Жанр: Фантастика
Русские идут 4. Труба иерихона
...о. Он смотрит на нас,
взбодрись! Еще Россия не сгинэла!
За Славку, тихо ответил Филипп.
За всех нас...
И да сгинут вороги.
Да будет...
Он замер с кружкой пива, уши слегка шелохнулись. Филипп повернул голову. Со стороны
Белорусского вокзала по проезжей части шла, мешая движению, большая пёстрая группа. Две
немолодые женщины с насупленными сердитыми лицами несли транспарант, но так неумело,
раскачивая и дергая под напором встречного свежего ветерка, что Дмитрий никак не мог
прочесть лозунг.
А следом двигалось с дюжину музыкантов, они громко и неумело исполняли странную
музыку. Внезапно защемило сердце, он ощутил сладкую боль в груди, а в глазах защипало. Ещё
не поняв, в чем дело, встал и вслушивался молча.
Рядом загремело кресло, это нехотя поднялся Филипп. Дмитрий чувствовал взгляды
остальных сидящих за соседними столиками, насмешливые, непонимающие, удивленные,
презрительные. А оркестр приближался, играли с энтузиазмом, лица решительные, готовые к
оскорблениям, мученические, заранее изготовившиеся вытерпеть всё и вся.
За спиной заскрежетал по асфальту отодвигаемый стул. Послышался сердитый женский
голос:
Ты с ума сошел? Это же националисты...
И неловкий мужской:
А мне плевать, кто идёт. Это Гимн Советского Союза!
Дмитрий чувствовал, что в глазах затуманилось. Грудь распирало странное чувство, лицо
само по себе начало дергаться и кривиться. Он удержал мышцы неподвижными, зато ощутил,
как запруда век прорвалась, по щекам прокатились две горячие слезинки.
Он не знал, можно ли шевелиться, чтобы вытереть мокрые дорожки, позор для мужчины,
не рискнул, так и стоял, пока жалкая кучка демонстрантов не прошла мимо. Филипп
сочувствующе сопел рядом.
Дмитрий наконец торопливо вытерся, сел. Филипп подвинул к нему кружку с пивом,
ухватил дрожащими руками свою. Молча припали разом, словно старались загасить пожар в
сердцах.
Филипп сказал тихо:
Не знаю... Я ведь не застал того времени, когда при звуках Гимна все вставали. Отец
говорил, что это происходило в больших залах, торжественно! А на сцене всегда широкий стол
под красной скатертью. Там восседал партком это такой десяток толстых морд, и все десятеро
высматривают в зале: кто не встанет к вечеру уже сядет... А вот сейчас... гм... без всякого
принуждения... Я встал и... как будто камень с души свалился.
Дмитрий сказал:
Я тоже... как будто смыл с себя всю накопившуюся грязь.
Может быть, предположил Филипп, мы уже изголодались... по такому?
Мы да. Но страна...
Филипп осторожно повернул голову. Через столик сидели красивая женщина с довольно
молодым, к удивлению Филиппа, мужчиной. Женщина, пунцовая, как роза, что-то яростным
шепотом доказывала мужчине, пригибала голову, стыдясь посмотреть по сторонам, а мужчина
сидел ровно, угрюмый, видно было, как медленно накаляется.
Он ощутил взгляд Филиппа, покосился в его сторону. Филипп подмигнул, как союзнику в
неравной борьбе. Мужчина слабо улыбнулся, но Филиппу показалось, что он чуть расслабился
и дальше слушал спутницу без растущего раздражения.
А мы, сказал Филипп, и есть страна.
Глава 12
В огромном кабинете Кречета чувствовался сухой жар, словно мы оказались перед
горнилом открытой доменной печи. Во рту у меня стало сухо, а из горла вырывался горячий
воздух.
Умом я понимал, что кондиционеры поддерживают ровную температуру, та не
поднимается и не падает, но сейчас я словно на поверхности Меркурия перед огромным, на
полнеба, диском огромного Солнца. А оно все поднимается и поднимается из-за горизонта, а я
не смею взглянуть...
