Жанр: Фантастика
Героиня мира
...ающийся кусок человечьего мяса
невероятных размеров); по дороге я сочиняла речь, с которой обращусь к
соотечественникам или к союзникам моего короля. Затем я испугалась, что все скажу не
так или с кронианским акцентом, и заговорила вслух. Вороны клевали и терзали трупы,
следя за мной, и слушали меня в промежутках между порывами ветра. А потом белое
лицо с черной бородой - оно казалось белым как снег - впилось в меня укоряющим
взглядом. Но тут я не могла ничего поделать. Пусть ты умер, но я не друг тебе. Я не
сестра твоя по отечеству, по лесам и лебединым озерам. Закрой глаза, что же ты так
злобно глядишь? Тут нет моей вины...
А вот изумрудный вымпел, свидетельство того, что существуют и другие цвета.
И я знаю: есть человек, который спасет меня, ведь этот человек - мое прибежище;
еще минута, и я увижу, как он скачет мне навстречу на фоне жуткого янтарно-серого неба,
цветок света приник к нему, и уже ничто не будет угрожать мне, и рядом со мной он тоже
окажется вне опасности...
Я чуть приподняла голову, заслышав приближение метафизического всадника; лед
крошился под копытами, а на фоне сумерек проступили неясные очертания духа,
вызванного заклинаниями.
Когда до него осталось пятьдесят шагов, зрение мое вновь обрело четкость. Это был
Мельм, он сидел верхом на одной лошади и гнал, держа под уздцы, вторую.
Он испугался, увидев меня, поднес руку ко лбу и сделал какое-то движение, осеняя
себя знамением; кронианские солдаты время от времени поступали так же, и мне
доводилось это видеть.
- Аара? - крикнул он и еще быстрее погнал лошадей. - Мисс Аара. - Он
наклонился и внимательно посмотрел на меня. - Неужели вы меня услышали на таком-то
расстоянии? - Затем он покачал головой. - Нет, думаю, вы напугались. Конечно. Вы
пошли искать его. Но здесь... вам здесь не место. - Он спешился, подхватил меня и
усадил на вторую лошадь. - Не тревожьтесь. С вашим полковником ничего не случилось.
Он хотел сам вернуться за вами, но это было бы безумием. А теперь держитесь покрепче.
Ехать недалеко.
По всей равнине разносился грохот пушек. Ветер стих. Мы оба оглянулись, но
позади нас землю покрывали лишь вороны да лица, румянец дыма да дымовой столб, уже
превратившийся в небосклон.
- Неблагодарный день, - сказал Мельм.
Он имел в виду, что они, его соплеменники, проиграли битву при Золи. Он имел в
виду, что последние боевые действия, которые разворачивались у стен, напоминают
часовой механизм: иной раз перед тем, как остановиться, он вдруг начинает работать
быстрей. Генерал вместе со штабом покинул поле сражения. Войска, конечно, отступали,
стягивая фланги к тылу, но еще завязывались стычки между мелкими отрядами: они
искали славы, геройской гибели. Граница пролегала в двух милях отсюда.
Предполагалось, что вдоль нее стоят новые батальоны сил Альянса. Честь Уртки
обязывала кронианцев пересечь ее: если человек хочет в будущем сражаться, он должен
остаться в живых, иначе как ему добиться окончательной победы?
Кони шли к одноцветным холмам, пересекая землю, на которой потерпели
поражение кронианцы. Посыпал густой снег, он словно спешил подобно бинтам закрыть
грязное месиво, в которое превратился мир.
7
Они допустили различные просчеты в отношении оборонительных укреплений Золи,
уязвимых мест, численности неприятеля, характера местности. Они срочно создали новый
план перехода через границу. К востоку от города находилась замерзшая река, до которой
оставалась ночь пути, и остатки легионов Дланта переправились через нее; безветренный
рассвет, лишенный лунного и солнечного света, прикрыл их щитом. Среди ледяных плит
вздымались острова, а на другом берегу стоял лес, лес Севера во всей своей красе.
