Жанр: Фантастика
Вампир Арман Новые вампирские хроники 2.
...мочь.
Вот в чем заключалась твоя ошибка, пока ты был тем мальчиком, параллельно думал я.
Но здесь все действительно безнадежно. И в тот момент, когда я пришел к этому выводу, я
достиг конца туннеля; он рассеялся. Я стоял на берегу прекрасного сверкающего моря.
Волны не замочили меня, но я их помнил и сказал вслух:
- Значит, я здесь, я добрался до берега! Смотри, стеклянные башни!
Подняв голову, я увидел, что до города еще далеко, что он лежит за цепью зеленых
холмов, что к нему ведет тропа, а по обе стороны тропы цветут яркие роскошные цветы. Я
никогда не видел таких цветов, никогда не видел лепестков такой формы и в таких
сочетания, и никогда за всю мою жизнь глазам моим не открывались такие краски. В
палитрах художников для этих красок названий не было. Я не мог назвать бы их теми
немногочисленными слабыми неадекватными терминами, что были мне известны.
О, как же поразились бы венецианские художники таким краскам, думал я, и
представляешь, как бы они преобразовали наши работы, как бы они воспламенили наши
картины, только бы найти их источник, растолочь в порошок и смешать с нашими маслами.
Но какой в этом смысл? Картины больше не нужны. Все великолепие, которое можно
запечатлеть в красках, открылось в этом мире. Я видел его в цветах; я видел его в пестрой
траве. Я видел его в бескрайнем небе, поднимавшимся надо мной и уходившем далеко за
ослепительный город, и он тоже сверкал и переливался этим грандиозным, гармоничным
сочетанием красок, смешавшихся, мигающих, мерцающих, словно башни города были
сделаны не из мертвой или земной материи или массы, а из чудесной бурлящей энергии.
Меня переполняла огромная благодарность; все мое существо отдавалось этой
благодарности.
- Господи, теперь я вижу, - произнес я вслух. - Я вижу и понимаю. - В тот момент мне
действительно очень ясно открылся подтекст этой разносторонней и постоянно
усиливавшейся красоты, этого трепетного, светящегося мира. Он до того исполнился
смыслом, что я видел ответы на все вопросы, что все наконец-то окончательно разрешилось.
Я вновь и вновь повторял шепотом слово "да". Я, кажется, кивнул, а потом выражать что-то
словами показалось мне полным абсурдом.
В этой красоте сквозила великая сила. Она окружила меня, как воздух, ветер или вода,
но он имела к ним отношения. Она была гораздо более разреженной и глубинной, и,
удерживая меня с внушительной силой, тем не менее оставалась невидимой, лишенной
ощутимой формы и напряженности. Этой силой была любовь. О да, думал я, это любовь,
совершенная любовь, и в своем совершенстве она наполняет смыслом все, что я когда-либо
знал, каждое разочарование, каждую обиду, каждый ложный шаг, каждое объятье, каждый
поцелуй - все это было только предзнаменованием этого божественного приятия и добра,
ибо дурные поступки показывали, чего мне не хватает, а хорошие вещи, объятья, мельком
открыли мне, какой может быть любовь.
Всю мою жизнь наполнила смыслом эта любовь, ничего не оставив незамеченным, и,
пока я этим восторгался, пока всецело, без настойчивости и сомнений, отдавался ей, начался
удивительный процесс. Вся моя жизнь вернулась ко мне в форме всех тех, кого я когда-либо
знал.
Я увидел свою жизнь с самых первых секунд и до того самого момента, который
привел меня сюда. В этой жизни не нашлось ничего ужасно примечательного; в ней не
хранилось ни великой тайны, ни перелома, ни особенно значительного события, которое
изменило бы мою душу. Напротив, она оказалась просто естественной и заурядной цепочкой
мириадов крошечных событий, и каждое из этих событий касалось других душ, затронутых
мной; теперь я увидел нанесенные мной обиды и те мои слова, что приносили успокоение, я
увидел результат своих самых незначительных, повседневных поступков. Я увидел
обеденный зал флорентинцев, и снова среди них я увидел неловкое одиночество, в котором
они споткнулись на пути к смерти. Я увидел изоляцию и печаль их душ, сражающихся за то,
чтобы остаться в живых.
