Жанр: Фантастика
Героиня мира
...иваясь, чтобы разглядеть какую-нибудь веточку или сидящего на сучке жука, а в
это время с деревьев пониже лошадь поедала буковые орешки или желуди. Вдали звучал
смех, мелькали яркие плащи: дамы, высыпавшие пестрой гурьбой из экипажей, скакали
верхом среди офицеров по дорогам, окаймленным голыми деревьями. Светловолосая
принцесса отправилась на охоту вместе с отрядом тритарка. Младший офицер со вздохом
сообщил, что мы их не увидим, а жаль, ведь она так хороша собой, эта принцесса.
От его слов леса стали спокойнее, мягче, ярче. Я точно не разобрала. Но солнце
пробудилось и очистило от шелухи стебли диких желтых роз, загубленных морозом,
которые еще секунду назад висели, как мятые бумажки, и я увидела, что они все еще горят
огнем. Среди скинувших листву берез, среди похожих на оперенные стрелы вечнозеленых
деревьев голосили птицы. И тогда мне вспомнился молодой человек в измазанной грязью
рубашке, пристально глядевший на птицу, стоя на прогалине - я вдруг поняла, что
пугающее звучание возникло во мне не из страха перед тритарком. Кто же тому
причиной? Фенсер... нет, не Фенсер. Даже лицо его не сохранилось в моей памяти. Будто
его и не было никогда.
Причиной тому сон, приснившийся мне еще в городе, давным-давно...
Гурц подъехал к нам, желая показать мне обезумевшую от солнечного света ветку,
на которой совсем не по сезону начали распускаться цветы. Как бы там ни было, он
отломил ее. Вот и вся награда за цветы. Как вишне, которую срубили потому, что ее
поленья ароматны.
Примерно в полумиле от нас, ниже по склону лесистого ущелья, устало
продвигалось вперед кронианское войско. Люди шагали где строем, где вразброд; знамена
свалены в телеги; вот выбираются из канавы повозки; вот лежит мул, и его то лаской, то
пинками пытаются поднять на ноги; вот боевая колесница, а на ней четыре просевших
мешка с мукой. Разрозненные виньетки, говорящие о многом.
Сжимая в руке ветку с увядающими цветами, я рассмеялась над очередной
непонятной шуткой младшего офицера.
Вскоре мы оказались на предназначенном для пикника месте.
Хеттон Тус Длант не присоединился к нам. На пикник выехали несколько офицеров
штаба и группа полковников; они лазали по деревьям, словно школьники, и сбрасывали
вниз сосновые шишки; учтивые майоры ловили их в подставленные шлемы, а любовницы
полковников в подолы юбок. Там оказались женщины, которых не было за обедом в честь
медведя. Я заметила, что многие из них крайне молоды и принадлежат к тому слою
общества, в который я попала, и на мгновение мне до боли захотелось подружиться с кемнибудь.
Но они только и думали, что о своих повелителях, а я... я успела приобрести
определенную репутацию - выбившаяся в господа прислуга, маленькая шлюшка. Кроме
того, я оказалась самой юной среди них, а Гурц - самым старым. Раньше я как-то не до
конца сознавала это. Среди нынешнего сборища ему выпала роль скучного учителя. Они
лишь терпели его присутствие. Он ни разу не сражался в бою.
Слуги расстелили скатерти, разложили еду. Собственно говоря, угощение оказалось
довольно скудным и не шло ни в какое сравнение с тем, что подавали за обедом, но меня
это ничуть не огорчило. Зная о моем пристрастии, Гурц принес бокал с соком красной
смородины, но в нем не хватало сахара. Посмеиваясь за спиной Гурца, младший офицер
(и он туда же) предложил подлить в него светло-желтого бренди. Я отказалась.
В отдалении все с тем же грохотом, словно река в ущелье, текли вперед легионы.
Ничто не предвещало звуков, донесшихся в следующее мгновение.
Внезапно что-то негромко бухнуло, приглушенно, казалось бы ничего не означая, но
мне показалось, что земля дрогнула у меня под ногами. На всех деревьях все птицы до
единой перестали петь.