Какая-то часть войск чавро тоже пересекла границу. Везде, где только удавалось,
они устраивали нам ловушки, прячась за деревьями. Однако дальше лежала враждебная
им страна, укрытая плащом зимы. А лесные боги охраняли кронианцев с растущей
бдительностью. Впоследствии чаврийцы станут рассказывать, как видели волка
Випарвета, черного часового среди белых холмов, глаза которого вобрали в себя все
звезды. И как на них охотился медведь Уртка в белой шкуре, снежный зверь двадцати
футов ростом. Во времена войн и страданий, в ненависти и любви рвется цепь,
удерживающая нас в пределах человеческого, и тогда нетрудно поверить в существование
странных явлений, потому что, как бы мы ни пытались скрыть, - это то, что мы
постоянно носим в себе.
Но леса обходились безжалостно и с людьми своей страны: в уплату за проход они
требовали обычную цену - свершение древнего ритуала освящения смертью.
Мельм изо всех сил стремился догнать передовые части отступающих войск. Всякий
балласт, оставшийся после перехода, - экипаж, походная кухня - потерян или брошен.
Из всего хозяйского имущества Мельм намеревался вернуть Гурцу только меня. Он без
конца уверял, что ехать нам недалеко, но между нами и полем сражения пролегло уже
несколько миль, а мы все продолжали путь. В предрассветный час, перед той самой зарей,
когда солнце еще не показалось на небе, мы добрались до следов уцелевшей части армии,
до нее самой и до переправы через реку. Среди жалких остатков снегопада по
сумеречному льду протянулся облезлый хвост из людей и животных. Осталась пара
фургонов, и речной лед трещал под ними. Офицеры верхом на лошадях. Лица мужчин,
похожие на те, что я видела среди равнины. Единственное отличие: эти пока еще живые.
Лишь однажды лед с глухим треском раздался и солдат скрылся из виду, не успев даже
вскрикнуть. Его сотоварищи склонились над крошечным отверстием, намереваясь
вытащить его, но он приглянулся наяде, обитательнице той реки.
Я перебралась через реку, следуя за Мельмом. Я ни разу не усомнилась в нем. Лед
под ногами казался толстым, неизбывным.
Когда мы оказались на поросшем лесом берегу, он помог мне пробраться меж
других людей, продвигавшихся вперед, а затем вдруг вручил меня Гурцу, который шел
пешком по снегу; у него не осталось ни шлема, ни коня. С бороды свисали сосульки. Он
закутал голову в матерчатый восточный тюрбан с болтающимися меховыми ушами.
Казалось, увидев меня, он не обрадовался, не удивился - он никак не выразил вслух
своих чувств. Но прошло мгновение, и он взял меня за руку, а по истечении часа, когда
мы все еще брели вперед, вдруг сказал:
- Я знал, что ты никогда не покинешь меня.
- Мельм привез меня, - сказала я.
- Нет, - сказал он, - я знал, что ты никогда этого не сделаешь.
Я подумала: интересно, участвовал ли он в бою, по нему никак не поймешь. Он
выглядел как человек, гибнущий от смертельной раны, бескровной, не оставляющей
прорех в одежде.
А следом, шаркая ногами, шел Мельм, уже без лошадей, - другие люди предъявили
на них права - он бросил на меня ни о чем не говорящий взгляд.
Вот так мы и продвигались по заснеженному парку под сенью чужестранных
деревьев. Но Кир Гурц больше не призывал меня взглянуть на какое-нибудь необычное
растение или окаменелость. Иногда он брал меня за руку или под руку, помогая
удержаться на ногах. Сам он несколько раз падал на колени и поднимался, опираясь на
меня и Мельма, а в это время мимо проходила колонна таких же спотыкающихся,
падающих, безмолвствующих людей.
В вышине среди лесистых холмов Севера стоял заброшенный форт, в него и хлынул
этот безучастный поток и вернул форт к жизни. Теперь он стал центром нашей
деятельности, а вокруг него на снегу раскинулся лагерь. Я смотрела сквозь маленькое
окошко башни, и мне удалось подсчитать то, что осталось: пара сотен человек, несколько
повозок, навесы из рогожи на обрубках бревен. Внизу, на дворе, несколько женщин
поддерживали главный костер и готовили офицерам еду. Сильный запах жареной конины
поднимался вверх, к нему примешивался аромат горящих сосновых шишек.