Единственное, чего я не видел - это лицо моего господина. Я не видел, кто он такой. Я
не видел его душу. Я не видел, что значит для него моя любовь, или что значит его любовь
для меня. Но это не имело значения. В действительности я осознал это только позже, когда
пытался пересказать испытанное. Пока что важно было только понимание того, что означает
дорожить остальными и дорожить самой жизнью. Я осознал, что значило рисовать картины,
не рубиново-красные кровавые и животрепещущие венецианские картины, но старинные
картины в древнем византийском стиле, которые когда-то с таким совершенством и
безыскусностью выходили из-под моей кисти. Теперь я понял, что рисовал удивительные
вещи, и увидел эффект, произведенный моими картинами... и мне казалось, что меня
затопит огромное скопление информации. Ее накопилось такое богатство, и ее было так
легко воспринимать, что я почувствовал великую и легкую радость.
Знания эти были похожи на любовь и на красоту; я с великим торжествующим
счастьем осознал, что все они, знания, любовь и красота, все они - одно и то же. "Ну да, как
же я не понял. Все так просто! - думал я. Если бы я находился в теле с глазами, я бы
заплакал, но это были бы сладостные слезы. В действительности же моя душа чувствовала
себя победительницей всех мелочных, расслабляющих вещей. Я стоял неподвижно, и знания,
факты, то есть сотни и сотни мелких подробностей, которые, как прозрачные капли
волшебной жидкости, проходили сквозь меня, наполняли меня и исчезали, уступая дорогу
новым нитям этого водопада истины - все они внезапно поблекли.
Там, впереди, стоял стеклянный город, а за ним высилось голубое небо, голубое, как в
полдень, только теперь его заполнили все существующие на свете звезды.
Я пошел по направлению к городу. Я пошел к нему с такой стремительностью и с такой
убежденностью, что задержать меня смогли только три человека.
Я остановился. Я был потрясен. Но этих людей я знал. Это были священники, старые
священники из моей родной страны, которые умерли задолго до того, как я нашел свое
призвание, и теперь я видел все это очень отчетливо, я знал их имена, знал, от чего они
умерли. На самом деле это были святые из моего города и из великого здания с катакомбами,
где я раньше жил.
- Зачем вы меня держите? - спросил я. - Где мой отец? Он же уже здесь, правда?
Только когда я задал этот вопрос, я увидел своего отца. Он выглядел точно так же, как
всегда. Здоровый, лохматый мужчина в кожаных охотничьих одеждах, с густой
взлохмаченной бородой и длинными каштановыми волосами, того же цвета, что и у меня.
Его щека порозовели от холодного ветра, а нижняя губа, выделявшаяся между густыми
усами с бородой с проседью, насколько я помнил, была влажной и розовой. Глаза
по-прежнему оставались ярко-голубыми, как фарфор. Он помахал мне. Он помахал мне, как
всегда, небрежно, сердечно, и улыбнулся. Он выглядел точь-в-точь так, словно собирался в
спеть, невзирая на советы и предостережения не охотиться там, совершенно не боясь, что на
него могут налететь монголы или татары. В конце концов, с ним был большой лук, лук,
который мог натянуть только он, как мифический герой великих поросших травой полей, с
ним были его остро заточенные стрелы и его огромный широкий меч, которым он мог с
одного удара отрубить человеку голову.
- Отец, почему они меня держат? - спросил я. Его лицо стало озадаченным. Улыбка
просто погасла, а лицо утратило всякое выражение, и к моей глубочайшей печали, к моей
ужасной, потрясенной печали, он весь поблек, и его больше не было.
Священники, стоявшие рядом со мной, люди с длинными седыми бородами,
облаченные в черные рясы, заговорили со мной сочувственным шепотом:
- Андрей, твое время еще не пришло.
