Жанр: Фантастика
Героиня мира
...уй, отбери. Нет? О, - сказал
он, - почему бы тебе не подойти? Боишься, как бы я не сделал тебе больно? Иди, съешь
грушу, твоя тусклая кожа станет от этого поярче. - Лицо его неясно виднелось среди
теней, в падавшем из окна свете проступали одни глаза. - Уродина, посудомойка,
шлюха. Иди сюда, я сделаю тебя посимпатичней.
Он зашевелился. Он кинулся на меня. Я тоже должна двигаться, чтоб ускользнуть от
него.
Мы кружили, словно танцоры, пока я не уперлась поясом в край стола. Тогда он
вытянул руку, просунул ее мне под капюшон, схватил меня за волосы и рванул с такой
силой, что, казалось, он выдерет сейчас все пряди до единой.
Теперь в лившемся из окна свете показалось его лицо, литое, как кувшин, и
блестящие глаза.
Он приложил мне ко лбу руку и толкнул, я отлетела назад. Я упала на стол, груши
разлетелись в разные стороны, послышался звон разбившейся миски.
Он потянулся ко мне. Он принялся поливать меня спиртным из кувшина, оно
потекло по губам, по шее. Он уговаривал меня выпить, подраться с ним. Совершенно не
владея собой, я отпихнула кувшин, а он рывком схватил меня за руку, приподнял, а потом
толкнул вниз, и так еще раз, вверх-вниз. В голове у меня уже кружил вихрь, он носился
среди пустот, не находя ответа...
- Отбивайся же, грязная подстилка.
Он ударил меня по лицу, и, сама того не желая, зная, что именно этого он и
добивается, а значит, так делать нельзя, я стала сопротивляться. Ни один из моих ударов
не попал в цель. Он отбил все, смеясь и поздравляя меня и обзывая фантастически
грязными словами, а потом нанес мне еще один удар, и я перестала дышать; я услышала
собственный хрип и почувствовала, как он тянет меня вверх, словно в теле у меня нет
костей; затем я поняла, что вишу в воздухе, а он держит меня, но я ничего не могла
поделать. И тогда, как в настоящем кошмаре, мне на мгновение захотелось просто
умереть, чтобы все кончилось. Но он тряс меня, и тряс, пока я не отдышалась, а потом
принялся подбадривать меня, говоря: "Нет, в тебе еще остались силы", и стал описывать
все, что произойдет меж нами. Он разорвал на мне корсаж и нижнюю юбку и начал
поливать мне спиртным грудь и что-то, висевшее там на шнурке; он говорил, что вымоет
меня, грязную шлюху, разве мне это неприятно. Дыхание причиняло страшную боль, и я
пыталась высвободиться, к чему он и стремился, и он швырял меня то туда, то сюда, и я
на лету ударялась головой то об стену, то об стол, а он принялся есть грушу, и сок потек
по его подбородку, а он плевал в меня пережеванными кусками, и из окошка донесся
звук... звук из какого-то другого места... звук... звук...
- Проклятье, - сказал он, исчерпав уже все богохульства и экскрементные
ругательства. - Что за... - Он выпустил меня, я упала на пол и оттуда увидела, как он
подошел к окну и выглянул.
Я ощупала себя. Он укусил меня в плечо, оттуда текла кровь. Я не знала, может, я
рассыпалась на кусочки и они валяются по всему полу. Что-то неуместное лежало у меня
на груди - какой-то обломок меня самой.
- Чавро, - сказал он. - Умеют выбрать времечко. - Он выругался покрепче.
Затем обернулся и быстро подошел ко мне. - Сожалею, голубка, но придется нам
управиться быстрей, чем мы собирались. - С улицы неслась мешанина нестройных
звуков, которые могли обозначать все, что угодно. Конское ржание, вопли людей.
Драхрис рассмеялся. - Раздвинь ноги.