И тогда воцарилась тишина. Затем одна из благородных дам взвизгнула, тоненько,
еле слышно; послышался отрывистый звон бокала, выскользнувшего у нее из рук и
разбившегося о камень.
Мужчины, вскочив на ноги, пристегивали к поясу отброшенные было шпаги. По
коврам к корням деревьев покатились фрукты. Все пришло в движение, заржали лошади.
Гурц стоял, возвышаясь надо мной.
- Я говорил, что так и произойдет, - объявил он - Их король, этот Альянс
Чавро...
Прогремел пушечный залп. Нестройные ряды бойцов охватит и уже охватило
смятение; вялое беспорядочное передвижение прекратилось, все кинулись по своим
местам, дозорные помчались добывать сведения о западне, о ловушке, в которую уже
угодила какая-то часть передовых отрядов, - а Гурц собирается читать мне лекцию по
истории. Но нет, он передумал.
- Оставайся на месте, - сказал он, - всем дамам здесь будет безопасней.
Он отошел, намереваясь помочь остальным советами. Но все уже сидели на конях
или в маленьких колесницах. Мой субалтерн-офицер побежал за Гурцем, жалобно крича,
что должен вернуться в свой батальон...
Я сидела на ковре, не трогаясь с места, прислушиваясь к крикам солдат, к резким
голосам труб, к другим звукам. Я ждала следующего пушечного залпа. Он прогремел.
Что-то задрожало у меня в животе. За те месяцы, пока кронианцы вели обстрел города, я
так привыкла к ним. Но... На этот раз стреляли пушки союзников короля, а может быть, и
артиллерия армии моего отца, его полка, Белых Львов... Я заметила, что стою в полном
замешательстве. Гурц уже сидел верхом на коне, он подскакал ко мне:
- Милая, оставайся здесь. Слуги не уйдут, тебе ничто не угрожает. Генерал
наверняка захочет видеть меня рядом с собой. - И он помчался прочь, как будто
собирался в одиночку вступить в бой со всеми врагами сразу.
И снова пушки, раз, два... три. Я почувствовала запах смолы и дыма, селитры. Они
приближаются или просто земля сползает прямо в глотку войны? Мне захотелось увидеть.
На этот раз вправду захотелось.
Слуги сбились в кучку под каким-то хвойным деревом, словно укрываясь от
проливного дождя. Никто не остановил меня, когда я отправилась через лес к передовым
позициям, придерживаясь покатых склонов холма, уходивших вниз от площадки,
отведенной под пикник.
С каждым шагом день изменялся. Он сгущался - свет и воздух приобрели
мясистую плотность. Что-то не смолкая ревело, будто ветер. Все птицы улетели. Из
задымленного убежища выскочил олень и стрелой промчался мимо. С верхних склонов,
поросших лесом, донесся грохот кавалерии, крушившей молодые деревца, словно злобная
буря под знаменем, походившим на вымпел из огня и крови. Волосы у меня встали дыбом.
На мгновение я замерла в ужасе, а потом бегом кинулась на звук.
Они разместили пушку на холме возле покрытой трещинами башни, чтобы держать
под обстрелом пути к выходу из долины. Теперь вдали над башней в клубах дыма реял
флаг, блеклый флаг, какого я не видывала прежде. Внизу на склонах холмов, как бурное
море, кипело сражение. Тлеющий огонь скрывало густое облако, но время от времени
сквозь него прорывались вспышки разорвавшихся снарядов и брызги пламени,
вылетавшие из кронианских пушек, застрявших у дороги в том месте, где долина
сужалась. (В лесу горели деревья - вертикальные столбы искр и дыма.) Среди
взбаламученного моря пушечного марева, всплывая на поверхность, появлялись
предметы. То прорезавшие завесу знамена, то тонущий в ней фургон, словно идущий ко
дну корабль.