Да и другие елозят взглядами по столу, переглядываются, тихие, как мыши в подполье.
Кречет предпочитает атмосферу шумную, когда за столом все жужжат и переговариваются,
бумаги и папки летают с края стола на другой край, а все телеэкраны на стене работают,
настроенные на основные каналы. Помню, Хемингуэй предпочитал писать не в кабинете, а в
шумном кафе, а Цезарю лучше работалось, когда вокруг было полно спорящих сенаторов.
И хотя два из этих каналов показывают то, что было на самом деле, но Кречет в курсе
всего, что передают на всю страну и прочий мир, не имевший счастья вовремя войти в состав
России.
Он кивнул, предлагая мне продолжить. Я перевёл дыхание, даже мне нелегко сказать
такое, ведь я волей случая всажен именно в эту эпоху, когда принято говорить именно так, а не
иначе, и чтобы сказать правду, требуется сперва сломать в душе тюремную решётку.
Как? сказал я. Это дело специалистов. Но штатовцы сейчас расползлись по всему миру.
Они все воюющая сторона. Даже так называемые мирные туристы. Они стреляют в нас своим
образом жизни: сексуальными свободами, неприятием любых ограничений, свободой от
нравственных оков, что нас всё ещё достает и от чего мы все в глубине своих подленьких душ
хотели бы освободиться! Я считаю возможным снабжать оружием и прочими нужными
средствами разные террористические группы... которые будут взрывать автобусы с
американскими туристами, убивать одиночек. А где невозможно их убивать, пусть бросают
камни, плюют, выкрикивают ругань. Словом, для начала надо загнать этих пропагандистов
обратно на свою сторону земного шара.
Кречет оглядел всех, рыкнул:
Надеюсь, никого не надо предупреждать, что будет за утечку информации?.. Нет? Тогда
продолжим.
Мне это очень не нравится, заявил Коломиец упрямо, всё-таки наша роль в тотальном
истреблении граждан США станет известна. Пусть и без явных доказательств. Я, конечно,
понимаю, что США постоянно нарушают все международные договоры... грубо даже
нарушают! Нехорошо очень, нецивилизованно. Однако же...
Забайкалов по ту сторону стола взглянул на министра культуры с брезгливым
удивлением:
Да что вы о нарушении договоров?.. Всерьез полагаете, что международные договора
выполняют из чувства... ха-ха!.. порядочности? Или ещё чего-то такого же нематериального, не
подкрепленного авианосцами и крылатыми ракетами?.. Договора, дорогой мой, заключают с
теми, кого боятся. И выполняют все пункты до тех пор, пока боятся. А чего бояться сейчас нас,
когда мы в такой... простите, Сруль Израилевич, дупе?
А я при чем? удивился Коган. Подумал, спросил подозрительно: На что вы всё-таки
намёкиваете?
Это он вообще о финансах, пояснил благожелательно Краснохарев. Тоже подумал,
брякнул: Деньги ведь не пахнут?
Кто-то хихикнул, разряжая обстановку. Я сказал настойчиво:
Тут Степан Бандерович засомневался, в самом ли деле великий Толстой призывал не
брать французов в плен. Пусть прочтёт, всё-таки министр культуры!.. Там есть ещё одно
важное рассуждение... Его в старых школах заучивали наизусть, потом стыдливо из программ
выбросили. Это там, где Толстой обосновывает правоту тех, кто отбрасывает все
"цивилизованные нормы" ведения войны, чтобы нанести противнику наибольший урон!
Помните, о двух фехтовальщиках? Когда русский фехтовальщик увидел, что француз
превосходит его, то отбросил изящную шпагу, схватил огромную дубину и стал дубасить
француза так, что превратил его в кусок кровавого мяса! Это оправдано как Толстым, так и
всем мировым сообществом, которое возвело Толстого на вершину. Ещё непонятно?..
Коган пробормотал, но услышали все:
Что уж непонятного. Когда самому даже вышептать страшно, прячемся за спины
классиков...
