя, как деревенский идиот, отец, - прошептал я. - Удивляюсь, как я сам
не стал слюнявым блаженным нищим.
- Заткнись, Андрей. Одно мне ясно, здесь тебя никто не учит манерам. Пора мне тебя
выдрать.
Он влепил мне по голове кулаком. У меня онемело ухо.
- Я думал, что достаточно колотил тебя, пока не привел сюда, но я ошибся, - сказал он.
Он шлепнул меня еще раз.
- Святотатство! - воскликнул нависший надо мной священник. - Этот мальчик
благословен Богом.
- Благословен кучкой ненормальных, - сказал отец. Он достал из-за пазухи сверток. -
Ваши яйца, братья! - презрительно сказал он.
Он положил на стол мягкий кожаный мешок и достал одно яйцо.
- Рисуй, Андрей. Рисуй и напомни этим ненормальным, что ты одарен самим
Господом.
- Но картину пишет сам Господь! - вскричал священник, самый старый, чьи липкие
седые волосы от времени так перепачкались жиром, что стали почти черными. Он
протолкнулся между моим стулом и отцом.
Отец положил на стол все яйца, кроме одного. Нагнувшись над маленькой глиняной
миской, он разбил скорлупу, аккуратно собрав в одну половинку желток, а остальное пролив
на свою кожаную одежду.
- Держи, вот тебе, Андрей, чистый желток. - Он вздохнул и отбросил на пол разбитую
скорлупу.
Он поднял небольшой кувшин и налил в желток воды.
- Давай, смешивай, смешивай свои краски и работай. Напомни этим...
- Он работает, когда Господь призывает его к работе, - объявил старец, - а когда
Господь призовет его похоронить себя в земле, жить жизнью затворника, отшельника, он так
и сделает.
- Черта с два, - сказал отец. - Сам князь Михаил просил икону богородицы. Рисуй,
Андрей. Нарисуй три, чтобы мне отдать князю ту, что он просил, а остальные отвези в
дальний замок его двоюродного брата, князя Федора, как он хотел.
- Тот замок разрушен, отец, - с презрением сказал я. - Федора и всех его людей убили
дикие племена. Там, в диких землях, ты ничего не найдешь, кроме камней, отец, ты это
знаешь не хуже меня. Мы достаточно далеко заезжали, чтобы убедиться своими глазами.
- Мы поедем, если князю так будет угодно, - сказал отец, - и оставим икону в ветвях
дерева, стоящего рядом с местом, где погиб его брат.
- Суета и безумие, - сказал старец. В комнату вошли и другие монахи.
Поднялся крик.
- Говорите по-человечески, кончайте песни петь! - закричал отец. - Дайте моему сыну
рисовать. Андрей, смешивай краски. Говори свои молитвы, но приступай.
- Отец, ты меня унижаешь. Я тебя презираю. Мне стыдно, что я твой сын. Я твоим
сыном не буду. Заткни свой грязный рот, иначе я ничего тебе не нарисую.
- А, узнаю своего милого сыночка, что ни речи, то мед, и пчелы оставили ему свое
жало в придачу.
Он опять меня ударил. На этот раз у меня закружилась голова, но я отказался
поднимать к ней руки. У меня заболело ухо.
- Гордись собой, Иван-дурак! - сказал я. - Как я буду рисовать, если я ничего не вижу
и даже сидеть не могу?
Монахи закричали. Они спорили друг с другом. Я постарался сосредоточиться на
небольшом ряду глиняных кувшинов, готовых для желтка и воды. Наконец я принялся
смешивать желток и воду. Уж лучше работать и выбросить их из головы. Я услышал, как
отец удовлетворенно засмеялся.
- Давай, покажи им, покажи им, что они собираются закопать в куче грязи.
- Во имя Бога, - сказал старец.
- Во имя тупых идиотов, - сказал отец. - Вам мало получить великого художника. Вам
нужно получить святого.
- Ты сам не знаешь, кто твоей сын. Господь направлял тебя, когда ты привел его к нам.
- Не Господь, а деньги, - сказал отец. Со стороны монахов послышались оханья.
- Что ты им врешь, - неслышно сказал я. - Ты чертовски хорошо знаешь, что сделал
это из гордыми.
- Да, из гордости, - ответил отец, - что мой сын может нарисовать лик Господа и
Богородицы, как великий мастер. А вы, кому я доверил этот гений, слишком невежественны,
чтобы это понимать.
Я начал растирать необходимые пигменты, мягкий коричнево-красный порошок, а
потом вновь и вновь перемешивать его с желтком и водой, пока в них не растворился
каждый крошечный комок и краска не стала гладкой, идеально разведенной и чистой. Теперь
желтый, потом красный.
Они из-за меня поскандалили. Отец поднял на старца кулак, но я не стал отрываться.