Неподалеку от меня из глубин дыма вырвались трое солдат сазо. Двое поддерживали
под руки стоявшего в середине, он истекал кровью, лицо его посерело, и он глупо
смеялся, а может быть рыдал. Они проковыляли мимо меня, и тут один из шедших с краю
крикнул мне что-то непонятное на чужом языке. Тогда я вспомнила, что немного говорю
по-крониански. Он кричал: "Ложись, ложись". Я так и сделала, и поползла на животе,
задевая подбородком за бородатое лицо земли.
Снова заговорили пушки на холме. Они не так глубоко увязли в дымовой трясине, и
их фейерверк оказался ярче. Я не могла оторвать завороженного взгляда от ядра, от
шлейфа бесцельной черноты, прочертившего полнеба и опустившегося, как нечто
невесомое, в долину. Там ядро взорвалось - прилив света, странные синие и оранжевые
тени.
Я видела атаку, завершившуюся взятием холма. Она не походила на событие
большого значения - поток людей и лошадей, черно-белые отблески стали, будто в
зеркале, а потом мешанина, путаница, словно кишащий муравейник. У подножия склона
разорвался последний кронианский снаряд. Затем флаг повалился вниз с башни. Я и вдруг
с удивлением подумала: что же я здесь делаю? Дикое возбуждение, швырнувшее меня
вперед, улеглось, ведь увиденное мною совсем не походило на то, что мне рассказывали о
войне.
В задымленной долине еще наносили последние удары, еще умирали и убивали друг
друга люди. Мои спутники не станут брать пленных. Альянс Чавро, в который вступила и
моя страна, доставил неприятность, не более того - блоха укусила мощное тело за бок.
Башня являлась частью монастыря или какого-то церковного строения. Когда
очистились верхние слои воздуха, я разглядела сводчатый проход, колонны крытой
аркады и одну из безмолвных пушек, стоявших там, - длинная шея без головы, а из горла
еще вырываются последние струйки дыхания.
Среди дыма возникли всадники. Черная пыль на лицах, кое-кто в крови, и у каждого
кровь на копье или на шпаге. И тогда я услышала вдали в тумане пронзительно-громкие
хриплые крики. Лошади вращали покрасневшими глазами, изрыгая изо рта пар, словно
пушечный дым. И надо всеми витал мерзкий запах, жуткая вонь сражения.
Неторопливо ехавший через лес всадник повернул, направляясь ко мне; шлем из
железа и золота, скрещенная с кровью и серебром чернота, черное лицо, почерневшие от
крови руки, красная шпага.
Перспективы опять замкнулись. Затмение - солнце захлебнулось в дыму.
Кавалерийский взвод скрылся.
У его стремени висел предмет, в существование которого я не поверила. Даже когда
я приняла его как нечто реальное, он не произвел впечатления, уж слишком он был
страшен. В одной из безрассудных своих атак он отсек человеку голову. Длинные волосы
пришлись кстати, и вот безделушка уже привязана. Мне доводилось слышать, что
кронианцы так поступают. Кто мне об этом рассказывал? Лой? Еще какая-нибудь
девушка...
- Если мужчина встречается с женщиной, - сказал он, - Випарвет тому
причиной. Мне следовало догадаться, что ты явишься сюда и примешься лакать кровь.
Я поднялась на ноги. Я не почувствовала страха. Я не поверила в происходящее, как
и в отрубленную голову.
Я неторопливо направилась обратно через лес, тем же путем, которым пришла. Он
вел лошадь под уздцы, ступая рядом со мной; она фыркала, вращая ярко-красными
глазами, от нее несло такой же вонью, как от других.
Драхрис негромко заговорил со мной. Он стал рассказывать, что он со мной сделает.
В полном умопомрачении я выслушала все. Даже Лой ни разу не говорила шепотом о
таких непотребных невероятных вещах. Еще он сказал, что будет бить меня, только это и
дошло до моего понимания. Он говорил, что мое уродство обернется красотой благодаря
следам его трудов - синякам и шрамам. И он позволит мне драться с ним.
Внезапно я бросилась бежать. Действие почти беспричинное, ведь его обещания
казались несбыточными.