Незастегнутая ширинка на бриджах откинулась в сторону, как надрезанная кожа;
налившись кровью, он в запале кинулся на меня, теперь все начнется снова. И в это
мгновение, среди безумия, он потянул меня вверх и поцеловал, страстно, с горячностью
дикаря, кусая мне губы - но только так нежно... Мне удалось оторваться от его рта, и я
пронзительно закричала "нет" и повторяла это слово опять и опять, царапаясь и
отбиваясь, а он уже не препятствовал мне, он занялся своим делом, но иначе, чем обещал,
просто как Гурц, обычным образом, который вполне приемлем, но только не с этим
человеком, никогда.
- Ах, красавица моя, - простонал он.
Рука его сжала мне горло, и мои вопли захлебнулись; в мозгу у меня пылал огонь,
какая-то страшная сила начала набухать во мне, словно невиданный нарыв, который
непременно прорвется... От ужаса я вцепилась в него и почувствовала в руке амулет
Вульмартис - ремешок лопнул... (С нижнего этажа доносился грохот и топот, но я
слышала только, как надрывается криком мое сердце.) У меня больше ничего не нашлось,
чтобы ударить его, чтобы остановить этот льющийся в меня поток лавы, подобный
смерти... поэтому я принялась колотить его по шее и по плечам эмалево-железной
богиней...
Драхрис приподнялся надо мной и будто бы захлебнулся; я было приняла это за
мужской оргазм. Но потом увидела, как из-под левого его уха струей брызнула кровь.
Алая жидкость прочертила дугу через всю комнату. Он откатился в сторону, рывком
высвободившись из меня; схватился за шею, выпучив глаза.
Я перевернулась на бок, свесила голову и увидела, что из-под ног Вульмартис,
которую я сжимала в руке, выскочил стальной клинок, когда я нечаянно надавила в
нужном месте. Оказалось, что амулет Джильзы представляет собой нож, которым я
вскрыла артерию на шее обидчика и нанесла ему смертельную рану.
Я ничего не почувствовала, когда он попытался проползти по полу. И фонтан крови
забил сильнее, потом слабее. Он силился закричать, позвать меня. Глаза его широко
раскрылись, потом они застыли. Я ничего не чувствовала. Совсем ничего, даже когда в
последнем, похожем на спазм рывке он устремился вперед... и рухнул меж двух
залепленных снегом сапог, возникших на пороге.
5
Оказалось, что сапоги эти принадлежат не другу Драхриса, не кому-то из чаврийцев.
Там в ожидании стоял Мельм, лицо его совсем посинело от холода, он обмотал руки
полосками меха поверх бинтов. Он пристально смотрел на меня. Он видел меня.
- Ты убила его, - сказал он. И носком сапога отпихнул Драхриса в сторону. - Все
это время я думал, - проговорил он, - что вы с ним... как я и подозревал. Но ты кричала,
кричала "нет". И защищала свою честь. - Мельм прошел через комнату, поднял меня,
привел в порядок задранные юбки, все очень пристойно, словно оправляя какую-нибудь
оборку, а я зачем-то пыталась запахнуть корсаж. - Мой полковник говорил, что ты не из
таких. Я не поверил ему. И вот. Не волнуйся. Здесь побывали чавро, они перебили всех,
кто находился на улице. А двое зашли в дом, ну так я с ними управился. Все подумают,
что этот погиб в стычке, как и его отряд. Никому не придет в голову, что какая-то
девчонка, честная девушка, справилась с ним. - Он поднял мое пальто и укутал меня,
словно одевая драгоценную статую, которая не может сама о себе позаботиться. (Он
привел в порядок и одежду Драхриса, застегнул все пуговицы, будто упаковал посылку.)
Мельм заботливо помог мне выйти из комнаты и спуститься по лестнице. На
каменных плитах лежали два мертвых человека в чаврийской форме, ничего для меня не
значивших. Мельм и вправду управился с ними. В молодости он отличался ловкостью в
обращении со шпагой и кинжалом. Гурц не раз упоминал об этом. Но теперь мне о
многом говорил сам Мельм. Холод стер вульгарность с его крысиного лица, и теперь мне
открылись его глаза, которые он, вероятно, не позволял мне видеть прежде. На лестнице я
споткнулась, и он поддержал меня.
- Теперь вам ничто не угрожает, моя маленькая госпожа. Все в порядке.