Я чувствовал себя глубоко, глубоко несчастным. Мне стало так грустно, что я не мог
подобрать слов возражения. Я понял, что никакие мои возражения ничего не изменят, и один
из священников взял меня за руку.
- Нет, ты всегда так себя ведешь, - сказал он. - Спрашивай. - Он не шевелил губами,
но в этом не было необходимости. Я слышал его очень отчетливо и знал, что он не держит
зла лично на меня. На такое он был не способен.
- Тогда почему, - спросил я, - мне нельзя остаться? Почему вы не разрешаете мне
остаться, если я хочу, если я так далеко зашел?
- Подумай обо всем, что ты увидел. Ты знаешь ответ.
И я не мог не признать, что на секунду я действительно понял ответ. Он был сложным
и в одновременно глубоко простым, он имел отношение к полученным мной знаниям.
- Ты не сможешь забрать их с собой, - сказал священник. - Ты забудешь все
подробности, увиденные здесь. Но помни общий урок - значение имеет только твоя любовь
к другим, и их любовь к тебе, и общее усиление любви в окружающей тебя жизни.
Это показалось мне чудесным и исчерпывающим! Не просто клише. Нечто безмерное,
неуловимое, но такое тотальное, что все смертные преграды рухнули бы перед лицом этой
истины.
Я моментально вернулся в свое тело. Я моментально стал мальчиком с каштановыми
волосами, умирающим на кровати. Я почувствовал зуд в руках и ногах. Я изогнулся, и спина
загорелась жуткой болью. Я весь горел, потел и корчился, как раньше, только теперь у меня
сильно потрескались губы, а язык порезался о зубы и распух.
- Воды, - сказал я, - пожалуйста, воды.
Окружающие тихо всхлипывали. Всхлипывания смешались со смехом и с
выражениями благоговейного восторга.
Я был жив, а они решили, что я умер. Я открыл глаза и посмотрел на Бьянку.
- Я пока не умру, - сказал я.
- Что ты говоришь, Амадео? - спросила он. Она наклонилась и поднесла ухо к моим
губам.
- Еще не время, - сказал я.
Мне принесли холодного белого вина. В него добавили меда и лимона. Я сел и выпил
его глоток за глотком.
- Еще, тихо и слабо сказал я, но я уже засыпал.
Я опустился на подушки и почувствовал, как бьянкина тряпка вытирает мне лоб и
глаза. Какое чудесное милосердие, как же важно приносить это небольшое, но благородное
успокоение, которое сейчас для меня все равно, что целый мир. Целый мир. Целый мир.
Я забыл, что я видел на той стороне! Мои глаза распахнулись. Восстанови это,
отчаянно думал я. Но я помнил священника, так живо, словно мы только что разговаривали в
соседней комнате. Он сказал, что я не вспомню. А там было столько всего, бесконечно
много, такие вещи, которые сможет понять только мой господин.
Я закрыл глаза. Я заснул. Сон ко мне не шел. Я был слишком болен, слишком горел, но
по-своему, смутно сознавая, что лежу на влажной горячей постели, под балдахином, что
вокруг - вялый воздух, что я слышу неясные слова мальчиков и милые наставления Бьянки, я
все-таки спал. Бежали часы. Я узнавал их, и постепенно получил некоторое облегчение, так
как моя кожа привыкла к густо покрывавшему ее поту, а горло - к обжигавшей его жажде, и
я без возражений лежал, дремал и ждал, когда придет мой господин.
Мне столько нужно тебе рассказать, думал я. Ты узнаешь про стеклянный город! Я
должен объяснить, что когда-то я был... но я не мог вспомнить. Художником, да, но каким
именно, каким образом, и как меня звали? Андрей? Когда же меня так называли?
7
Постепенно на мое восприятие постели и душной комнаты упала темная пелена небес.
Во всех направлениях раскинулись звезды-часовые, во всем своем великолепии они сияли на
блестящие башни стеклянного города, и в этом полусне, теперь уже при поддержке самой
спокойной и благословенной из всех иллюзий, звезды запели мне песню.