Тяжело дыша, разгоряченная лошадь рысила следом за мной, я чувствовала за
спиной ее жар, опаляющее дыхание.
Среди деревьев мелькнула извилистая тропка, и я прыгнула на нее сквозь клочья
тумана. У меня возникло ощущение, будто некая связь между этим человеком и мной
вдруг порвалась, словно распоролась сеть или лопнула свора. Я неловко скакнула вперед
и наткнулась на борт телеги. Вокруг на земле сидели солдаты, грязные, окровавленные,
буйные, а женщина нацеживала каждому пива из початой бочки.
- Эй, девушка, не хочешь выпить? Отметим победу?
Но я протолкалась через них, и они пропустили меня; уступить безоружной
женщине после того, как они разнесли чавро в клочья, показалось им забавным.
Я пробиралась вперед среди бойцов, пивных бочек, опрокинутых повозок, мимо того
места, куда несли раненых, оглашавших лес криками, воем и ругательствами; сквозь
кучку женщин, препиравшихся над телом издохшего осла. А щупальца лопнувшей своры,
разорванной сети постепенно исчезали на протяжении всего этого времени. Наконец я
увидела несколько экипажей, стоявших близко друг к другу, а среди них карету Гурца, и
даже кучер стоял рядом и чистил кремневое ружье полой мундира. Он тоже был в крови.
Все припорошило красным и черным. Все испускало вонь.
Меня отчаянно мучила жажда. Сейчас я выпила бы сок красной смородины. Я
попросила у кучера воды, и он рассмеялся мне в лицо.
Я забралась в экипаж и стала думать, что же со мной станется.
Но несколько часов спустя, когда появился Гурц, рассерженный донельзя моим
непослушанием и опасным безрассудством, с покрасневшими глазами,
разглагольствовавший о чем-то в таком же помешательстве, как и все мы, я не смогла
рассказать ему ни о том, что видела, ни о преследователе и его обещаниях.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Как гласит древняя песнь, зимний холод, порождение Севера, пробуждается от
тягостного забытья среди остроконечных горных вершин. Набросив на ледяные латы
сотканный стихиями плащ, отправляется он в путь по небесам на исхудалом своем
жеребце. Вниз устремляются стрелы дождя, затем ледяная крупа, затем снег. В камень
одевает он голову дрожащей земли.
После сражения в долине все переменилось. С того самого дня враждебные
императору войска принялись изводить нас, несмотря на потери, понесенные ими в ходе
наступления, не имевшего большого значения в масштабе всей войны. Словно злобные
собаки, они кидались под колеса отступающей кронианской армии, хватали ее за пятки, за
края подола. Стало неблагоразумным отставать от основной части войск. Небольшие
отряды, задержавшиеся в пути, чтобы поджарить тощего цыпленка или напоить у пруда
лошадей, подвергались нападениям и уничтожению, и лишь те, кому повезло, сумели
спастись и сообщить о случившемся. Везде, где позволял ландшафт, среди густых лесов и
нависающих выступами склонов, раздавался треск и щелканье кремневых ружей,
косивших рослых солдат. Впереди на нашем пути стоял город, название которого, Золи,
стало привычным слуху. Во время наступления на юг кронианцы опустошили его и
оставили среди развалин гарнизон из полутора тысяч человек для усмирения
приграничных районов. Теперь же, согласно некоторым слухам, этот гарнизон в свою
очередь также подвергся разгрому. Чаврийцы внезапно оживились. Они заполонили город
Золи, намереваясь перекрыть границу и поймать завоевателей в их же собственную
западню. Это предвещало сражение куда более крупное и важное, чем всякие стычки в
долине. Мрачноватый подъем духа, возврат к строжайшей дисциплине, лихорадочное
приведение в порядок оружия, строевые занятия, тренировочные атаки, смотры и
построения, неумолчное мяуканье рожков в лагерях при свете сумерек - таков был ответ
кронианцев.
Но зимний холод - противник совсем иного калибра; с ним не разделаешься, как ни
готовься к битве заранее. Сверкающие дни сложены в сундук. Ночи закованы в железо.