Он не посмеет. Он от бешенства пнул мою ногу, вызвав судорогу в мышцах, но я ничего не
сказал. Я продолжал смешивать краску.
Слева меня обошел один из монахов и просунул передо мной чистую выбеленную
доску, огрунтованную, подготовленную для святого лика.
Наконец все было готово. Я наклонил голову. Я перекрестился по нашему обычаю,
справа налево, не слева направо.
- Господи, дай мне силу, дай мне глаза, направь мои руки, как можешь только ты своей
любовью! - У меня в руках тотчас оказалась кисть, я взял ее бессознательно, и кисть начала
скользить по дереву, сперва обозначая овал лица Богородицы, затем - покатые линии плечей,
а далее - контур ее сложенных рук.
Теперь же их вскрики отдавали дань картине. Мой отец смеялся от злорадного
удовлетворения.
- Ага, мой Андрей, мой острый на язык, саркастичный, непослушный, неблагодарный,
маленький, одаренный Богом гений.
- Ну, спасибо тебе, отец, - язвительно прошептал я, прямо из глубины своего
сосредоточенного, напоминавшего транс состояния, когда сам я с благоговением наблюдал
за работой кисти. Вот ее волосы, плотно прилегавшие к голове, разделенные на пробор. Мне
не требовалось инструментов, чтобы придать идеально круглую форму нимбу вокруг ее
головы.
Монахи держали наготове чистые кисти. Один держал в руках чистую тряпку. Я
выхватил кисть для красной краски, которую я затем смешивал в белой пастой, пока она не
приобрела подходящий для плоти оттенок.
- Ну разве не чудо!
- Вот именно, - проговорил старец сквозь сжатые зубы, - это чудо, брат Иван, и он
поступит согласно божьей воле.
- Будьте вы прокляты, пока я жив, он здесь замурован не будет. Он едет с мной в степи.
Я расхохотался.
- Отец, - усмехнулся я, - мое место здесь.
- Он лучший стрелок в семье, и он поедет со мной в степь, - сказал отец монахам,
которые обрушили на него шквал протестов и возражений.
- Почему ты наделил Богоматерь слезой в уголке глаза, брат Андрей?
- Это Господь наделил ее слезой, - ответил другой монах. - Это же скорбящая мать.
Только посмотри, как прекрасны складки ее плаща.
- Смотрите, маленький Христос! - воскликнул мой отец, и даже его лицо исполнилось
почтения. - Бедный младенец Христос, его скоро ждет распятие, смерть на кресте. - Он
понизил голос, ставший почти нежным.
- Какой талант, Андрей, смотрите же, посмотрите в глаза младенцу, посмотрите на его
ручку, на большой палец, на маленькую ручку.
- Даже тебя озарил свет Господень, - сказал старец. - Даже такого жестокого глупца,
как ты, брат Иван.
Монахи подошли ближе, вокруг меня сомкнулся круг. Отец протянул мне полную
ладонь маленьких мерцающих камней.
- Для нимбов. Работай быстрее, Андрей, князь Михаил повелел нам ехать.
- Говорю тебе, это безумие, - мгновенно зажурчал хор голосов. Мой отец повернулся и
поднял кулак.
Я поднял глаза, протянул руку к свежей, чистой деревянной доске. Мой лоб взмок от
пота. Я продолжал работать.
Я сделал три иконы.
Я испытывал такое счастье, чистое, неподдельное счастье. Как приятно было согреться
в нем, сознавать его, и я знал, хотя ничего и не говорил, что все устроил мой отец, мой отец,
такой веселый, краснощекий и подавляющий, с широкими плечами и блестящим лицом,
отец, которого я предположительно должен был ненавидеть.Скорбящая мать с младенцем,
салфетка для ее слез и сам Христос. Усталый, с затуманенным взглядом, я откинулся назад.
Там было невыносимо холодно. Хоть бы здесь разожгли огонь. А мою руку, левую руку
свело от холода. Только правая рука была в порядке благодаря тому темпу, в котором я
работал. Мне хотелось сунуть в рот пальцы левой руки, но это было неприлично, только не
здесь, не в этот момент, когда все собрались ворковать над иконами.
- Шедевр. Творение Бога.
На меня снизошло ужасное чувство времени, чувство, что я нахожусь вдалеке от этой
минуты, вдалеке от Печорской лавры, которой я дал обет посвятить свою жизнь, вдалеке от
монахов, моей братии, вдалеке от моего кощунствующего, глупого отца, кто, несмотря на
свое невежество, так мной гордился.
Из его глаз текли слезы.
- Мой сын, - сказал он. Он гордо сжал мое плечо. По-своему он был прекрасен,
красивый сильный человек, который ничего не боялся, сам по себе князь среди своих
лошадей, своих собак и своих сторонников, одним из которых был я, его сын.
- Оставь меня в покое, туполобая деревенщина, - сказал я. Я улыбнулся ему, чтобы
еще больше разозлить. Он засмеялся. Он слишком радовался и слишком гордился, чтобы
поддаться на провокацию.