Все боевые кони, стоявшие у пруда, исчезли: их угнали чаврийцы. Осталась только
лошадь Мельма. Флюгель-сержант, который вез меня через лес, лежал мертвый у
потухшего костра. А ведь он был такой теплый. Тела остальных валялись здесь и там, а
среди них и штандарт-майор, перед которым мне можно было не притворяться.
Мельм рассчитывал застать меня врасплох. До него уже давно донеслись слухи о
том, что я завлекаю тритарка и наставляю рога своему покровителю. Мельм узнал о
каменном доме при ферме, который Драхрис на этот вечер избрал местом для штаба.
Когда я отказалась ехать вместе с официальной любовницей Драхриса, Мельм пришел к
убеждению, что я непременно окажусь в обществе своего нового любовника.
Объясняя мне все это под покровом необъятной лесной тишины (делая признание),
Мельм сказал, что к тому же его мучила совесть: а вдруг я пропаду среди снегов. Допусти
он, чтобы со мной случилась какая-нибудь беда, Гурц никогда бы ему этого не простил.
Но, если бы Мельму удалось изобличить меня в распутстве, он бы меня бросил, чтобы я
получила по заслугам.
Узнав из солдатской карты о местоположении дома с фермой, Мельм направился к
нему и на подходе заслышал шум несущихся в атаку чавро. Он осторожно подошел
поближе и увидел, что враги уже поскакали прочь, а убитые кронианцы лежат на снегу.
Два чаврийца остались, чтобы осмотреть дом, из которого доносились женские крики, -
так они сказали, а Мельм понял, поскольку немного знал их язык.
Он отправился следом и в кухне убил обоих - каждому достался удар кинжалом в
спину - а потом поднялся по лестнице. Из-за двери он услышал мои сдавленные крики,
это запоздалое слово "нет". Он открыл дверь - незапертую, еще одна галлюцинация,
обман - и тут увидел, как я перерезала Драхрису горло.
Мой внешний вид, царапины на щеках, кровь и слезы послужили еще одним
доказательством. (Неужели никто не рассказывал ему о сладострастных методах
тритарка?)
Мельм понял, что несправедливо обошелся со мной Он не поверил в подлинность
благоговения и уважения, которые я испытываю перед его господином, полковником.
Однако теперь он убедился в том, что я полна целомудрия и достоинства. Что касается
убийства Драхриса, Мельм подчеркнул: я просто прикончила злобную собаку. Не надо
ничего бояться. Мельм надежно сохранит мою тайну. "Положись на меня", - умолял он.
С этого дня (с этих темнеющих сумерек) я могу доверить ему даже свою жизнь.
Убийца. Ее образ всплыл из воспоминаний о прочитанной когда-то книге. Женщина
в темном платье, длинные белые кисти рук, которыми она подсыпала яд, это правда.
Раньше она являлась мне в страшных снах как прообраз убийцы. Теперь она стала мною.
В ту ночь в придорожной лачуге, послужившей нам местом для ночлега, Гурц
заговорил о своем раскаянии. Он грубо разговаривал со мной, сердился, смогу ли я
простить его?
Он заметил, что Мельм стал ласковее обращаться со мной. Мельм - средоточие
всяческих достоинств, Гурц всю жизнь провел бок о бок с ним, с детских лет, прожитых в
поместье. Он знает, что я ехала в походной кухне вместе с Мельмом. Но это
неподходящее для меня место, несмотря на все усердие Мельма, да и повозка не может
служить достаточной защитой от холода. К завтрашнему дню мне следует превозмочь
свои детские антипатии и воспользоваться экипажем принцессы.
Он не сказал, что до Золи остался день пути, хотя все офицеры в лагере говорили об
этом.