Я кивнул холодно, продолжал:
Повторяю, чтобы остановить расползание этой заразы по всему миру, американцев можно
и нужно убивать всюду. Везде, где попадаются. Туристов ли, иностранных специалистов или
любых эмиссаров их образа жизни! Ибо даже так называемые мирные жители, которых в США
так стараются вывести из-под удара, являются воюющей стороной. Да это ж они платят налоги,
поддерживают трудом и деньгами политику их страны, их военную экспансию. А если даже
сами не берут в руки винтовок... то какая разница? Те, что подносят патроны, тоже воюют. И те,
кто подвозит бензин к танкам. И те, кто эти танки строит в глубине страны. И те, кто платит
налоги, работает, обучает детей. Все, кто там живёт, являются живой силой противника. Без
этого смешного разделения на тех, кто носит погоны и кто не носит!
Краснохарев бухнул подозрительно:
А как же эта... как её... слезинка невинного ребенка? Этот грёбаный ребёнок плачет
впрямь чугунными болванками! На какую чашу весов бухнет эта стопудовая слезинка, тут же
перетянет...
Я развёл руками:
Бомбёжка юсовцев Югославии показала, что для них эти невинные ребёнки в реальности,
а не в пропаганде! Если надо разбомбить мост, то хоть весь его обвешай этими ребёнками,
имперцы бомбы бросали. Так что, едва выпадает возможность, надо убивать как американского
солдата, так и его жену, его детей и его собаку... Ладно, насчет собаки это я перегнул, прошу
меня извинить.
Краснохарев красиво изогнул бровь:
А детей за что? Они не воюют.
Они часть сообщества, которое называется юсовцами. Повторяю для тугодумов, когда
юсовцы бомбили Югославию, они били по Югославии, не разделяя заводы и детские жизни.
Коган заметил ядовито:
Как вовремя для Виктора Александровича юсовцы побомбили Югославию! Теперь у него
такой козырь...
Я кивнул:
Глупо было бы им не воспользоваться, верно? Теперь я везде буду напоминать, как
американские самолеты бомбили школы и детские садики, в то же время не поразили ни
единого танка, хотя гонялись именно за ними!.. Ни единого, об этом писали во всём мире! Я
буду напоминать, что однажды был такой красивый город Дрезден, старинный город музеев,
где никогда не было военных заводов или военных частей... Американская авиация стёрла его с
лица земли за одну ночь страшными ковровыми бомбардировками. Не осталось ни единого
дома! Погибли все: мужчины, женщины, дети... И что же? Американцев судили за это
тягчайшее преступление? Нет, это они поспешили занять судейские кресла и судили тех... кого
бомбили! Как, впрочем, везде захватывают эти судейские кресла и сейчас.
Краем глаза я видел, как Мирошниченко неслышно исчезал, появлялся, тихий и
бесшумный, как бесплотный дух. Сейчас появился с Михаилом Егоровым, министром
внутренних дел, тот скромненько сел на краешек и уставился на президента. Мирошниченко
положил перед Кречетом очередной листок, а пока тот читал, сбегал к самому крупному
телевизору, включил. Замелькали кадры с плачущими женщинами, взволнованные лица
очевидцев, а телерепортер, захлебываясь от праведного гнева, с жаром рассказывал про
побоище на кладбище.
Сказбуш сказал быстро:
Я не стал беспокоить вас такой мелочью, Платон Тарасович. Операция, которую мы
провели совместно с МВД, прошла успешно.
Кречет пару минут слушал льющиеся в телеэкрана взволнованные речи о попрании
человеческих прав, скривился:
Нужно ли было на бронетранспортёрах? Не много ли чести?
Егоров кашлянул, вскочил, голос был торопливый и сбивчивый:
Платон Тарасович, тут важен психологический эффект. Главное было не в уничтожении
сотни-другой бандитов свято место пусто не бывает! а в том, что ни одному не удалось уйти. И
что побили даже тех, кто с ними был связан: адвокаты, попы, музыканты. Наша психика как у
лотерейщиков: если хоть один выигрыш на тысячу, то все надеемся, что выпадет нам. И потому
играют, играют, играют... Но если будут твердо знать, что в предыдущей лотерее не было ни
одного выигрыша?.. И в следующей пулю в лоб не заменят штрафом в два оклада? Бэтээры это
хорошее доказательство, что выигрышных билетов отныне не будет.