- Смотрите, что сделал мой сын. - У него стал предательски глухой голос. Он чуть не
плакал. И при этом не был даже пьян.
- Нерукотворные, - сказал монах.
- Естественно, нет, - загрохотал презрительный отцовский голос. - Просто
нарисованные руками моего сына, вот и все.
Шелковистый голос произнес мне на ухо:
- Ты сам разместишь камни в нимбах, брат Андрей, или мне выполнить эту работу?
Вот и все было сделано - паста намазана, камни закреплены - пять камней для иконы
Христа. В моей руке опять появилась кисть, чтобы пригладить коричневые волосы Христа,
разделенные на пробор и убранные за уши, так что по обе стороны шеи виднелись только
части прядей. В моей руке возникла игла, чтобы углубить и оттенить черные буквы в
открытой книге, лежавшей в левой руке Христа. С доски, серьезный и строгий, глядел
Господь Бог, под изгибом коричневых усов виднелся красный прямой рот.
- Пойдем, князь здесь, князь приехал. - За входом в лавру жестокими порывами валил
снег. Монахи помогли мне надеть кожаные одежды, куртку из бараньей кожи. Они
застегнули мне пояс. Приятно было снова вдохнуть запах этой кожи, вдохнуть свежий
холодный воздух. Отец держал мой меч. Тяжелый, старый, он прибыл из его давней стычки с
тевтонскими рыцарями в далеких восточных землях, драгоценные камни давно уже
откололись от рукояти, но он оставался хорошим оружием, удобным боевым мечом.
В снежном тумане появилась фигура на коне. Это был сам князь Михаил в меховой
шапке, в меховой шубе и перчатках, великий властелин, правивший Киевом за наших
завоевателей, принадлежащих к римско-католической вере, которую мы не принимали, и нам
позволили сохранить прежнюю религию. Он был разодет в иностранный бархат и золото,
разряженная фигура, уместная при королевском литовском дворе, о котором ходили
фантастические слухи. Как же он выносит Киев, разрушенный город?
Лошадь встала на дыбы. Мой отец подбежал к ней, чтобы схватить под уздцы, и
пригрозил животному так же, как угрожал мне.
Икону для князя Федора быстро завернули в шерсть и отдали нести мне.Я положил
руку на рукоять меча.
- Нет, ты не увезешь его на свое безбожное дело! - воскликнул старец.
- Князь Михаил, ваша светлость, наш могущественный правитель, велите этому
безбожнику не забирать нашего Андрея.
Сквозь снег я рассмотрел лицо князя, правильное, сильное, с седыми бровями и
бородой, с огромными синими глазами.
- Отпустите его, отец, - крикнул он монаху. - Мальчик охотится с отцом с четырех лет.
Никто еще не приносил таких щедрых подарков к моему столу, да и к вашему, отец.
Отпустите его.
Лошадь заплясала назад. Отец повис на поводьях. Князь Михаил сплюнул снег с губ.
Наших лошадей подвели ко входу, могучего отцовского жеребца с грациозно изогнутой
шеей и мерина пониже, который был моим, пока я не попал в Печорскую лавру.
- Я вернусь, отец, - сказал я старцу. - Благословите меня. Что я могу сделать против
своего доброго, мягкосердечного и бесконечно благочестивого отца, когда мне приказывает
сам князь Михаил.
- Да заткни ты свой паршивый рот, - сказал мой отец. - Думаешь, мне хочется слушать
это всю дорогу до замка князя Федора?
- Ты будешь слушать это всю дорогу в ад! - объявил старец. - Ты ведешь на смерть
моего лучшего послушника.
- Послушника, послушника для дыры в земле! Ты забираешь руки, нарисовавшие все
эти чудеса...
- Их нарисовал Господь, - ядовит прошептал я, - ты прекрасно это знаешь, отец. Будь
добр, прекрати выставлять напоказ свое безбожие и воинственность.
Я сидел в седле. Икону стянули шерстяной тканью и привязали к моей груди.
- Я не верю, что мой брат Федор погиб! - сказал князь, пытаясь сдержать своего коня и
поравняться с отцовским жеребцом. - Может быть, странники видели другие развалины,
какой-то старый...
- Сейчас в степях ничто не выживает, - взмолился старец. - Князь, не забирайте
Андрея. Не увозите его.
Монах побежал рядом с моим конем.
- Андрей, ты там ничего не найдешь, только дикую стелющуюся траву и деревья.
Положи икону в ветвях дерева. Положи ее там на божью волю, чтобы татары, когда найдут
ее, узнали его божественную силу. Положи ее там для язычников. И возвращайся домой.
Снег падал так неистово и густо, что я перестал видеть его лицо. Я посмотрел вверх, на
ободранные, голые купола нашего собора, сл
...Закладка в соц.сетях