Налетели Белые Ветра и задули, не стихая, а земля начала покрываться белой крупой.
Каждый день на заходе солнца генерал, его штабные и большинство офицеров
пробирались по проторенным дорогам в опустевшие деревни или на хутора, чтобы
заночевать где-нибудь за стенами, имея крышу над головой. Если не удавалось отыскать
ни хижины, ни сарая, - никакого помещения, несчастные солдаты ютились подле
обветшалых стен загонов для овец, свинарников, отхожих мест. Когда не находилось даже
этого, они переворачивали телеги, чтобы отгородиться от визгливого напористого ветра.
Едко-желтое пламя костров стлалось по земле.
Опустошение деревень также нанесло войскам тяжелый урон. Продовольственные
припасы сильно истощились. Те самые люди, которым приходилось укрываться под
перевернутыми телегами, довольствовались теперь пригоршней сухарей и изюма на день;
дичью, которую удавалось подстрелить бойцам их отряда; полусгнившей капустой и
подмороженными плодами, собранными по крохам на полях и в садах. Гурцу и ему
подобным жилось полегче, что правда то правда.
После сражения в долине прошла неделя, выпал снег.
В то утро, выйдя на порог домика, состоявшего из одной-единственной комнаты, где
мы ночевали с Гурцем, я увидела в первых лучах света покрытый сахарной глазурью мир;
белизну нарушали лишь редкие тусклые лоскуты огня, топтавшиеся люди, похожие на
черных медведей, да темные стволы сосен, растущих на склоне. На крыше домика сидели
солдаты, они забрались туда ночью погреться у трубы очага, в котором теплилось пламя,
но их тоже припорошило снегом, побелили их шлемы, а ранцы за плечами стали похожи
на горбы. Где-то подвывали кронианские волко-собаки, но все рожки смолкли. Ветер
стих. Я никогда еще не сталкивалась с подобной тишиной. Она вбирала в себя все звуки,
превращая их в ничто. Стоял такой ужасный холод, что у меня перехватило дыхание.
Я по-прежнему терзалась страхом перед преследователем и все так же не смела
раскрыть рта. Строевые занятия и мародерские набеги мешали ему подобраться ко мне.
Лачуги, служившие нам прибежищем, и ветры как бы пролегли заградительной линией
между ним и мной. Но я знала: он все еще там, за тонкой перегородкой, созданной
погодой, действиями, временем. И казалось, снега проложили ему дорогу ко мне. Я не
могла этого объяснить.
Я снова забралась в дом, и Гурц закутал меня в шубу, которую подарил мне
несколько ночей назад. Она оказалась велика мне, но от этого ее ценность лишь
возрастала.
Мы принялись за скудный завтрак, нам прислуживал Мельм с посиневшим носом и
лиловыми руками. Гнет уныния давил на нас и на весь окружающий мир. Не слышно
стало ни людей, ни лошадей, лишь вой собак доносился время от времени. Быть может,
безжалостные стальные пальцы снега выпустили из-под замка глубокий непередаваемый
ужас, превосходящий силой простые, вполне заурядные опасения, как бы смерть не
принялась отныне шагать нога в ногу с нами.
Вначале ощущалось противодействие, чуть ли не гнев. Его излучали фигуры людей,
пробивавшихся с опущенной головой вперед навстречу скалящему зубы ветру,
откапывавших друг друга из сугробов, сидевших по ночам у костра, переставших мрачно
резаться в кости, выпивать и чистить пряжки. Лишь стойкость осталась в них по
прошествии времени. На нас обрушились снега, ветры и бессердечные льды, прятавшиеся
под крылом тьмы. Возле очагов стали обнаруживать умерших людей. Окаменевшие,
словно опутанные злыми чарами, часовые валились на землю, как подрубленные деревья,
стоило кому-то из товарищей дотронуться до них. Я видела, как их несли к костру: живые
глаза на умерших лицах. А потом душа покидала и глаза. Скоро я увижу трупы, лежащие
по обочинам, а иногда и посреди дороги. Снегу намело много, он затвердел, а промерзшая
дорога стала неровной. Кто станет разбирать, что перед ним за препятствие - снежный
сугроб, упавшая с дерева ветка или мертвое тело. А кучки отставших солдат, человек по
десять-двенадцать, ждала среди белого безлюдья и занесенных снегом лесов, стоявших на
пути, более жаркая гибель от чаврийских клинков.