Из пустоты, каждая звезда со своего устойчивого положения в созвездии издавала
бесценный мерцающий звук, словно в глубине каждого пылающего шара брался
грандиозный аккорд, посредством его сверкающей циркуляции передаваемый всему миру
вселенной.
Никогда мои земные уши не слышали такого звука. Но никакие оговорки не могут дать
хотя бы приблизительное представление об этой воздушной и прозрачной музыке, об этой
гармонии и праздничной симфонии.
Господь мой, будь ты музыкой, таким был бы твой глас, и никакой разлад не смог бы
восторжествовать над тобой. Ею ты очистил бы обычный мир от каждого тревожного шума,
чистейшим выражением твоего запутанного и чудесного замысла, и померкла бы всякая
банальность перед лицом этого громогласного совершенства.
Такой была моя молитва, моя прочувствованная молитва, в высшей степени интимная и
легкая, произнесенная на древнем языке, пока я спал.
Останьтесь со мной, прекрасные звезды, умолял я, и пусть я никогда не буду стремится
разгадать это слияние света и звука, а только отдамся ему, окончательно, без сомнений и
вопросов.
Источая холодные царственные лучи, звезды увеличились и превратились в
бесконечность, постепенно вся ночь ушла, и остался только великолепный свет, льющийся
неизвестно откуда.
Я улыбнулся. Я вслепую нащупал на лице свою улыбку, и когда свет зажегся еще ярче
и ближе, как будто стал целым океаном света, я почувствовал, как по моему телу разливается
спасительная прохлада.
- Не гасни, не уходи, не оставляй меня. - Мой собственный шепот оказался горестным
и неслышным. Я вжался дрожащей головой в подушку.
Но его время, время этого величественного и первичного света, истекло, свету
предстояло померкнуть и оставить перед моими полузакрытыми глазами обыденно
дрожащие свечи, и мне осталось только увидеть отполированный полумрак вокруг кровати и
повседневные вещи, например, четки с рубиновыми бусинами и золотым крестом,
вложенные в мою правую руку, или лежащий слева открытый молитвенник, чьи страницы
мягко гнулись от легкого дуновения ветра, который при этом пустил рябь по гладкой тафте,
натянутой на золотую раму.
Какие же они были красивые, простые, заурядные вещи, составлявшие эту безмолвную
гибкую сцену. Куда они ушли, моя милая сиделка с лебединой шеей и мои плачущие
товарищи? Может быть, ночь утомила их и отправила спать в другое место, чтобы я мог
оценить эти тихие минуты бодрствования без свидетелей? Мои мысли венчала мягкая корона
тысячи живых воспоминаний.
Я открыл глаза. Никого не было, за исключением одной фигуры, которая сидела рядом
со мной на кровати и смотрела на меня одновременно мечтательными и далекими глазами,
прохладно голубыми, намного бледнее, чем летнее небо, полные почти отшлифованного
света, остановившими на мне праздный и равнодушный взгляд.
Это был мой господин, сложивший руки на коленях, он выглядел посторонним,
наблюдавший за всем издалека, словно ничто не могло потревожить величия его изваяния.
Казалось, что его лицо всегда хранило установившееся на нем сейчас выражение, лишенное
улыбки.
- Безжалостный! - прошептал я.
- Нет, о нет, - сказал он. Его губы не двигались. - Но расскажи мне еще раз эту
историю. Опиши мне тот зеркальный город.
- Ах да, мы же о нем уже говорили, не так ли, о тех священниках, они говорили, что я
должен возвращаться, и о тех старых картинах, таких древних, я считаю, что они очень
красивые. Понимаешь, они создаются не руками, а вложенной в меня силой, она входила в
меня, а мне оставалось только взять кисть, и я мог свободно раскрывать лики и богородицы,
и святых.
