Жанр: Фантастика
Русские идут 4. Труба иерихона
...яли? Мне нужно перевязать ногу. Я истекаю кровью... Джозеф, ты что молчишь?
Джозефа трясло. Чёрный ужас пронизал тело с такой силой, что язык примерз к гортани, а
перед глазами мелькали чёрные мухи. Он слышал голос майора, но горло перехватило
судорогой.
Затем из темноты выступила поляна. Мужчины подошли с верёвками в руках. Он видел,
как дёрнулся Ляхич, когда его здоровую ногу начали привязывать к нагнутой вершинке дерева.
Джозеф старался отвернуться, но глаза как завороженные смотрели, как вторую ногу Ляхича
точно так же привязали к другой вершинке.
Старый охотник отступил на пару шагов. Глаза его с крестьянской обстоятельностью
оглядели привязанного за ноги американца.
Готовы? сказал он. На счёт "три", поняли?.. Раз... два... три!
Двое парней ударили острыми ножами по туго натянутым верёвкам. Вершинки
взметнулись, унося майора. На доли секунды деревца поднимались вместе, потом вершинки
начали расходиться в стороны.
Джозеф услышал душераздирающий крик. Крик начался ещё на земле, задолго до того,
как ужасающая боль рванула Ляхича за ноги в разные стороны.
Сверху полетели широким веером красные брызги. Деревья раскачивались, на вершинках
болтались окровавленные половинки туши, похожие на те, что вывешивают на рынке. Вниз по
листьям стекали красные потоки, сыпались внутренности, а кишки вывалились и растянулись
вниз едва ли не до земли, похожие на спутанные пожарные шланги.
Старший охотник деловито посмотрел через голову Джозефа:
Готовы?
Джозеф оглянулся. Молодые охотники со злыми лицами заканчивали пригибать к земле
вершинки молоденьких берёзок. Настолько молоденьких, что могут не разорвать его пополам...
Он представил себе, как его взметнёт, жуткая боль рванёт в паху, как его тело раздерёт
пополам... и закричал жутко, дико, нечеловечески.
Когда десантный вертолёт наконец добрался до места, с которого засекли сигнал маячка,
на экране локатора ещё мигал огонек. Пилот кружил над поляной, выбирая место, полковник
лично сидел за крупнокалиберным пулеметом, пальцы вцепились в рукояти, а глаза цепко
сканировали зеленую поверхность. Верхушки деревьев раскачивались под напором воздушной
струи.
С другой стороны вертолёта, где майор Кугельц точно так же вцепился в рукояти
пулемёта, донёсся потрясённый вопль:
Что это? Езус Кристос, я не могу поверить!
Кабину качнуло, на мгновение открылась крохотная полянка. Шум лопастей поднял
целую стаю крупных ворон. На вершинке дерева закачалась окровавленная туша непонятного
животного. Мороз проник в тело с такой неожиданной силой, что пальцы на рукоятях умерли и
разжались. Всего секунду майор видел э т о, верхушки деревьев тут же качнулись обратно и
закрыли поляну, лишь теперь он понял, что видел ещё точно такую же тушу, похожую, как
отражение в зеркале, и понял, что на верхушках молодых деревьев болтаются разорванные
пополам человеческие тела...
Вниз! закричал он бешено. Что же... Вниз, как угодно вниз!
Вертолёт зависал, приподнимался, вершинки торчат слишком высоко, сесть не удастся,
придётся десантироваться по линю, полковник уже ухватил связку, как вдруг майор закричал
предостерегающе:
Вверх!
Грохот заглушал его слова, но пилот услышал, прокричал в ответ:
Да всё в порядке, ветер слабый! Я удержу, не дам линю шарахнуться о деревья...
Вверх, придурок! выкрикнул майор. Им уже не помочь.
Но снять... взять их номера...
Вверх!!!
Полковник застыл, потом повернулся, следил за их перепалкой. Майор с перекошенным
лицом указывал со своей стороны вниз, пилот внезапно выругался, ухватился за рычаги.