Вот уже день и ночь, как мы здесь; пятые сутки, проведенные в лесах Сазрата,
древнего королевства, породившего этот народ, эту империю и это отчаяние.
В круглой комнатке имелся свой очаг, и возле него на постели из мешковины и
плащей, со сломанным седлом в изголовье лежал Кир Гурц.
Мельм ухаживал за ним. Мне не приходилось ничего делать - только быть рядом,
неотступно. Всякий раз, как насущная необходимость заставляла меня выйти из комнаты,
Гурц начинал беспокоиться.
Мельм поддерживал огонь в очаге и приносил нам обоим суп, сваренный на костре.
Суп был приготовлен из конины, воды и капельки бренди. Расположившиеся под стенами
солдаты кормились кровью и снегом или одним снегом.
Два дня прошло без стычек с чаврийцами.
Генерал, Хеттон Тус Длант, проживал в крепости. Его комната находилась напротив
нашей, в самой высокой башне. У неприступных западных ворот Золи пушечным ядром
ему сломало левую ногу. Однажды я стояла у окошка нашей башни и увидела его лицо,
обрамленное краями бойницы, находившейся неподалеку. Рядом с огромными камнями
он казался карликом; не думаю, чтобы он меня заметил. Он сильно изменился, и я
вспомнила, как он входил в мой город, держа в руке обнаженный меч. Только это не
принесло мне утешения.
- Милая, - сказал Гурц, - вставай скорей. Причешись. Мы пойдем к генералу.
Вот-вот наступит полночь, звезды глядят в окошко. Я решила, что он опять не в
себе. И огляделась в поисках Мельма. Но Мельм уже стоял наготове у дверей с моим
плащом в руках; он кивнул.
- Что такое?
Гурц улыбнулся мне. Он рано встал и совершил своего рода туалет: расправил
военную форму, протер сапоги пучком соломы...
- Что? - вскрикнула я; эта попытка совершить обыденную процедуру напугала
меня куда сильней, чем усеянная трупами равнина.
Но Гурц только посмотрел на меня и с мягкой настойчивостью попросил
поторопиться. Его лицо цвета жженой охры раскраснелось от лихорадки, стало
изнуренным, но оно так и светилось любовью ко мне. Казалось, никогда в жизни не
встречала я подобного лица и взгляда. Догадывалась ли я когда-нибудь, сколь велика сила
чувства, которое он испытывал ко мне? Она помогла ему превозмочь недуг и теперь,
вопреки всему, поддерживала его. Разве могла я впустую тратить время? Я выполнила его
просьбу и без дальнейших вопросов поступила так же, как и он, изо всех сил стараясь
привести себя в порядок.
Мы спустились по внутренней лестнице башни, смоляной факел в руке Мельма
освещал нам путь, и ночь закружилась, стены кинулись скакать, отшвыривая тени нам за
спину. У подножия лестницы сидела и плакала женщина. Она поднялась на ноги, не
прерывая будничного своего плача, и подвинулась, пропуская нас. Среди женщин,
добравшихся живыми до форта, не оказалось ни одной знакомой мне. Я не представляла,
что случилось с остальными, с дамами из экипажа принцессы, с девушками из фургонов и
с колдуньей Джильзой; возможно, она-то сумела предугадать собственную судьбу и,
сбросив бренную оболочку, добралась до дома иным образом.
Мы прошли по коридору, под аркой и поднялись на второй этаж. У входа в комнату
Дланта совершенно не к месту стоял часовой. Он не окликнул Гурца, а сразу же постучал
в дверь; ее перекосило, она частью соскочила с петель, а потому толком не открывалась и
не закрывалась.
Нас пригласили войти, и мы попытались протиснуться в дверь. Она упорно не
хотела пропускать Гурца. Между ними завязалось сражение, комическое и мрачное. Перед
самой смертью Гурцу пришлось попусту тратить силы и еще раз испытать унижение.