Мельм выполнял свои обязанности с привычной тщательностью, только теперь он
при этом видел меня. В сумерках, перед тем, как мы остановились на привал, он еще раз
шепнул, что мне нужно просто положиться на него. (Оставшуюся часть пути через лес мы
проделали в чуть ли не благоговейном молчании, словно в знак почтения перед богом
этих мест.) Он быстренько расспросил меня и на основе моих меланхолических ответов
сочинил нам легенду. Если гревшиеся у костра люди из фургонов вспомнят, как меня увез
сержант кавалерии, Мельм заявит, будто попросил его подобрать меня. Погибший
сержант, конечно же, не сможет опровергнуть его слова. А потом я все время провела в
повозке вместе с Мельмом. Ему не пришло в голову спросить о Джильзе, но у меня в
мозгу слабо блеснула мысль, напомнив, что гадалка сможет угрожать мне, если пожелает.
Она предвидела мои вероятные действия, но не предупредила меня. Хотя, с другой
стороны, именно она вложила мне в руки орудие убийства - может быть, это ее
остановит.
У Гурца раскраснелось лицо; жалкий супчик, к которому внезапно свелся весь наш
паек, не вызвал у него аппетита. Ему очень хотелось вина, и через некоторое время Мельм
ушел в надежде где-нибудь его отыскать.
Однажды мне довелось спасти человеку жизнь. Я знала, что за это необходимо
принести жертву. Но какой должна быть плата за жертвоприношение?
К тому же в этом было нечто постыдное. Это не просто кровавый ритуал.
Гурц сказал, что меня лихорадит. Сам он явно выглядел больным. Мы забрались в
постель. Он обнял меня. Я не почувствовала отвращения - напротив, грустная
привязанность побудила меня удобно устроиться в его объятиях. Я уснула и во сне
увидела, как медведь Уртка сидит в лесу, смеясь и улыбаясь, а на шее у него ожерелье из
отрубленных голов. Я тащила труп Драхриса, держа его за руки и за края плаща, прямо к
его богу. Тащить было тяжело, я стонала, обливаясь потом, боль раздирала мне мышцы.
Уртка накажет меня, и тогда с меня снимется бремя.
Я очнулась и поняла, что это бремя не исчезнет никогда, оно останется со мной на
всю жизнь. Я вся взмокла от пота, а мой покровитель, храпя, обнимал меня, забывшись
тяжелым сном. Мне очень хотелось высвободиться, но я не смогла. Мельм не вернулся, не
принес вина. Огонь едва теплился. Казалось, у меня все время стоит перед глазами эта
струя брызжущей крови, и я еще чувствовала его плоть во мне и укус на плече, который я
промыла и скрыла. Неужели я сойду с ума среди темноты? Неужели вдруг сорвусь с места
и закричу?
Именно тогда это и случилось. Послышались несмолкающие пронзительные крики.
Гурц закряхтел, заворочался и проснулся. Мельм проскользнул в лачугу. Он повел
было рукой в мою сторону, но, заметив, что Гурц не спит, сказал:
- Мы понесли потери, господин. Леса кишат чаврийцами. Там погиб тритарк со
своими солдатами.
- Но кто же так кричит? - будто большой испуганный ребенок, спросил Гурц.
- Его женщина.
Гурц потер лоб.
- У меня все время болят глаза. Где вино?
- Вина нет. Немного бренди.
Мельм принес чашку, и Гурц с радостью принял напиток из его рук. Прежде он ни за
что не позволил бы Мельму подойти так близко к постели, в которой лежу я, но теперь
времена переменились.
Мельм не смотрел на меня, но он меня видел. Доносившиеся с улицы крики
зазвучали слабее. Теперь они больше походили на хныканье, у нее не осталось сил.
- Это принцесса? - резко, удивленно спросил Гурц. Он выпил бренди. - Для нее
это катастрофа. Но если плачут по тритарку Драхрису, то этот человек никогда не
вызывал во мне приязни. У него... нехорошая репутация. - Затем он обернулся ко мне: -
Ара, милая, выпей глоточек.
Мой союзник Мельм опять отправился на улицу. Я глотнула бренди, как тогда, возле
костра, среди людей из фургонов. Я подумала: теперь он не будет настаивать, чтоб я ехала
в ее экипаже.
Мы лежали бок о бок, и Гурц держал меня за руку, которой я убила человека,
никогда не вызывавшего в нем приязни. Он говорил об Отечестве, а я представляла себе,
как светловолосая дама лежит среди снегов, укрывая телом труп своего любовника.