Вертолёт послушно качнулся, и пуля, предназначенная для пилота, ударила полковника в
скулу. Этот комок свинца был рассчитан на медведей, на пилота плеснуло горячим, как из
ведра с разогретыми для скота помоями. Куски черепной кости с силой падали на пульт
управления, залили кровью, слизью, залепили окровавленными волосами с брызгами мозгов.
Вертолёт бросало из стороны в сторону. Трижды громко звякнуло, по обшивке сверкнули
искорки. Пилот, защищённый пуленепробиваемым стеклом, выровнял машину, вертолёт начал
подниматься, затем ушел в сторону.
Майор дотянулся до пульта, отпихнув труп полковника, ухватил микрофон.
Вызываю группу поддержки!.. прокричал он сорванным голосом. Вызываю группу
поддержки!
Четкий сильный голос произнёс так, словно говорящий находился рядом:
Майор Кдулс слушает. Говорите.
Срочно вариант "Шторм"! прокричал майор. Срочно!
Голос в мембране стал холоднее:
Вы понимаете, что говорите?
Майор заорал:
Нас здесь убивают!.. Убивают, понимаете?.. Вся группа, которую мы разыскиваем, уже
погибла. Последние схвачены и растерзаны... В буквальном смысле растерзаны, сэр!
После паузы майор услышал шум голосов, там совещались, затем прозвучал новый голос:
Генерал Макланс на связи. Что у вас происходит? Там нет русских войск!
Майор закричал, срывая голос, готовый разорвать этих идиотов:
Нас расстреливают местные охотники!.. Простые мужики, мать их...
Вы всерьёз?
Да, мать вашу!
Голос стал почти строгим и одновременно сочувствующим:
Вы не в состоянии справиться с каким-то отдельным коммунистом?.. Вы здоровы?
Майор прошипел:
Я попросил группу поддержки. Нужен "Шторм", иначе я не поручусь за жизни тех, кто
находится вблизи этого села!
Генеральский голос сказал отечески:
Майор, возвращайтесь в расположение экспедиционных войск. Вам нужен
психоаналитик. Хороший психиатр обследует вас, мы вам поможем. Понимаете, все мы хотим
вам только помочь...
В голосе звучала бархатная уверенность, покровительственное благодушие. Майор
ощутил, как от гнева в глазах стало красно, словно смотрел сквозь бутыль с бычьей кровью:
Слушайте вы... идиот! Я уже сказал, что те, с кем мы явились спасать, уже полегли под
пулями русских снайперов. Да не войска, даже не парашютисты!.. Местные охотники привыкли
охотиться на тигров, понятно? И лягут те, кто сейчас ещё собирается привезти гуманитарную
помощь! Погибнут, понимаете? Все погибнут, если вы будете задавать дурацкие вопросы о
моей психике!..
Генерал умолк. Майор почти видел его насупленное лицо. Генералу наплевать, что
полягут и остальные, но разговор фиксируется на плёнку, там прослушают её ещё не раз,
спросят, почему он не среагировал сразу, и... полетят генеральские погоны.
В мембране раздалось сухое:
Высылаю. Скорректируйте огонь с самолётов.
Глава 49
Лейтенант Чернов устроился на дальней лавочке, на колене толстый томик Чейза, сразу
шесть романов под одной обложкой, в затылок греет тёплое косовское солнце. Со стадиона
шум и гам, его ребята гоняют мяч на площадке, а ему в лом нелепое пинание мяча... На томике
Чейза листок бумаги, начал было письмо Лене, незаметно поймал удачную рифму с её именем,
пошли наматываться строчки стиха.
Эй, Чернов! крикнули из одной группы. У нас одного не хватает!
Он вяло отмахнулся. Бегайте, дикари, визжите от счастья. Силы и здоровья много, а ума
вам и не надо: и так счастливы. От ума, как говорят классики, одно горе. А вот он не
откажется...
Некоторое время перекладывал мысль так и эдак, упиваясь сознанием, что он не такой,
как остальные во всей этой части российских миротворцев, расквартированной в захваченной
албанцами Липовой Роще и переименованной в Плугатти. Остальные визжат от счастья, что
получают в десять раз выше инженеров, что остались в России, прикидывают, какие иномарки
купят, когда вернутся со службы, а ему это по фигу: машина у него уже есть, отец подарил
почти новенький фольксваген, а местное жалованье не шибко впечатляет, он из семьи, где
достаток гораздо выше среднего, гораздо...