Он вошел в комнату и оперся на руку Мельма, тяжело дыша и обливаясь потом. Мы
заняли свои места на сцене, а перед нами в очаге Дланта пылал огонь, похожий на
погребальный костер.
Возле одной из стен стояли склоненные знамена с изображением ворона и медведя,
языки пламени высветили позолоту, но в их свете проступили также пятна и прорехи.
Сколько же боевых регалий утратили легионы Дланта при Золи? Говорят, потеря боевого
знамени означает гибель полка. И неужто чаврийцы захватили в плен самого бога? Его не
было в комнате.
Но Уртка Тус восседал в своем резном кресле, словно привидевшийся во сне
анахронизм; сломанная и чем-то обмотанная нога агрессивно выброшена вперед, как
дубинка. Два офицера штаба стояли рядом. В свете грубого огня эти крупные люди
казались румяными и крепкими, гигантами из красной бронзы, еще способными завоевать
всю землю. Но мне припомнилось лицо Дланта, мелькнувшее недавно в окошке.
В этой комнате я увидела даже самое себя, ибо по странной прихоти генерала на
дальней стене оказалось зеркало из посеребренного стекла. Вот это я в нем, бледное худое
лицо, которого я прежде никогда не видела, и я несомненно стала выше; должно быть,
продолжала расти все это время. Почти черные волосы, которые я так давно не мыла, не
стали лучше после причесывания... Воспоминание шевельнулось во мне и скрылось в
дымке. Мои глаза походили на бляшки из ртути. Увиденное увеличило их и придало им
форму. Меня изумила сила боли, переделавшей мое лицо заново, ведь я не почувствовала
ее, нет, ни разу.
Длант заговорил. Вероятно, немая сцена чересчур затянулась, у него не хватило
терпения.
- Полковник, вам настолько полегчало, что вы смогли прийти сюда. Это радует
меня.
- Я постарался подготовиться в надежде, что вы исполните мою просьбу.
Он постарался подготовиться к битве при Золи. Его трепала лихорадка, и он был
готов к бою, или так ему казалось. Но неужели ему никогда еще не приходилось видеть
поле сражения? Каким образом удавалось ему избежать этого зрелища? И вот теперь
действительность нанесла ему такую тяжелую рану.
- Полковник... несравненный мой Кир, - неискренне, без тени правды в голосе
проговорил Длант, однако задушевные слова звучали лестно и вызвали отклик со стороны
Гурца и всех, кто находился в комнате, - не при даме будет сказано - я уверен, она
простит меня - но... вы окончательно решились?
- Генерал, - ответил Гурц, - я впутал ее в эту историю и обещал позаботиться о
ней. Мое нынешнее предложение - что еще я могу сделать?
- А она? - Длант бросил на меня взгляд и увидел существо, которое мне никогда
не удалось бы узнать, даже в посеребренном зеркале.
- Она не станет противиться моему решению. Я никогда не причинял ей зла.
- Весьма вероятно, что не станет.
Блеклые глаза снова обратились на Гурца и увидели смерть.
Генерал попытался встать, и офицеры поспешили помочь ему. Гурцу тоже не
удалось бы удержаться на ногах, если бы он не опирался на Мельма. Вот так они и стояли
друг напротив друга, а рядом с одним из них замерла я, белое лицо, запоздалая мысль,
причина всему этому.
Пожалуй, я догадалась раньше, еще у нас в комнате. Но догадка моя оставалась
бесформенной, лишенной словесного выражения. Оказавшись в дикой местности, видя,
как изменяют ему силы, что еще мог он сделать для меня, как не превратить из потаскухи
в супругу? Мой покровитель собрался на мне жениться.
- Она говорит по-крониански? Говорит, по-видимому.
- Блестяще. Я сам ее учил.
- Аара, - сказал генерал, обращаясь ко мне, - вас ведь так зовут?
- Аара, - сказала я. К чему отягощать их нюансами?