Краснохарев сказал рассудительно:
Попов мочить дело приятное, но, увы, малополезное. А что, если патриарх гвалт
поднимет?.. Сейчас там новый, молодой, злющий! Похоже, в самом деле верит в своё дело, что
совсем уж на голову не лезет...
Забайкалов прогудел размеренным, как паровозный гудок, голосом:
У него других дел хватает.
Каких? полюбопытствовал Коган.
Вам знать ни к чему, веско сказал Яузов. Мало того что христианство специально для нас
придумали, так еще другие дела вам подавай?
Краснохарев предостерег:
Смотрите, как бы патриарх этих побитых попов не объявил мучениками! Когда
православие протухло, его можно оживить только мучениками.
Кречет слушал, морщился, наконец кивнул:
Не объявят. Ни сейчас, ни... потом. Слишком уж явно они обслуживали бандитов, это
засняли все телекамеры. Ведь засняли?
Егоров скромно поклонился:
Лучших операторов пригласил!
Кречет улыбнулся одним уголком рта:
Сейчас в самом деле очень важно проявлять жесткость. Даже выставлять её напоказ, а не
скрывать, как бывало раньше... Мы должны показать, что гораздо безопаснее быть простым
слесарем, токарем, которых так не хватает на заводах. У бандитов, которые вроде бы шикуют,
жизнь должна быть короткой. Нет-нет, Сруль Израилевич, не жизнь на свободе, а именно
жизнь!.. Вот когда у нас преступность сократится раз в сто... ладно, это я хватил, признаю, но
хотя бы раз в десять, тогда можно подумать о соблюдении законности, о всяких там "отныне вы
имеете право не раскрывать рта без своего адвоката" и прочих красивых вещах, которые может
позволить себе сытое и благополучное общество. Но не мы!
Коган на цыпочках отошёл в сторонку, сказал нам тихонько:
Представляю сцену, когда милиция делает облаву, захватывает троих слесарей, пятерых
банкиров и десяток прочих менеджеров и управляющих. В участке банкиров и прочих лупят
дубинками... просто так, для профилактики, зато слесарей угощают сигаретами. Чтобы, так
сказать, поднять престиж профессии.
Егоров кивнул, сказал задумчиво:
А что? Это идея... Сейчас запишу и разошлю по участкам.
Он сделал вид, что достает блокнот. Коган испуганно завопил:
Да пошутил я, пошутил!.. Ох уж эти диктаторские режимы!
Кречет не стал досматривать сюжет, отвернулся, я видел, с какой скоростью его мозг
переключается с одной проблемы на другую, успевая одновременно подготавливать ещё с
десяток решений, указов, намечая встречи, совещания, прикидывая варианты новых
постановлений.
Кто-то из великих сказал, обронил он, что главное назначение суровых наказаний служить
предостережением тем, кто иначе мог бы навлечь таковое на себя. Степан Бандерович, пусть
этот материал показывают по всем каналам... Вопли правозащитников мы перетерпим, зато
сейчас по всей стране бандитня призадумается. Увидят, что пора безнаказанности кончилась!
После такого показательного побоища тысяч сто молодых бандюг предпочтут пойти в
слесари... Хорошо, Михаил, действуйте в таком же духе и дальше. Итак, на чём мы
остановились?
Господин президент, вклинился Мирошниченко осторожно, на улице Кикашвили взорван
дом... То ли террористы, то ли газ по дурости. Вы как-то будете реагировать?
Кречет насторожился:
Ты о чём?
Ну, выразить соболезнование... Заклеймить терроризм... Приехать на место трагедии и
пообщаться с жителями. Погладить плачущего ребенка по головке, это хорошо работает на
имидж заботливого президента...