- Не отбрасывай это старые образы, - сказал он, и снова его губы не дрогнули,
произнося слова, которые я так ясно слышал, слова, пронзавшие мои уши, как любой
человеческий голос, своим тоном, своим тембром. - Ибо образы меняются, а то, что сегодня
логично, завтра
станет суеверием, и в той древней строгости лежит великая неземная цель,
неослабевающая чистота. Но расскажи мне еще раз про зеркальный город.
Я вздохнул.
- Ты, как и я, видел, - начал я, как из печи достают расплавленное стекло, раскаленный
шар, чудовищно горячий, на железном копье, он плавится и капает, чтобы художник мог
своим прутом вытянуть его и растянуть, или же наполнить его воздухом, чтобы получить
идеально круглый сосуд. Так вот, представь себе, что это стекло поднялось из самой матери
Земли, расплавленный поток, выброшенный в облака, а из этих огромных жидких фонтанов
родились населенные башни стеклянного города - не в подражание формам, созданным
человеком, но идеальные, как предопределенная естественным образом, раскаленная сила
самой земли, невообразимых цветов. Кто жил в таком месте? Мне показалось, что оно очень
далеко, но вполне достижимо. Всего лишь на расстоянии небольшой прогулки по
прекрасным холмам со гибкой зеленой травой и волнующимися цветами тех же
фантастических оттенков и тонов, спокойное, оглушительное и невероятное видение.
Я посмотрел на него, потому что раньше смотрел в сторону, погружаясь в зрительные
воспоминания.
- Скажи, что все это значит, - попросил я. - Где находится это место, и почему мне
позволили на него посмотреть?
Он грустно вздохнул и сам отвел глаза, а потом посмотрел на меня с тем же
отчужденным выражением на застывшем лице, только теперь я рассмотрел в нем густую
кровь, как позавчера ночью, его наполнило человеческое тепло, перекачанное из
человеческих вен - несомненно, его поздняя трапеза в тот же вечер.
- Неужели ты даже не улыбнешься, если пришел попрощаться? - спросил я.
- Если ты ничего не чувствуешь, кроме горечи и холода, и дашь мне умереть от
свирепой лихорадки? Я болен и умру, ты же знаешь. Ты знаешь, какую я испытываю
тошноту, ты знаешь, как у меня болит голова, ты знаешь, как у меня сводит все суставы, как
горят мои раны от бесспорно смертельного яда. Почему же ты так далеко, и все-таки
вернулся домой посидеть со мной, почему ты ничего не чувствуешь?
- Когда я смотрю на тебя, я, как всегда чувствую любовь, - ответил он, - дитя мое, мой
любимый, выносливый сын. Любовь. Она замурована там, где ей, наверное, и надлежит
остаться, чтобы дать тебе умереть, поскольку ты прав, ты умрешь, и тогда, может быть, твои
священники примут тебя, ибо что им останется, если тебе некуда будет вернуться?
- Да, но вдруг таких мест много? Что, если во второй раз я окажусь на новом берегу,
где из кипящей земли поднимается не открывшаяся мне красота, а сера? Мне больно. Эти
слезы - как кипяток. Столько всего потеряно. Я не могу вспомнить. Кажется, я слишком
часто повторяю одно и то же. Я не могу вспомнить! - Я протянул руку. Он не двигался. Моя
рука отяжелела и упала на забытый молитвенник. Мои пальцы нащупали жесткие
пергаментные страницы.
- Что убило твою любовь? То, что я сделал? Что я привел сюда человека, убившего
моих братьев? Или то, что я умер и увидел такие чудеса? Отвечай.
- Я и сейчас тебя люблю. И буду любить, каждую ночь, и каждый день во сне, вечно.
Твое лицо - это сокровище, данное мне, которого я никогда не забуду, хотя и могу
безрассудно потерять. Его блеск будет мучить меня целую вечность. Амадео, подумай обо
всем еще раз, открой свои мысли, как раковину, дай мне увидеть жемчужину того, чему они
тебя научили.