- Согласно нашим обычаям, - объяснил Длант - он не пожалел времени, чтобы я
почувствовала себя увереннее, - в ходе военных кампаний офицеры высшего ранга
могут выступать в роли священнослужителей. Данной мне властью я имею право
поженить вас.
- Разумеется, - сказала я. Он заморгал, глядя на меня, мои слова, несомненно,
показались ему дерзкими, и он не стал больше ничего объяснять. Мой возраст его тоже не
интересовал.
- И вы согласны, чтобы эти господа выступили свидетелями? - сказал Длант,
обращаясь к Гурцу.
Гурц ответил, что будет им благодарен. Голос его зазвучал слабее. Неужели он
позабыл, как низко они его ставили, как насмехались и глумились над ним? А теперь они
- друзья в трудную минуту, на свадьбе и у смертного одра.
- К сожалению, у нас нет статуи Випарвета, - сказал Длант, - но мы находимся
на его территории. Не только потому, что мы в лесу. Этот старинный форт выстроен в
честь волка. И этого должно быть достаточно.
Невесомое прикосновение тайны: что-то пробежало по шее, волосы у меня на
затылке встали дыбом. Переносной киот Гурца пропал, но волк так и остался у меня в
мозгу. Глаза его оживали при свете лампы. Если услышать его песню, это принесет
безумие и гибель. А след его лапы предвещает удачу и счастье... Кто прислал мне
Драхриса, Випарвет? Кто вершил пир среди заросшего бузиной леса над телом человека,
убитого целомудренной женщиной, Випарвет?
Длант заговорил, перечисляя условия брачного договора, которые, согласно их
законам, по-видимому, подлежат предварительному оглашению.
Мои глаза в зеркале стали черными, как у самого Випарвета.
- И вы согласны взять эту женщину в жены?
- Я беру ее в жены с радостью.
- И вы, Аара, останетесь верны супругу перед лицом богов и людей, храня честь
имени его и дома до скончания жизни его? Вам нужно сказать одно слово "да". Это
служит обязательством. Только говорите четко.
Гурц не умрет. Он останется жить, и никогда мне от него не освободиться... Ох, ну
что же мне теперь делать?
Но Гурц повернулся ко мне и неотрывно глядел на меня. Он отдал мне всего себя, я
не имею права на колебания. Не будет он жить.
- Да, - произнесла ч четко, как мне велели.
Меня вдруг опалило жаром, затем бросило в холод. От прилива крови потемнело в
глазах, а когда зрение прояснилось, на столе возле кресла из черного дерева лежала
бумага, Длант что-то написал, а офицеры поставили подпись, и Гурц тоже, а потом они
позвали меня, и тогда я подписалась, обозначив на бумаге лишь кусочек имени, который
они мне оставили. Один из офицеров разогрел немного воску. Они залили им верхний
уголок бумаги, и Длант прижал к нему кольцо с печатью.
- Мы сможем даже пустить чашу по кругу, - сказал Длант, и второй офицер
извлек бурдюк с вином, они стали пить по очереди, отлив немного в чашу для меня и на
пол для бога.
- Ну что ж, в Крейз Хольне вы сможете, если угодно, пожениться еще раз, со всеми
положенными церемониями. А мне кажется, вам здорово повезло, что вы так легко
отделались.
Странный мягкий переливчатый вой заполнил ночь, раскинувшуюся за бойницами
самой высокой башни. Звук из совершенно иного мира. Никогда я не слышала ничего
подобного. Он пронесся по краям неба, дотронулся до звезд и утонул за горизонтом. Мы
испугались, все до единого. Даже Уртка Тус вздрогнул и обернулся к окну.
- Ветер, - сказал он. - Неужели мы так быстро позабыли голос собственной
страны?
- Глас, вопиющий о поражении, - сказал Гурц. Длант принялся грубовато
распекать его:
- Придержи язык. Разве пристало жениху вести подобные разговоры? Идите.
Отдыхайте. Полагаю, с прочими обязанностями вы уже справились.