Нож Вульмартис наверняка в повозке Мельма, он забрал у меня клинок. Никто не
должен его обнаружить.
- Зимой, как раз в это время, озеро снова белеет: туда прилетают дикие лебеди.
Убийца кивнула.
У меня в голове раздался голос Джильзы: Она притягивает молнию.
Утром я проснулась, думая про себя на кронианском. Это огорчило меня. Я тут же
произнесла вслух несколько слов, детский стишок моей родной страны на языке,
знакомом мне с рождения: "Как у нашей яблоньки яблочки зеленые, яблочки зеленые,
сладкие, как мед..."
Наступил очень холодный день, и солнечный свет придавал ему отточенность
бритвенного лезвия. Я вышла из лачуги и оказалась среди стоявших на возвышенности
людей. Мы смотрели туда, где пролегал край леса и начиналась равнина, где взгляду
открывался город Золи. Нам удалось увидеть бело-розовую кладку стен, блестящие
стволы пушек, стянутых Альянсом Чавро к их подножию.
Я не могла найти покоя и все сидела в свете солнца на краю пустой телеги, стуча по
ней каблуками сапог, пока не почувствовала, как в обмороженных ногах забилась кровь.
Отсюда я следила за тем, как легионы саз-кронианцев спускаются на равнину.
Гремели барабаны, а солдаты навели лоск перед битвой, чтобы солнце осыпало их
хрусткими искрами, словно сам огонь, и показало незадачливому противнику, с кем ему
вот-вот придется иметь дело. И даже лица бойцов, которые могли лишь ковылять, обмотав
распухшие, искалеченные морозом ноги ослиными шкурами или мехом, закрыла
подобающая случаю маска войны. Со всех сторон снова доносились голоса рожков и труб.
Все мои действия слились воедино с этой вселенной, такая уж возникла ситуация.
Рядом со мной стояли другие женщины, кронианки; они махали вслед бойцам и
кричали, восхваляя их и называя всевозможными ласковыми именами. Один из солдат
вышел из строя, чтобы поцеловать нас. Губы у него огрубели от холода, но глаза сияли,
как у тигра. Отдельные полки на марше пели боевые гимны. Я без труда разобрала слова.
(Но... Как у нашей яблоньки...)
Кавалерия выглядела пышно, великолепно; их кони были слишком уж хороши,
чтобы пустить их на мясо, эти лошади побывали уже в пяти или шести боевых кампаниях
и теперь вышагивали в полном убранстве: броня прикрывала им грудь и глаза, а над
красивыми головами развевались перья всех оттенков пламени.
Я смотрела, как проходят уланы, отряды копейщиков, и тут Мельм обогнул телегу и
подошел ко мне; я огорчилась оттого, что он оторвал меня, а может, потому что напомнил.
- Полковник зовет вас, мисс Ара.
Он повел меня по склону туда, где стоял Гурц и еще один человек - конюх,
который седлал и взнуздывал коня Гурца. Я с удивлением заметила, что конь его в боевом
убранстве. А затем увидела, что через грудь моего покровителя протянулись серебряные
полоски боевой брони. Он подошел ко мне, а потом увел меня в сторону, к деревьям.
- Ты будешь сражаться? - наивно спросила я.
- Хочу быть наготове, - ответил он. Он выглядел больным, как и во сне, когда
храпел; кожа на лице обвисла, а тело, казалось, оседало, словно кости не могли его
удержать. Он все так же морщил лоб от головной боли, на которую жаловался уже много
дней подряд. Кто этот человек? Я его не знаю. И во мне шевельнулась щемящая душу
жалость, какую испытывают к незнакомым людям.