Кречет поморщился:
Послушай... и запомни на будущее. Я президент! Президент огромной страны. Хватит нам
того клоуна в президентском кресле, что ездил проведать заболевшего клоуна ах, народный
любимец, анекдоты по всесоюзному телевидению рассказывал! в то время как страна голодала,
матери бросались с балконов, не имея возможности прокормить детей!.. Я не поеду гладить
ребенка по головке. Зато я прослежу, чтобы... хотя нет, тебе это знать не обязательно. Но за
каждый взрыв у нас... т а м заплатят кровавыми слезами!
Сказбуш сказал негромко:
По факту взрыва нами были проведены обыски в близлежащих домах. И вообще по
району... А также по вокзалам, площадям, центральным улицам.
И какие результаты?
Сказбуш покосился на Мирошниченко, глава ФСБ обязан всех подозревать в утечке
информации, пожал плечами:
Пока ничего не выяснено. Но одна группа арестованных попыталась бежать. Прямо из
милицейского автобуса, где их перевозили.
Задержали? поинтересовался Кречет.
Да. Но затем, к сожалению, они попытались обезоружить охрану. Пришлось застрелить
почти всех... А последний умер по дороге в больницу.
Сколько человек?
Семьдесят, ответил Сказбуш.
А сколько погибло во взорванном доме?
Двадцать три.
Кречет резко махнул рукой:
Продолжай прочёсывать город.
Понял, господин президент!
Сказбуш быстро отошел в сторону, в его ладони появился крохотный сотовый телефон.
Кречет зло зыркнул в нашу сторону. Мы опустили головы, каждый углубился в свои бумаги.
Все люди взрослые, все политики, никому не нужно объяснять, что происходит. И что не
очень-то и скрывается. Даже есть возможность утечки информации. Чем скорее т а м поймут,
что за каждого убитого русского будут убивать десяток их соплеменников, тем скорее эти
взрывы прекратятся.
Для арестов не надо даже ехать в горные аулы. Достаточно пройтись по московским
рынкам, гостиницам, вокзалам, казино... Да и квартиры все на учёте!
Вот так и принимаются великие решения, мелькнула у меня мысль. Великие доктрины,
меняющие судьбы мира... Прерываемые текучкой, мелочами, потом к ним снова возвращаемся,
дорабатываем, сглаживаем или спрямляем углы, упрощаем, чтобы философское воззрение
стало понятным любому слесарю. Слесарю это так, для красного словца. Сейчас интеллигенция
ещё та, от слесарей не только не ушла, но кое в чём ещё и отстала...
А если все свести к одной ключевой фразе, заповеди, то это должно звучать так: каждый
православный... нет, православные ни при чём, это на глаза попался телеэкран, там эти шаманы
на что-то брызгают водой... интересно, а что-то ещё умеют делать?.. сейчас православные это
уже нечто такое дохлое, на что рассчитывать не приходится. Православный теперь не убьёт и
микроба. Пусть это будет заповедь каждого русского, а потом станет заповедью и каждого
европейца, каждого мыслящего и культурного человека: убивать американцев везде, где
подвернется возможность!
Сейчас в правильности этой заповеди надо исподволь убеждать весь цивилизованный
мир. Чтобы каждый понимал, что, убивая американцев... будь то вооружённые до зубов
коммандос или мирные туристы, они спасают мир!
Спасают весь род людской.
Жаркое аравийское солнце нежно и властно приняло Дмитрия в объятия. После хмурого
московского неба, низкого и сплошь затянутого грязно-сизыми тучами, здесь над головой
устрашающе далекая синь. Даже солнце не огромное красное, а крохотный, добела
раскаленный диск, от которого плавится свод, а по коже бегут сладкие мурашки.
Справа и слева через широкие турникеты из здания аэропорта выходили пёстрые туристы.
Империя обезличивает людей, сливает в одинаковую массу, но Дмитрий всё ещё легко отличал
неторопливых финнов, всё ещё одинаково белобрысых, от совсем ещё недавно белобрысых
немцев и англичан, теперь уже почерневших, а то и онегрившихся... не спутает одинаковых
японцев и таких же одинаковых, но по-другому, иранцев...