Мы с Мельмом препроводили своего господина, будто какой-нибудь
неодушевленный предмет, за дверь. Он молчал, пока мы шли по лестнице. Но внизу, в
коридоре, ему захотелось постоять минутку, прислонившись к стене.
- Это был крик волка, - сказал он тогда.
- Нет, господин, - тут же возразил Мельм, - в этой провинции нет волков. Разве
что одна из черных собак, сбежавших из Золи.
- Песня Випарвета. Всякий, кто услышит...
- Пойдемте, господин. Вам будет уютно в постели. Зачем вы пугаете вашу
госпожу?
- Ара, жена моя, - сказал он перед самым восходом солнца. Он пристально глядел
на меня, как те люди, лежавшие на равнине. Чего он хочет? Что я могу дать ему? - Я
любил тебя. Ты знаешь, - говорил он, - с самой первой минуты, когда я открыл дверь и
увидел тебя, милое забавное маленькое существо, похожее на дикого котенка среди пыли,
и с такими красивыми глазами. Ты очень добра, моя малышка Ара. И когда ты пришла ко
мне, когда отдала мне себя. Я уже никогда не увижу этого озера, лебединого озера. Но ты
увидишь мое озеро. И дом. Ты пересчитаешь всех птичек. Милая Ара. Я любил тебя.
Последний след жизни в осунувшемся лице, неровный свет затухающей лампы.
Я очень-очень сильно любила маму. Как я любила ее!
- Ты веришь мне, моя Ара, веришь, что я любил тебя?
Слезы подступили мне к глазам и хлынули по лицу. Я взяла его за руку, поцеловала
иссушенную кожу.
- Я люблю тебя, - сказала я, плача. - Не покидай меня, пожалуйста. - Он
услышал меня. Я успела. Успела дать ему это. Больше у меня ничего не было, только эта
ложь. Хорошая и своевременная ложь. Глубокая, извращенная правда.
Как и предсказывала гадалка, он так и не заметил пропажи золотого браслета с
кораллами. Заметил Мельм, после того, как несколько солдат похоронили моего супруга в
белой земле у стены.
- Как жаль. - Он не спросил, куда подевался браслет, ведь мы потеряли столько
вещей. - У вас совсем ничего не осталось в память о нем. Это был фамильный браслет.
Он никогда не носил кольца. - И я заплакала при мысли о том, что Джильза отобрала у
меня семейное наследие, которое я считала всего лишь побрякушкой из какой-нибудь
лавки в моем городе, безделушкой, которую я никогда не ценила. - Мадам, я сберегу для
вас брачное свидетельство, - сказал Мельм.
Но я только плакала, и он почтительно удалился. Я явно заслужила его глубокое
одобрение. Может быть, я лицемерно лью слезы, чтобы сохранить за собой его
покровительство и сочувствие? Да разве поймешь? Все так запуталось и перемешалось,
так много причин для горя.
Длант не присутствовал на похоронах и не передал мне соболезнований.
Естественно, я и не рассчитывала на это, благо не страдала самонадеянностью.
На следующее утро, утро третьего дня, проведенного в форте, он обратился к нам с
речью, стоя на выходящей во двор террасе. В нашем полку прибыло: пять сотен душ. Мы
снова отправляемся в путь. Он пытался вдохновить нас, обещая скорое возвращение в
города Саз-Кронии, в столицу, к императору; воздаяние за все муки.
Не знаю, поверили ему бойцы или нет. Пятно позора лежало теперь и на нем, и на
них.
А огромные леса, пустыня из лесов, все стояли у нас на пути, и не было им ни начала
ни конца. Выпал снег.
Неустойчивой, разбитой на осколки волной мы текли по снегу, потом начали терять
друг друга из виду. Отдельные группы людей перекликались среди деревьев. Ответ на
оклик приходил не всякий раз.
В какое-то утро мы с Мельмом остались одни у прогоревшего до золы костра. Если
не считать человека, который умер рядом с нами ночью.
- Мы отправляемся дальше, - сказал Мельм. - Вы - умная девушка, вы можете
ходить пешком.