- А ты сможешь, господин? Ты сможешь понять, как любовь, и только любовь, может
столько значить, что из нее состоит весь мир? Даже травинки, листья деревьев, пальцы руки,
которая тянется к тебе? Любовь, господин. Любовь. Но кто поверит в такую простую и
огромную вещь, когда существуют хитроумные лабиринты вероучений и философии,
полные созданной человеком, неизменно соблазнительной сложности? Любовь. Я слышал ее
звук. Я ее видел. Или это были галлюцинации охваченного лихорадкой ума, ума, который
боится смерти?
- Может быть, - сказал он с по-прежнему бесчувственным, неподвижным лицом. Его
глаза сузились в плену их собственного уклонения от веры в увиденное. - О да, - сказал он. -
Ты умрешь, я дам тебе умереть, и я думаю, что для тебя, возможно, существует только один
берег, где ты опять найдешь своих священников, свой город.
- Мое время еще не пришло, - сказал я. - Я знаю. И такое заявление за несколько часов
не изменить. Разбей свои часы. Они хотели сказать, что час земного воплощения души еще
не пробил. Судьба, при рождении написанная у меня на руке, не может так скоро
осуществиться или так легко потерпеть поражение.
- Я могу устранить перевес, дитя мое, - сказал он, и на этот раз его губы двигались. Его
лицо приобрело приятный бледно-коралловый оттенок, глаза по неосторожности широко
раскрылись, он снова стал самим собой, тем, кого я знал, тем, кем я дорожил. - Мне так
просто было бы забрать у тебя последние силы. - Он наклонился надо мной. Я увидел
крошечные пестрые полоски в зрачках его глаз, яркие лучистые звезды за более темной
радужной оболочкой. Его рот, так удивительно украшенный крошечными линиями
человеческих губ, был розовым, как будто на нем поселился поцелуй человека. - Мне так
просто было бы выпить последний роковой глоток твоей детской крови, последнюю каплю
свежести, которую я так люблю, и в моих руках останется труп, блистающий такой красотой,
что каждый, кто увидит его, прослезится, и труп этот ничего мне не расскажет. Я буду знать,
что тебя нет, и больше ничего.
- Ты говоришь это, чтобы меня помучить? Господин, раз уж я не могу попасть туда, я
хочу быть с тобой!
Его губы задвигались в откровенном отчаянии. Он стал похож на человека, на
настоящего человека, и красная кровь усталости и печали заволокла уголки его глаз. Рука,
протянутая, чтобы потрогать мои волосы, дрожала.
Я схватил ее, как высокую колышущуюся на ветру ветку. Я собрал его пальцы, как
листья, поднес их к губам и поцеловал. Повернув голову, я приложил их в раненой щеке. Я
почувствовал, как завибрировал под ними отравленный порез. Но еще более остро я
почувствовал, как сильно они дрожат.
Я прищурился.
- Сколько людей сегодня умерло, чтобы тебя накормить? - прошептал я. - И как такое
может быть, а при этом весь мир состоит из одной любви? Ты слишком прекрасен, чтобы
упустить тебя из виду. Я запутался. Я этого не понимаю. Но если я выживу, разве я, простой
смертный мальчик, разве я смогу это забыть?
- Ты не выживешь, Амадео, - грустно сказал он. - Не выживешь! - Его голос
прервался. - Яд проник слишком глубоко, небольшие вливания моей крови его не
пересилят. - На его лице отразилась боль. - Дитя, я не могу тебя спасти. Закрой глаза. Прими
мой прощальный поцелуй. Между мной и теми, кто стоит на том берегу, нет дружбы, но они
не смогут не принять то, что умирает так свободно.
- Господин, нет! Господин, я не могу проверить это один. Господин, они же отослали
меня обратно, а ты пришел, ты обязательно пришел бы, неужели они этого не знали?
- Амадео, им все равно. Хранитель мертвых чрезвычайно равнодушны. Они говорят о
любви, но не о веках заблуждения и неведения. Что за звезды могут петь такую прекрасную
песню, когда весь мир изнывает от диссонанс? Жаль, что ты не смог их заставить, Амадео. -
Его голос чуть не надломился от боли. - Амадео, какие право они имели возлагать на меня
ответственность за свою судьбу?