"Штатовцы рядом, пробормотал он, диктуя сам себе, они тоже приходят на этот стадион.
Ничего парни, хоть и тупые... Правда, у нас тупых тоже хватает..."
Остановился, писать шариковой ручкой немыслимый труд для человека, который буквы
учил на экране компа, а первые слова написал, тыкая крохотным пальчиком в клавиши.
Передохнул, проще сделать марш-бросок, чем написать письмо, пусть Лена знает, на
какой труд он способен для неё, повёл дальше:
"Мне до конца срока службы ещё два месяца и четыре дня... Я прикинул, что можно будет
купить однокомнатную в новостройках, там дешевле. Если что, отец поможет. А ты, наконец,
сможешь расставить свои цветы..."
Со стадиона донёсся многоголосый шум. Он поморщился дикари, мячик не нагоняются,
но шум рос, голоса стали громче, появилась разноголосица, послышалась английская речь.
Вернее, жутко исковерканная, оглупленная, пересыпанная таким диким жаргоном, что у него
все перевернулось внутри. Воспитанный в специализированной школе с английским уклоном,
он выучился читать и писать на английском ещё в первом-втором классе, Шеридана читал в
подлиннике, восторгался английской поэзией, и теперь всякий раз корёжит, как на столе пыток,
едва услышит эту жутко изуродованную речь. Впечатление такое, что некогда высокая
цивилизация рухнула после некоего атомного удара, а по ее руинам бродят низколобые
одичавшие потомки, сжимая в руках высокотехнологическое оружие.
Он видел, как на стадион высыпала группа солдат в юсовской униформе. Все орали,
подпрыгивали, у многих в руках бутылки с пивом, вином, а один откупорил шампанское,
видно, как хлещет пенистая струя. Все орут, визжат, поднимают к небу кулаки.
Русские солдаты остановили игру, слушали. Чернову показалось, что все как-то стали
меньше ростом. Вообще рядом с американцами проигрывают в росте и весе. Хотя русские это
не вьетнамцы, но всё же проигрывают. Если крепкие ребята в России умеют отмазаться от
службы, остаются в охранных фирмах, телохранителях, то в проклятой Империи все здоровяки
и уголовники стремятся и попадают именно в армию.
Настроение сразу испортилось, рифмы выпорхнули. А тут ещё в его сторону пошёл
Вакуленко, потный и в пыли, туповатый сержант из Рязани. Чернов поспешно спрятал письмо в
книгу.
Что там стряслось?
Вакуленко рассерженно проскрипел:
Сволочи... Брешут всякое...
Голос у него был сиплый, вечно простуженный, хотя последний раз Вакуленко болел
всего лишь расстройством желудка, да и то в детстве.
Что?
Вроде они высадились на Дальнем Востоке!..
Что? вскрикнул Чернов.
Их десант уже в Приморье, объяснил Вакуленко раздражённо. Черт, не понимаю...
Чернов поспешно вытащил из сумки крохотный приёмник, врубил. На первой же волне
поймал торопливый захлёбывающийся голос:
... экспедиционный корпус был с ликованием встречен местными жителями! В
миротворцах все справедливо увидели единственную реальную защиту. Элитные части заняли
оборону по берегу Амура, взяли под охрану мосты. Местное население помогает, чем может...
Оцепенев, оба дослушали до конца, а когда пошла бравурная музыка, Чернов торопливо
поискал новости других станций, отыскал без труда: все информационные службы передавали
сенсацию, комментировали, высказывали суждения, мнения специалистов, строили прогнозы
дальнейшего развития событий...
Ну не сволочи? просипел Вакуленко.
Чернов ощутил, как сердце стиснула горечь. Сказал с трудом:
Но это ведь... от китайцев. Ты ж слышал, они вот-вот перешли бы через мосты на нашу
сторону!.. Да им и мосты ни к чему. Переплыть реку долго ли?.. На лодках, плотах... Эту массу
не остановить...