Экипаж продвигался медленно. Лошади тянули изо всех сил. Миля в час, а то и
меньше. Экипаж заливали волны холода, как будто стены в нем были из стекла.
Отчаявшись, я выбиралась наружу и шла пешком, но холод, лезвия его белого пламени
причиняли боль и вскоре загоняли меня обратно. Зрелище, которое представляли собой
эти бескровные бесконечные края и похожие на вьючных животных сосны и тсуги*
[Американское хвойное дерево.], нагруженные снегом, и вязкое, как алебастр,
заснеженное небо - все это тоже гнало меня обратно.
Холод въедался в легкие. Стало больно дышать, и непрестанно слышался хриплый
кашель людей и животных, но снежное безмолвие проглатывало эти звуки, а вместе с
ними и бульканье неуклюжих колес, треск сломавшейся вдалеке ветки, звон ударившегося
о щит клинка.
Я все чаще стала ловить себя на мысли: скорей бы все это кончилось.
Войти с промерзшей улицы в дом, бегом подняться по ступенькам к маме, ее руки
вернут тепло моим рукам, засунуть онемевшие ноги под терпеливую кошку, и они
согреются; скачущие языки пламени, горячий подслащенный чай из трав. Но нет здесь
скончания ни холоду, ни страху.
- У нас ничего нет. Можешь убираться.
У входа в палатку Гурца, расставленную тем вечером под прикрытием
полуразрушенной стены, раздался гневный решительный голос Мельма. На мгновение
меня охватило пламя ужаса. Я решила, что злодей, на которого нет управы, этот дьявол,
Драхрис, явился сюда, а Мельм почему-то оказался в состоянии прогнать его. Но это не
мог быть Драхрис, ох, нет, кто же станет разговаривать с ним в подобном тоне.
Сквозь зубы снежной глотки, приглушавшей звуки, ко мне пробился робкий голос:
- Это Джильза.
- Ну и, - сказал Мельм.
- Но.. это же Джильза.
Мельм ничего не ответил. Его молчание само служило ответом. Затем послышался
голос другой женщины, контральто:
- Я хочу кое-что рассказать ей, его любовнице.
- Уходи отсюда, - сказал Мельм.
Послышался звон, словно кто-то тряхнул упряжью, - не то колокольчики, не то
монеты.
- Полковник Гурц впустил бы меня, - сказала она. В ее голосе прозвучала не
просьба, а скорей приказание.
Странная ее музыка повлекла меня к себе; желая посмотреть на нее, я откинула
полог палатки и сама оказалась на виду.
Мельм обернулся и, глядя, разумеется, сквозь меня, сказал:
- Эти женщины просто попрошайки. У вас нет ничего лишнего. Я попросил их
уйти.
С недавнего времени женщины нижнего сословия в лагере, женщины из фургонов,
жены и подружки солдат, с наступлением темноты стали пробираться к жилью офицеров
и выпрашивать объедки. Они рассказывали жалобные истории. У них голодают дети, муж
лежит раненый после сражения, или он отморозил ногу и передвигается только с
помощью друзей. Не найдется ли у нас лишней корочки, немножко пива - все выданные
солдатам бочки уже пусты - или чего-нибудь покрепче, оно еще лучше разгоняет по
жилам кровь, и Гурц вполне мог отдать собственный ужин из жилистой дичи, горшочек
масла, налить вина, пока оно еще оставалось, любому, кто просил его об этом. В городе он
каждый вечер осушал по графину вина, а теперь утолял жажду одними льдинками,
растопленными Мельмом в чайнике.
Что касается меня, мой неизменно дурной аппетит оказался весьма кстати. Я
привыкла обходиться без еды, и настоящий голод еще не взялся за меня как следует.