Французы вывалились крохотной стайкой, но шуму от них было больше, чем от впятеро
большей группы шведов. Самая крупная группа туристов, естественно, из Империи. Самая
богатая, что проглядывает не в навешанных бриллиантах, а в демонстративном пренебрежении
к условностям: в шортах, что запрещается местными законами, женщины в маечках, что
честнее называть прозрачными лифчиками...
Жара расплавила бы асфальт, но здесь не асфальт под ногами широкие каменные плиты.
По обе стороны фонтаны разбрызгивают серебристые струи. Порыв ветра бросил в лицо
прохладную водяную пыль. Рядом счастливо засмеялась женщина.
На широкой площади выстроились сотни шикарных автомобилей. Дмитрий слышал, что
арабы считают ниже своего достоинства покупать что-то помимо роскошных кадиллаков, но
эта площадь впечатляла даже подготовленного человека. Он не увидел ни одной машины, что
стоила бы меньше полусотни тысяч долларов!
Машины, белые как снег, серебристые, ярко-красные, оранжевые и всех-всех цветов, за
исключением чёрного, сверкали под солнцем так, что глазам было больно. Дмитрий надел
тёмные очки, те послушно закрыли половину лица.
На небе ни облачка, от горизонта до горизонта синий-синий купол. Здесь всё праздничное,
весёлое, не по-арабски весёлое. Арабы любят и умеют веселиться, но сейчас в этом веселье
вроде бы перебор. Или это ему кажется, приехавшему из серого дождливого мира, где над
серым тоскливым городом висят грязные мокрые тучи, где под ногами хлюпает грязь, а
холодный ветер пронизывает насквозь?..
Ноги понесли мимо ряда машин. Будь это в России, он сказал бы, что идёт мимо дворца,
где происходит съезд поп-звёзд. Только у них автомобили круче, чем у членов правительства
или глав дипломатических миссий. А здесь самые неприметные это мерсы ценой в полста тысяч
долларов, а две трети на стоянке это роллс-ройсы всех расцветок!
Из-за машин вышел молодой сухощавый парень, смуглый, в чалме, с лихо закрученными
усами. Дмитрию он напомнил магараджу из какого-то старого фильма.
Приветствую! сказал он жизнерадостно, и Дмитрий сразу ощутил пенджабский акцент.
Куда изволите?
Дмитрий остановился, пальцы невольно взвесили в руке чемодан. Легкий как пушинка в
России, он показался в этом тающем от зноя мире тяжёлой гирей. И с каждым мгновением он
не просто казался тяжелее, а становился тяжелее, ибо тело сразу уловило и приспособилось к
разлитому в воздухе покою, благополучию и абсолютной безопасности. Ладонь стала потной,
ручка норовила выскользнуть, как граната с выдернутой чекой.
Он повернулся к машине. Мерс, обыкновенный мерс, хотя с позолоченной решеткой
радиатора и довольно изящными фигурками джейранов размером с кулак. Возможно, эти
джейраны стоят дороже самого автомобиля.
Ещё не знаю. Разве что отвезёшь в приличный отель. Знаешь такие?
Знаю, господин, ответил шофер. Дмитрию показалось, что шофёр заколебался: то ли
назвать его "мистер", то ли "мсье", но всё же решил ограничиться более общим. Меня зовут
Муслим. Я знаю весь город, знаю все весёлые места, как правоверный знает мечети!
Он открыл багажник, Дмитрий забросил чемодан. Поинтересовался:
А ты правоверный?
Само имя Муслим, ответил шофёр гордо, означает "мусульманин". У нас в Пенджабе две
трети мусульман! А когда я ходил в школу, было меньше трети.
В машине было прохладно. Кондишен выдавал ещё и солоноватый аромат морских волн.
Дмитрий погрузился в мягкое удобное кресло, широкий ремень ласково и упруго щёлкнул
пряжкой. Сразу ощутилось погружение в уют и безопасность. Щелей для подушек
безопасности не приметил, но не сомневался, что, если машина пусть на малой или
сверхвысокой скорости напорется на дерево, мгновенно появившийся мягкий шар не даст ему
даже клюнуть носом в переборку.