А юсовцы остановят? спросил Вакуленко зло.
Юсовцы? переспросил Чернов. Сам знаешь, что остановят. Они только на словах всё о
миролюбии да о невинной слезе ребёнка! Ты ж видел, что они здесь бомбёжками сделали. Мы
трупы мирных жителей бульдозерами сгребали!.. Они могут, не моргнув глазом, и китайцев
встретить пулемётным огнём, пусть там хоть одни бабы с детьми попрут. А вот мы не решимся.
Вакуленко опустил голову. Лицо темнело, наливалось дурной кровью. Прошипел с
ненавистью:
Но что? Что с нами случилось?
Вымираем, ответил Чернов.
Что ты сказал?
Что слышал. Дело не в сокращении рождаемости, ответил Чернов. Мне дед говорил, что
вырождаемость начинается с момента, когда свою шкуру начинают ценить выше, чем шкуру...
или даже сердце своего народа.
На стадионе американские солдаты пустились в пляс. Хватали за руки и русских,
приглашали разделить веселье, но те вырывались, пошли к скамейкам, как проигравшая
команда футболистов.
Вечером Вакуленко напился, устроил безобразную драку с юсовцами. Старшие офицеры
вмешались, погасили ссору. Вакуленко отправили на гауптвахту, а юсовцам мягко попеняли,
что не стоит так уж бурно выражать свою радость. Русские медведи тупые, они не всегда
понимают, что высадка в Приморье это спасение для самих же русских. Ну тупые они, тупые!
Принимайте это во внимание.
Утром всё вроде бы успокоилось, но к полудню снова схлестнулись уже на стадионе. По
расписанию в этот день русские миротворцы могли заниматься своим футболом, но
американцы то ли перепутали день, то ли решили воспользоваться ситуацией, но заявились
всей бейсбольной группой с полусотней болельщиков, таких же крепких и плечистых парней.
Угнетённые плохими вестями с родины, русские растерянно погалдели, как рассерженные
гуси перед стадом быков, но благоразумно начали уступать поле. Юсовцы сперва
тренировались на одной половине, разделили стадион по-братски, затем их капитан
бейсбольной команды сказал бесцеремонно:
Ладно, ребята! Вам сейчас разве до игры?.. Валите отсюда. Скажите спасибо, что мы вас
ещё и от албанцев защищаем!
Чернов стиснул зубы. Юсовец прав, албанцы русских ненавидят, постоянно пакостят, а
иногда даже постреливают из темноты. Юсовцы в самом деле нередко становились между
русскими отрядами миротворцев и разъярёнными албанцами, гасили страсти.
Значит, спросил он, теперь мы вам обязаны зад лизать?
Чернокожий сержант захохотал:
Лизать не надо. Но подставить свой зад можешь! У нас многие белое мясо любят. Да и я
не откажусь...
Чернов знал себя как интеллектуала и поэта. Он вырос сильным и крупным, заслуга
крупных родителей, но в душе оставался зайчиком. Сейчас в черепе сверкнула красная молния.
Он увидел изменившееся чёрное лицо с расширенными ноздрями, ударил в этот плоский нос,
услышал страшный звериный визг, понял, что кричит он...
Как потом ему рассказали, драка завязалась сперва между ним и чернокожим сержантом,
затем по всему полю. Он успел разбить негру нос и выбил передние зубы, после чего
озверевший миротворец поверг его наземь двумя страшными ударами, а затем ещё и поносил
на носках, почти поднимая тяжёлыми ударами ботинок в воздух.
На негра набросились наши, юсовцы с готовностью вступились за своих. После короткой
схватки русских вышвырнули за пределы поля. Там они путались в кровавых соплях, грозились
в бессильной ярости, ругались и вопили, и юсовцы, чтобы закрепить победу, сыграли два
бейсбольных матча, а потом, когда пришла ночь, зажгли прожектора и вовсю гоняли в регби
здоровенные, накачанные, неутомимые, как настоящие боевые машины, нацеленные на победу.