В тот вечер, однако, от крайне скудного ужина не осталось ничего. А после еды Гурц
отправился в палатку генерала.
Бескрайняя белая, уставленная биваками скатерть из снега уходила вверх, вниз,
вдаль к чернильно-пасмурной линии горизонта. У входа в палатку стояли три женщины,
две из них жались, кутаясь в обмотанное раз по двенадцать тряпье, которое уродовало их
и уподобляло пугалам. Третья выпрямилась во весь рост. Словно гора возвышалась она
под блестящей шкурой черного медведя, а над вершиной, будто луна, - окаймленное
мехом капюшона лицо. Кронианка, одна из женщин, проделавших вместе с армией
путешествие на юг и теперь возвращавшихся обратно. Густые черные брови на лице,
окрашенном в белое и красное, яркие цвета, данные ей природой.
Из-под капюшона выглядывал головной убор в восточном духе: вдоль щек и лба
бахромой тянулись ряды переливчатых золотых бляшек. Бросив на меня взгляд, она
кивнула; монисто опять отозвалось звоном, как упряжь с колокольчиками. В ее речи
ощущался акцент провинций, хотя кронианский был ее родным языком.
- Ты - любовница полковника Гурца. Я Джильза. Они меня знают, даже этот вот,
- небрежный кивок в сторону Мельма, - я предсказываю судьбу. У меня хранится ключ
к премудростям из краев Тарас Инда, к тайнам Змеиных Королей. Я могу кое-что тебе
рассказать. А ты могла бы подарить мне за это вещи, которые я на твой взгляд заслужила.
- Я не сводила с нее глаз, и длинная белая рука, прикрытая лишь браслетами из
крашеного дерева и слоновой кости, взметнулась вверх, словно змея, указывая в небо. -
Видишь круг?
Мне было незнакомо кронианское слово "круг", я в недоумении запрокинула вверх
голову и тогда догадалась, что она имеет в виду луну: не свое лицо, а небесное светило.
Что-то необыкновенное происходило с нею. Диск приобрел форму
безукоризненного круга, и усеянное звездами небо проступило с четкой ясностью на
много миль окрест него. А за очертившим эту часть пространства белым кругом такой же
безупречной формы, как и сама луна, раскинулись, сливаясь с мраком и землей,
непрозрачные беззвездные небеса. Я будто заглянула через край в огромный котел.
Никогда еще не открывалось моим глазам подобное зрелище, этот гигантский ореол,
образованный высокими перистыми облаками и частичками льда в воздухе. Оно
показалось мне сверхъестественным и привело меня в смятение.
Я перевела взгляд на женщину, ожидая разъяснений.
Но она сказала только:
- Я зайду к тебе в палатку.
Я впустила ее, ведь мне показалось, что даже луна и темнота подвластны ей, а
потому она, вероятно, сумеет мне помочь, хотя я совершенно не представляла себе, каким
образом. Мельм больше не пытался ей воспрепятствовать; презрительно усмехаясь, он
повернулся к горевшему поблизости костру. Пришедшие вместе с ней женщины присели
у стены, будто собаки, и принялись ждать. Внутри палатки в жаровне на треноге горели
угли, и она сразу же пошла погреться, впрочем, безо всякой спешки. Эта женщина не
имела возраста; холод высушил кожу, на которой не было ни одной морщинки, но губы ее
не потрескались от мороза.
- Садись, - сказала она, обращаясь ко мне, и я присела на табуретку, а она
подошла к креслу Гурца и опустилась в него; мы оказались друг напротив друга, нас
разделял складной обеденный столик.
Она пристально глядела на меня какое-то время. Меня так и подмывало отвести
взгляд, но я решила, что мне это не удастся. К тому же, пребывая во власти этих черных,
словно металлических, глаз, сплошных зрачков с тоненькими золотыми ободками,
похожих на кошачьи глаза среди ночи, я почувствовала облегчение.
По прошествии некоторого времени она заговорила снова:
- Ты совсем дитя, да
...Закладка в соц.сетях