Чуть качнувшись, машина вырулила на широкую полосу. Под колесами потянулось
одинаковое серое шоссе. Ровное как стекло, ни малейшей выбоинки, а прямая как стрела линия
упиралась, уменьшаясь до ширины иглы, прямо в горизонт. Правда, в этом вряд ли заслуга
строителей: в арабской пустыне трудно найти горы или холмы.
Значит, сказал Дмитрий, исламский мир стремительно ширится?
Еще как, согласился Муслим довольно. Но только маленький мир может быть
однородным. А исламский настолько теперь велик, что в нем все цвета и оттенки... Взгляните
налево, вон там целая улица отелей! Есть на все вкусы.
Какие могут быть вкусы? удивился Дмитрий. Вкусы надо было оставить там, на Родине.
Почему? удивился Муслим.
Разве это не исламский мир?
Исламский, согласился Муслим.
Так что же?
Я ж говорю, что исламский мир теперь огромен, пояснил Муслим довольно. Есть страны,
где только две краски: чёрная и белая, а есть и вот такие...
Мир по обе стороны от авто в самом деле сверкал всеми красками. Как и позади и
спереди. Только крыша защищала от пронзительно синего неба, так что преобладал больше
радостно-оранжевый цвет расплавленного золота.
Чёрно-белое? переспросил Дмитрий. А, фундаменталисты!.. Но это же фанатики и все
такое прочее!.. О тех я вообще молчу. Но в любой стране ислама нельзя напиваться, нельзя в
отель проводить непотребных женщин...
Муслим фыркнул:
Непотребных женщин можно было всегда. А вот запрет на добрую выпивку продержался
дольше.
Дмитрий не поверил своим ушам:
Неужто рухнул?
С грохотом, сказал Муслим гордо. Ожидают падения последней твердыни.
Это какой же?
Не догадаетесь?
Молиться по пять раз в день?
Нет, это уже отменено. Тихо, без грохота. Сослались на тот случай, когда Аллах велел
совершать молитву пятьдесят раз в день. Мухаммад попросил уменьшить до двадцати. Аллах
согласился. Мухаммад поблагодарил, ушёл, а потом вернулся и попросил уменьшить ещё.
Аллах согласился, что правоверные обязаны совершать молитву пять раз в сутки. Мухаммад
хотел просить уменьшить количество молитв ещё, но не посмел... так вот наши муфтии,
посовещавшись, решили, что если таково было желание Мухаммада и что Аллах ему бы не
отказал, то можно ограничиться лишь одной молитвой в сутки. А если человек занят, то можно
без молитвы обойтись вовсе.
Дмитрий в восторге повертел головой:
Круто!.. У вас, как я вижу, богословская мысль на месте не стоит.
Не то что в вашем христианстве, сказал Муслим с улыбкой, но глаза оставались
серьёзными.
Откуда знаешь, что я христианин?
Не буддист же, хохотнул Муслим. И не иудей точно.
Почему?
Иудей догадался бы сразу, что здесь добиваются отмены запрета есть свинину.
Дмитрий дёрнулся так, что чувствительная машина вильнула в сторону, выровнялась,
понеслась, тревожно мигая огоньками на панели.
Неужто дошло до... такой степени?
Точно, согласился Муслим так гордо, словно это он разрешил иностранным туристкам
ходить по улицам полуголыми. Последний оплот. На самом деле, если честно, не такой уж и
важный: здесь есть еда со всех концов света, но вопрос принципиальный. Говорят, хохлы... есть
нация?.. едят только свинину, а их в какой-то там Хохляндии как китайцев. Начнут у нас
свинину подавать в ресторанах, вот тогда эти загадочные хохлы к нам и ломанутся!..
Эт точно, согласился Дмитрий. Если сало будет, то хохлы набегут, точно.
Хотите курить? спросил Муслим благожелательно. Курите, не стесняйтесь.
В этом стерильном мире, пробормотал Дмитрий, скоро не то что курить... и пить
бросишь...
Не стесняйтесь, повторил Муслим. Кондишен все вытянет. А вообще-то вы правы! Зач
...Закладка в соц.сетях