Русские же до поздней ночи маялись в лазарете. Никто не обошелся без ссадин и
кровоподтёков, но у четверых были сломаны рёбра, у Николаева треснула челюсть, а
Семенчуку пришлось накладывать гипс на руку. У юсовцев, как удалось узнать, никто серьёзно
не пострадал, если не считать сержанта-негра, которому Чернов выбил зубы.
Воздух в казарме был пропитан унынием. Стены сдвинулись, а потолок опустился, все
дышали тяжело. Кто-то без конца глотал аспирин. Когда рядовой Пищенко попробовал взять
гитару, на него окрысились и зашикали со всех сторон.
Чугунную тишину наконец нарушил сержант Тюпцев. Прокашлялся, сказал глухо:
И что теперь?
Никто не спросил, о чём он, отводили взгляды. Только Уляев бросил зло:
Сволочи...
Их тренируют круче, сказал Шевчук с унынием. И стероидами пичкают, всё по закону. У
них мясо нарастает, как будто надуваешь камеру! А у нас анаболики только из-под полы...
Их капитан сказал, бросил кто-то из глубины казармы, что больше нас на стадион не
пустят!
Это капитан Мюллер?
Нет, капитан регбистов. И если албанцы захотят кого из нас пристукнуть, они отвернутся.
Стены угрюмой казармы медленно, но неуклонно сдвигались, словно русских
миротворцев запихнули в мусоросборочную машину, а теперь упаковывают в нечто компактное
и не такое бесформенное. Дышать стало тяжелее.
Чернов старался двигать только верхушками легких. При глубоком вздохе в сломанных
рёбрах вспыхивала острая боль, но от злости вскоре забывался, грудь вздымалась сама по себе,
как волна в бурю, он вскрикивал и неумело ругался.
Солдаты сидели на койках, на подоконниках, серые и нахохлившиеся, как вороны под
дождём.
Они нас за людёв не считают! сказал кто-то обиженно.
Сволочи! бухнул другой голос.
Гады...
Зажрались.
Поубивал бы гадов...
Голоса звучали все обиженнее, жалобнее. Чернов чувствовал тянущую пустоту в груди.
Накостыляли, да ещё и вывозили в грязи. И насмеялись. Теперь в самом деле на стадион не
пустят. Разве что засыпать жалобами свой штаб, а те сперва долго будут отмалчиваться, с
юсовцами не хотят портить отношений, тем только бровью повести и русские миротворцы
вылетят отсюда, как ангелы в тихое рождественское утро. Можно пожаловаться в
Объединённый комитет, там больше шансов, могут проявить демонстративную объективность.
Своим попеняют, русским откроют доступ на стадион...
Но будут ли они чувствовать себя победителями, выиграв спор жалобами?
Давайте спать, прервал он. Что мы воем? Не стыдно?
Тюпцев окрысился:
Ты что, за юсовцев? Ты ж первым начал!
Шевчук добавил угрюмо:
Если бы ты не попёр на негра, нас бы не попёрли со стадиона! Это ты во всём виноват!
Голоса стали ещё злее. Чернов всюду видел рассерженные лица. Обрадовались, нашли
виноватого. Чисто русское: кто виноват? Да кто угодно, только бы не сам...
Да, конечно, ответил он. Это я во всем виноват.
Отвернулся, лег на свою койку и повернулся к стене. Голоса на какое-то время умолкли.
Наверное, он был единственным русским не только в этом албанском анклаве, но и во всей
России, который произнёс вот такие непривычные и невыговариваемые для русского слова.
С закрытыми глазами он долго лежал, делая вид, что спит. Казарма снова загудела,
забурлила, голоса то затихали, то раздавались громче. Заснуть никто не может вот так сразу, в
мечтах почти каждый сейчас изничтожает юсовцев, растирает их по стенам, растаптывает по
асфальту, вбивает в грязь по ноздри, кровь в ушах шумит победно, и каждый старается на этой
радостной нотке забыться, заснуть, хоть во сне ощутить себя сильным и непобедимым...
Утром несколько человек, свободные от дежурств, были снова биты. Они сунулись на
стадион, решив, что инцидент решится сам собой. Побазарят ещё, погавкаются, а затем всё
вернётся на прежнее...