У него обмотаны шерстью и мехом обе руки, они похожи на палки. На испещренных
крапинками щеках иной раз появлялись белые пятна, но тогда он принимался растирать
лицо снегом, и оно снова становилось лиловым или почти лиловым. В остальном он не
изменился. Он все шел и шел, и я тоже. Но и теперь мне иной раз приходила в голову
мысль: а если бы он по-прежнему презирал меня, что тогда? Бросил бы меня? Я
совершенно не сомневалась в том, что ему известен какой-то тайный путь через леса. По
всему было видно, что это так. Без малейших колебаний он выбирал дорогу среди
белизны, лежавшей под белым сводом. Он разводил костер по ночам, а иногда и днем. Мы
ели припасенные им обрезки мяса, сосали снег, и у нас оказалась при себе капелька
бренди. По всей вероятности, это продолжалось два-три дня, а показалось такой же
вечностью, как сами леса.
Я уже не чувствовала ни рук, ни ног. Но теперь это не имело значения.
- Ты знаешь какие-нибудь песни? - спросил он. Я спела про яблоньку.
- А как это звучало бы по-крониански?
Я перевела песенку. И горько заплакала.
Допускала ли я мысль о то, что умру? Ну да, конечно. Только смерть стала чем-то
банальным, возможно, она утратила подобающее ей место и величие.
Он не давал мне заснуть. Я помню - или это привиделось мне в бреду, - как мы
плясали под деревьями, крича и топоча ногами, будто сумасшедшие.
- Идите посмотрите, - донесся до меня сквозь белую дымку его настойчивый
голос. - Взгляните на дорогу, а не то она пропадет непременно.
И он потащил меня из леса на широкую просеку, пролегавшую прямо посреди него,
и над головой раскинулось небо, а вдаль простерлась бесконечная полоса пространства,
помеченная высокими столбами, вероятно, из сосновых стволов, очищенных от ветвей.
- Она ведет в город, не иначе. Быть может, ее проложили войска, когда
продвигались на юг. Вот только здесь, вблизи города, могут встречаться волки. Но пока
мы держимся на ногах, это не страшно.
Он дал мне еще немного бренди. Жидкость в бутылке, как по волшебству, не
иссякала.
Через некоторое время у дороги показался белый холмик, из которого торчала
черная труба.
Мельм сказал: "Благодарение Уртке", подбежал к холмику, постучал по нему и
скрылся внутри. Я стояла и смотрела. Мельм вылез наружу и повел меня за собой.
Оказалось, что это - домик, брошенный хозяевами, а может, боги поставили его для нас
среди снегов. У очага лежали заготовленные ветки и сосновые шишки. В стенном шкафу
нашелся ломоть хлеба - тверже, чем кирпич, - кучка луковиц, мед, перец, соль, травы и
три банки из коричневого стекла с вином. В шкафу обнаружился котелок, и все съестное
отправилось в него - чайник Мельма давно потерялся; получилось восхитительное
варево, мы прихлебывали его, прикасаясь больными губами к глиняным плошкам. За
занавеской стояла кровать, правда, из постельных принадлежностей остался только
покрытый плесенью матрас. Свершилось чудо, и Мельм стал уделять приличиям еще
больше внимания. Он взял метлу на длинной палке, смел паутину и сосульки со стропил и
с пола. Он предоставил мне кровать, и теперь, по прошествии многих лет, от сырого белья
и гусиного пера на меня все еще веет ароматом ничем не омраченного уюта.
Мы не знали, почему этот дом остался без жильцов. Никто не принимал нас как
гостей, но мы не обиделись.
- Я немного передохну, а потом попробую добраться до города. А вы укройтесь
здесь и ждите меня.
В ту ночь я услыхала волчьи песни, они не походили ни на мои собственные, ни на
песнь Випарвета. Возможно, они учуяли поднимавшийся из трубы дым. Они не
подходили очень близко.
Очень близко подошли четверо чаврийцев.
Вероятно, они сбились с пути, как и мы, забравшись вопреки приказам слишком
далеко в Сазрат, враждебную им страну. Впрочем, отсутствие обитателей домика
говорило о том,
...Закладка в соц.сетях