Я издал слабый грустный смешок.
Меня затрясло в лихорадке. На меня нахлынула огромная волна тошноты. Если я
пошевельнусь или заговорю, то подступил мерзкая сухая тошнота, которая представит меня
не в самом выгодном свете. Лучше уж умереть. - Господин, я так и знал, что ты подвергнешь
мой рассказ подробному анализу, - сказал я. Мне хотелось не горько и саркастически
улыбаться, но добраться до простой истины. Мне стало ужасно тяжело дышать. Мне
показалось, проще прекратить дышать, что никакого неудобства это не принесет. Мне
вспомнились строгие наставления Бьянки. - Господин, - сказал я, - не бывает в этом мире
кошмаров без конечного искупления.
- Да, но для некоторых из нас, - настаивал он, - какова цена такого спасения? Амадео,
как они смеют требовать от меня участия в своих непостижимых планах! Я молю бога,
чтобы это были иллюзии. Не говори больше о чудесном свете. Не думай о нем.
- Не думать, сударь? А ради чьего успокоения мне стирать все из памяти? Кто здесь
умирает?
Он покачал головой.
- Давай, выдави из глаз кровавые слезы, - сказал я. - Кстати, на какую смерть вы сами
надеетесь, сударь, ведь вы говорили мне, что даже для вас смерть не невозможна? Объясните
мне, если, конечно, у меня осталось время до того, как весь отпущенный мне свет погаснет, и
земля поглотит сокровище во плоти, которые вам понадобилось из прихоти!
- Никакая не прихоть, - прошептал он.
- Ну, так куда вы попадете, сударь? Успокойте меня, пожалуйста.
Сколько минут мне осталось?
- Я не знаю, - сказал он шепотом. Он отвернулся от меня и наклонил голову. Никогда я
не видел его таким покинутым.
- Дай мне посмотреть на твою руку, - слабо сказал я. - Ведьмы в темных венецианских
тавернах научили меня читать линии на ладони. Я скажу, когда ты умрешь. Дай мне руку. Я
почти ничего не видел. Все заволокло туманом. Но я говорил серьезно.
- Ты опоздал, - ответил он. - Ни одной линии не осталось. - Он показал мне свою
ладонь. - Время стерло то, что люди называют судьбой. У меня ее нет.
- Мне жаль, что ты вообще пришел, - сказал я и отвернулся от него. Я положил голову
на чистую, прохладную подушку. - Ты не мог бы оставить меня, мой возлюбленный
учитель? Я предпочел бы общество священника и моей сиделки, если ты не отправил ее
домой. Я любил тебя всем сердцем, но я не хочу умирать в твоем высочайшем обществе.
Сквозь туман я увидел, как наклоняется ко мне его силуэт. Я почувствовал, как его
руки берут мое лицо и разворачивают к себе. Я увидел, как сверкают его голубые глаза,
ледяным пламенем, нечетким, но неистовым.
- Хорошо, мой дорогой. Момент настал. Ты хочешь пойти со мной и стать таким, как
я? - Его голос, несмотря на боль, звучал выразительно и успокоительно.
- Да, с тобой, навсегда и навеки.
- Втайне процветать только на крови злодея, как процветаю я, отныне и навсегда, и
хранить эту тайну до конца света, если придется.
- Обещаю. Я согласен.
- Выучит каждый урок, который я преподам.
- Да, каждый.
Он поднял меня с кровати. Я упал ему на грудь, у меня кружилась голова, и ее
пронзила такая острая боль, что я тихо вскрикнул.
- Это ненадолго, любовь моя, моя юная, хрупкая любовь, - сказал он мне на ухо.
Меня опустили в ванну, в теплую воду, с меня осторожно сорвали одежду, а голову
заботливо положили на выложенный плиткой край. Я расслабил руки, и они всплыли на
поверхности воды. Я по
...Закладка в соц.сетях