- Ара, - проговорил он. Нелепый металлический шлем с перьями - на голове
Гурца он вправду выглядел нелепо - возвышался над нами. - Что же сказать тебе? Мне
не следовало везти тебя сюда, впутывать в такое. О, поверь мне, я полагал, что в городе
будет еще страшней. Что только не начнет там твориться. Я не знал, что станется с тобой,
такой хрупкой, тоненькой... с моей девочкой. - Я улыбнулась, чтобы доставить ему
удовольствие. Улыбка вышла бледная, фальшивая. Конечно, я и есть то, чем считал меня
раньше Мельм. Но, казалось, эта неискренняя улыбка растрогала его, моего любовника. -
Как же я могу не испытывать любви, - говорил он, - к столь юным невинным
существам? Весна, бутоны цветов. Нам дозволено их любить, и молодых оленей,
играющих друг с другом, и белых котят. Ты прощаешь меня? - спросил он. - Скажи мне
"да".
Словно попугай, я сказала, что прощаю его.
- Если я больше никогда тебя не увижу, - сказал он, - с этим я и умру.
И я вдруг поняла. Он собрался идти в бой и может погибнуть. Я испугалась этой
мысли.
- Мельм будет охранять тебя, - сказал он.
Мой союзник и сообщник Мельм, очарованный моей преданностью.
Гурц обнял меня и прижал к себе, затем опустил на землю, пошел прочь, к своему
коню, и медленно, неловко забрался в седло.
Он ускакал, а я все стояла под заснеженными деревьями; меня заворожила льдинка,
похожая на граненый, покрытый рифлением хрусталь, пронизанный яростным светом
солнца.
Лишь треть кронианского войска успела подойти к моменту наступления. Многие
батальоны шли через силу, до изнурения. Чаврийцы оказались настроены достаточно
агрессивно, и Сынок Медведя, генерал Длант, не пожелал ждать.
Я все не сводила глаз с льдинки, и тут загремели барабаны.
Тогда я вернулась к холмику, где раньше стояли женщины, сбившись в кучку и
глядя на проходящих мимо солдат. Очевидно, все полки уже проследовали дальше:
женщины ушли. Десять минут ходьбы под гору, и я смогу укрыться в лачуге. Холод
подгонял меня.
Мельм отправился на край линии фронта с припасами, которые еще оставались в
походной кухне. Однако перед отъездом он заново раздул огонь в жаровне, оказав услугу
преданной любовнице своего господина.
Я ни на секунду не сомневалась в успехе предпринятого саз-кронианцами
наступления, несмотря на все, что слышала и знала. Ведь они наголову разбили мою
страну и мой город. И весь мой мир.
Я сидела и читала книгу, ту самую, в которой не разобрала ни слова, путешествуя в
экипаже принцессы. Когда мысли пытались помешать мне, я громко читала заклинание из
детства.
Как у нашей яблоньки яблочки зеленые,
Яблочки зеленые, сладкие, как мед
Дай мне немножко яблочек с собой,
Милая яблонька, деревце мое.
Чувство вины и тревоги, воспоминания об убийстве - все это отошло в область
кронианского. Подобным вещам нет имени в моем языке.
Как у нашей яблоньки яблочки зеленые.
Обстрел начался уже давно. И как в прежние дни и ночи, во время осады, раскаты
этого грома, сплетенные с расстоянием и временем, превратились в колыбельную. Я
уснула, побывала в краях сновидений и проснулась, потому что этот грохот перекрыли
новые звуки.
Ветер шумел, продираясь сквозь лес, в его голосе звучала безумная нотка. Он то
визжал, то рокотал, налетая на стволы деревьев, и эхо множило удары, похожие на
раскаты гигантской освободившейся от материальной оболочки пушки.
Солнце поблекло, пропало совсем. Я подошла к двери, чуть-чуть приотворила ее и
выглянула.
В тот самый момент, словно намереваясь схватить меня, налетел шквал - я увидела,
как склонились перед ним деревья по краям леса, как он сдул с них снег и они
выпрямились, черные, с поломанными ветками. Снег на склонах вскипел и помчался
вихрем. Я захлопнула дверь прямо перед носом у ветра.
Там, за порогом, остался ландшафт без малейших признаков обитания живых
существ. Колдовство какое-то. Войска унесло ветром, все мужчины и женщины, будто
призраки, перенеслись в иные края, что лежат среди небес или внутренностей земли. Ару
бросили, не взяли с собой.
Огонь погас. Я не могла разжечь его снова: Мельм унес трутницу.