Но юсовцы, судя по всему, не собирались уступать и здесь. Их десант в русском
Приморье! Москва проглотила и это оскорбление, а их гневными протестами в ООН можно
подтереться: со слабыми не считаются! Так что иванам можно и нужно накидать здесь тоже.
Накидали. Крепко. Чернов на этот раз не почтил присутствием даже стадионные скамьи,
всё пытался закончить письмо. Стадион его и раньше не очень-то привлекал, а теперь
врождённое чувство интеллигента, избегающего опасности, заставило не выходить из казармы.
Пришли побитые, с кровавыми соплями, разбитыми харями. Снова вокруг галдёж, базар,
гневные вопли, что быстро перешли в растерянное хныканье. Уже было ясно, что и здесь
проиграли, что стадиона им не видать до скончания срока службы в этом анклаве.
Он ушёл в библиотеку, но теперь письмо не шло вовсе. Пробовал читать, но буквы
расплывались, как в кино, появлялись ухмыляющиеся рожи штатовцев.
А затем за окном был топот бегущих людей, щёлканье затворов, резкий голос майора
Осипенкова. Прозвучал сигнал общего сбора.
В большой зал во все двери вбегали солдаты. Уже с полной выкладкой, с автоматами в
руках, в бронежилетах.
Чернов с разбегу кого-то почти снёс, быстро встал в строй. Майор, плотный коренастый
рязанец, похожий на немолодого, но полного сил быка, стоял перед строем, перекатываясь с
носков на пятки и обратно. Лицо его было бледным, под кожей застыли рифлёные желваки.
У нас чепе, сказал он резко. В связи с этим объявляю запрет выходить на стадион!.. До тех
пор, пока не разберёмся!
На него смотрели непонимающе. Чернов на мгновение встретился взглядом с майором.
Тот быстро отвел взгляд. Чернову почудился в глазах командира глубоко упрятанный стыд.
Если ещё кто не знает, сказал Осипенков, разъясняю!.. Полчаса назад рядовой Уляев взял
автомат и вышел на стадион. Когда его там попытались остановить, он открыл огонь!.. Семь
человек убито, восемнадцать ранено. Не довольствуясь этим, он сменил рожок и двинулся к
американским казармам. Ну, там уже часовые. Он вступил в бой, никого не сумел даже ранить,
а его самого изрешетили в клочья...
Строй застыл, словно их разом окунули в жидкий гелий. Чернов неверяще смотрел на
майора, покосился на соседние лица. Все вытаращили глаза, не понимают. Уляев... это тот
неприметный, молчаливый, весь в себе, белобрысый мальчишка? Крепенький, но не слишком:
еле-еле выполнил нормы, чтобы переползти барьер для зачисления в миротворцы. Тихий, даже
ни с кем ни разу не подрался...
Всем ясно? прорычал майор. Никто не должен покидать казарму. До особого
распоряжения, ясно?.. А с Уляевым тоже все ясно: свихнулся от непривычных условий,
стрессового состояния, вызванного погружением в... иноязыковую среду. Так сказал наш
медик, и это отныне официальная точка зрения. Ясно?
По рядам прокатился многоголосый ропот. Майор сделал зверское лицо, посверкал
глазами. Когда он ушел, чересчур поспешно, Чернов вышел из строя команду "вольно" майор
всё же успел отдать. Так вот как, Уляев... Ты, оказывается, был сумасшедший? А все остальные
нормальные...
Три дня их не выпускали из казарм. Приезжали комиссии, даже из Москвы явились трое
экспертов, всё выспрашивали, вынюхивали, так и уехали, подтвердив учёными званиями
диагноз "помешательство".
Дважды являлись подчёркнуто вежливые и корректные люди из международных
организаций. Тоже расспрашивали, причём их расспросы выходили далеко за рамки обычной
медицинской экспертизы. Ничего вроде бы не записывали, но у Чернова осталось ощущение,
что его просветили до последнего эритроцита, сфотографировали во всех видах излучений и
даже просканировали сеть нейронов во всем теле.