Мимо лачуги проносились ветряные войска, кавалерия под знаменами, стены домика
тряслись.
Я заходила по комнате в тревоге. Сколько кошмаров, и все в моем распоряжении.
Взрослые страхи и суеверия из детства. Теперь, когда солнце угасло, комната стала
темной, как свинец. Может, небо покрылось тучами или уже наступает вечер? А битва при
Золи - она прошла незримо. И если бойцы не рассеялись под натиском чар, так что же с
ними приключилось?
Мне вдруг сделалась невыносима моя тюрьма. В промежутке между шквалами я
выскочила наружу и, пригнувшись к земле, поскальзываясь и скатываясь вниз, принялась
одолевать холм. Ветер вернулся и стал мне помогать, он колотил меня по плечам и спине,
подталкивая вверх по склону. Я упала лишь дважды, а добравшись до вершины,
опустилась на колени, укрывшись под меховой шубой, как в палатке. Стоя в такой позе, я
прищурилась и попыталась разглядеть сквозь непроницаемый воздух, где же Золи, его
бело-розовые стены и пушки под ними, которые я видела еще совсем недавно.
Теперь на том месте, словно дерево, вздымающее ветви в низко нависшее небо,
уходил вверх спиральный столб дыма. Может, они сожгли город или какую-нибудь
крупную огневую позицию за ним. По земле тоже стлался дым, но не такой густой. Вдали
что-то шевелилось в полусвете, как будто на равнине ветер становился ласковей и
колыхал луговые травы, но оказалось, что это лишь ужимки сражения, зыбь из людей и
лошадей, флагов и клинков, которые то устремлялись в атаку, то поворачивали, заходя с
флангов, то разбегались. Я видела, как пушки играют огнем, будто горный хрусталь, но не
расслышала залпов за грохотом и кошачьими воплями ветра.
Тела погибших и умирающих людей усеяли все склоны между мной и городом. Они
тоже находились так далеко, что казались лишь рисунком на снегу. Но не могу сказать,
чтобы это зрелище, сдавленные стоны или молчаливые страдания подействовали на меня,
хотя я вскоре подошла близко. Подобные видения и так уже переполнили мою голову, а
судьба всегда щедро оделяла меня досугом, чтобы я смогла над ними поразмыслить.
В поле зрения появлялись проносившиеся то в одну, то в другую сторону кони без
всадников, а иногда среди завихрений ветра всплывали беспорядочно движущиеся
фигурки, поменьше и почернее. Вороны на кронианских знаменах с изображением тотема
кровожадно размахивали крыльями над трупами кронианцев. Зимний холод злобен, пусть
каждый сам о себе заботится.
И я тоже боялась только за себя. Эти небеса, опускавшиеся все ниже, этот мрак
несомненно предвещают наступление ночи, а снег все порхает на ветру вместе с
воронами. Жизнь еще идет, но лишь на поле сражения. Гурца убьют, а Мельм забудет обо
мне.
Косой ветер, дувший с востока, словно погнал меня вниз по склону к равнине.
Согнувшись под шубой в три погибели, я стала кое-как пробираться по широкой
колее, по проложенной войсками дороге. Стоило мне выйти из-под прикрытия холмика,
как резкий порыв ветра снова хлестнул меня по спине; казалось, он рассек мне сзади
одежду и оставил меня голой, но, похоже, я успела свыкнуться с ветром, как раньше
свыклась с холодом. Я вынесу нестерпимое. Мои мысли занимало другое.
Я - девушка из королевского города, и если мне повстречаются бойцы чавро или,
быть может, какого-нибудь полка моей страны, оказавшегося в Золи, я скажу, что
принадлежу к родственному им народу. И обращусь к ним на своем родном языке. Я
торопливо семенила вдоль дороги среди черных и белых пятен, замерзшей грязи,
валяющихся мертвыми тюками черных форм военных, склонившихся к земле черных
копий, на одном из которых висел истрепанный ветром алый вымпел; усевшийся на
железную пряжку ворон глянул на меня, повернув голову боком и прикидывая, не
угрожает ли ему что-нибудь с моей стороны (что за двиг
...Закладка в соц.сетях