Лишь на четвёртый день им разрешили покидать казарму в неслужебное время. На
стадионе юсовцы выставили охрану, угрюмо заявили, что иванам теперь сюда лучше не
соваться.
В тот же вечер четверых солдат, заглянувших в город во время увольнительной, встретил
отряд крепких коммандос. У парней не было шансов, хотя они сами подтвердили, что юсовцы
пошли на них вчетвером, остальные встали кругом и только смотрели, но бежать не дали бы.
Четверо юсовцев, настоящие чудовища, чёрные, как смола в преисподней, огромные, как
слоны, изметелили так, как гориллы побили бы мартышек. А когда русские на земле глотали
кровавые сопли, их долго и безжалостно били ногами. Заветы русских мужиков, которые
лежачих не бьют, юсовцам незнакомы, у них лежачих топчут с особой охотой и удовольствием.
Четверо русских очнулись только в лазарете, где двоих тут же пришлось подключить к
капельницам, а одного к аппарату искусственной вентиляции лёгких.
Снова, как стало известно, юсовцам мягко попеняли. Их-де понять можно, святая месть за
своих, это же простые и естественные чувства, но всё же надо помнить, что хоть русские и
последние скоты, но все здесь миротворцы, на них смотрит весь мир, они должны прекращать
драки между албанцами и сербами, а не затевать схватки сами...
На этот раз Чернов дописал письмо быстро и решительно. Он чувствовал вдохновение,
слова рождались сами, с готовностью ложились на бумагу, рифмовались, звучали красиво и
возвышенно.
Ты куда? спросил дневальный сонно.
Чернов помахал конвертом:
Пойду брошу в ящик.
Наконец-то закончил? спросил дневальный. Смотри, если неделю будешь таскать в
кармане... как вон я, то измусолишь так, что на почте выбросят.
А я прямо к ящику, сообщил Чернов.
Возьми конверт в зубы, посоветовал дневальный. Так и иди! Пусть смеются, зато точно не
забудешь, куда идешь.
Воздух был чистый и свежий, чувствовалась близость огромного тёплого моря. В синеве
пронеслась стая мелких птах.
Точно не забуду, сказал Чернов тихонько. Это уж точно...
Ноги легко и свободно понесли через плац, дальше пара домов, длинный забор с
надписью "Американский президент король всего мира!", которую с подачи американских
миротворцев албанцы регулярно подновляют, и наконец открылся вид на райский уголок, где
всё почищено, вымыто, надраено до блеска.
Сектор, где располагались коттеджи для штатовских войск, блистал. Здание, которое язык
не поворачивается назвать казармой, весь комплекс, включающий столовую, бассейн,
спортивный зал, собственный кинотеатр и ещё массу зданий непонятного неизбалованному
русскому человеку назначения, а помимо всего дорожки, ювелирно выложенные брусчаткой,
аккуратные и невероятно зелёные, словно свежевыкрашенные, газончики с по-солдатски
ровной прямой травой, площадки для баскетбола, волейбола, тенниса...
Со стадиона доносился довольный рёв: "быки" теснят "носорогов", русские в глубокой
дупе, им показали, иванам свихнутым...
Автомобильную дорогу в их сектор перекрывал шлагбаум, а за ним ещё и крепкие ворота
с ажурной решёткой. Из будочки вышел массивный негр, на голову выше Чернова, крепкий,
накачанный. Ещё один остался в будке за пуленепробиваемым стеклом. Видно было, как снял
трубку и что-то говорит, поглядывая в их сторону.
По какому делу? спросил негр отрывисто.
Чернов открыто и чисто улыбнулся.
По дружественному, ответил он на чистейшем английском языке уроженца
аристократических семей. У нас случился неприятный казус... Мне бы хотелось, чтобы как-то...
ну, словом, так не должно было быть, вы же понимаете!
Негр смотрел пристально. Русский улыбается дружелюбно и чуть заискивающе. Автомат
свисает стволом вниз. Да и не похож он на того припадочного, который, говорят, трясся и орал
как резаный. Этот грамотный. И говорит по
...Закладка в соц.сетях
