Жанр: Фантастика
Героиня мира
...данно. Говорят, в таких случаях... Она не успела ничего почувствовать.
Ничего, Арадия.
Мы сидели не двигаясь, и он держал меня за руку.
Блистающий вихрь у меня в мозгу очень медленно стал удаляться. Во мне набухала
невероятная боль, словно звук органа, словно звон в ушах. Из глаз хлынули слезы, они
прорывались наружу силой, царапая и обжигая глаза. Слезы капали нам на руки.
- Да, Арадия, - сказал он. - Поплачь, поплачь.
И, придвинув стулья вплотную друг к другу, он прижал меня к себе, как раньше
прижимала меня к себе мама, прижал к своей форме, пахнувшей кровью, порохом и
дымом, ибо люди умирали, прижавшись к нему, а я всего лишь плакала. Я едва замечала
его. Он не мог меня утешить. Я знала с самого начала. Величайшая на свете ложь -
правда.
Я плакала до оцепенения, а потом он взял меня на руки и отнес в спальню, положил
на неприбранную кровать и укрыл простыней и пледом. Я услышала, как резко звучит его
голос, он звал кого-нибудь из служанок, в нем говорила злость и в то же время
отчужденность, обособленность. Я уснула, и мне приснилось, будто мама, одетая в одно
из самых красивых своих платьев, прячется вместе со мной в грязной земляной яме. За
нами охотились мясники. Я зарыдала от ужаса и страшной тоски. Но как во сне, так и
наяву уже не осталось и следа от преграды между демонами жизни и демонами грез.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Две стройные тени шуршали и перешептывались, склоняясь надо мной;
задымленное солнце осадных времен превратило окно за их спинами в топаз.
- Девочка-малышка, маленькая Ара, - повторяла одна из них.
- Не пугайся, - проговорила вторая. - Посмотри-ка, что мы тебе принесли.
Тарелку сахарных леденцов, липких и не очень-то свежих. Я взяла леденец и съела
его, потому что они все уговаривали и уговаривали меня. Они очень обрадовались тому,
что я его съела.
- Возьми еще, Киска. Ну, бери же. Мы приберегли их на день победы. Да вот, не
больно похоже, что он наступит, - они вовсю расхихикались. Пыльный, чуть ли не до
тошноты приторный леденец растекся по всему рту и горлу. Я взяла второй, чтобы еще
раз доставить им удовольствие. Мне это удалось.
Они присели ко мне на кровать, и одна из них принялась меня причесывать.
Нашлась у них и бутылка вина из погреба Илайивы; они по очереди отхлебывали из нее и
мне дали глотнуть немножко. Вино оказалось из кислых, оно совсем не походило на те
ароматные напитки, что наливали мне по четверть стаканчика... когда-то.
Но когда-то прошло. Прошло безвозвратно. Именно поэтому и появились они здесь,
две молоденькие служанки с нижнего этажа, они прознали о моей беде; о том, как мадам
ничего мне не сказала и не позаботилась обо мне. Удалой офицер долго-долго говорил об
этом накануне, а потом ушел. Эти две девушки, которым не было еще и семнадцати лет,
но которые по всем прочим статьям оказались куда старше меня, для которых прежние
времена означали мир, где нужно ваксить и доводить до блеска обувь, гнуть спину,
отмывая изразцы, и снимать паутину с карнизов под потолками; эти девушки при
приближении Хаоса испытывали не только страх, но и прилив сил. Благодаря мне
исполнилось их желание тоже как-то проявить доброту и сострадание. Я стану их
приемышем. Бедный маленький козленочек, уж они за мной присмотрят. Они возьмут
меня себе, ведь у меня никого больше нет.
Я пребывала в оцепенении, но потом слегка напугалась. Когда начался очередной
ночной обстрел и грохот, перемежавшийся красными вспышками, они свернулись рядом
со мной клубочком, желая меня успокоить, но присутствие их скорее угнетало меня, а
вовсе не утешало. Никогда прежде я не знала подобной тесноты. Но дни и ночи,
бесформенные и непонятные, все шли своим чередом, и пребывание у меня в комнате
вошло у них в привычку.
Девушку с более темными волосами и кожей звали Лой. Чертами лица она
напоминала бессердечную дикую птицу с яркими желтовато-зелеными глазами. Девушка
помладше, помягче и попроще, Мышь, оказалась более скрытной и злобной - ведь я
видела, как она отрывает мотылькам крылышки.
На протяжении дня Лой и Мышь были заняты: они кое-как выполняли порученную
им работу, от которой никак не могли отвертеться. Однако не проходило и дня, чтобы
одна из них, а то и обе не забежали ко мне потихоньку утром или попозже. Они часто
приносили с собой угощение, сласти или чуть побитые фрукты, а однажды притащили
сваренное вкрутую яйцо с забавной рожицей, нарисованной на скорлупе, и я рассмеялась.
Мой смех вызвал у них радость с оттенком самодовольства. Уж они-то знали, что сумеют
развеселить меня. Они поминали об этом еще много дней спустя. Лой сказала, что яйцо
дал старый сапожник с улицы Винтоклас, который тайком держал в чулане кур, о чем не
ведали ни военные, ни мэрия. С помощью флирта Лой добыла два яйца, одно для меня, а
второе они поделили пополам с Мышью. Сапожник же явно ничего не получил.
- Я - девушка честная, - заявила Лой. - Скажу тебе, однако, - добавила она, -
такие наступают времена, что не худо бы повернуть старушку Вульмартис лицом к стене.
В тот вечер, когда пушки смолкли, а мы все не могли заснуть, они рассказали мне
про чувственность и про половые сношения. Мама никогда не обманывала меня, просто
кое о чем умалчивала. Однако того, что я узнала от нее, оказалось достаточно, чтобы
придать убедительности их чудовищным проповедям. Я поверила, почувствовала
отвращение и до поры до времени отложила мысли об этом. И тогда я вновь стала что-то
ощущать - ко мне возвратился рассудок и своего рода равновесие, ведь мне пришлось
измениться для того, чтобы выжить. Не отдавая себе отчета в собственных действиях, я
превратила Лой с Мышью в своих наставниц и отчасти в пример для подражания. Если я и
смеялась теперь, то яростным смехом беспризорника, как Лой. Я искоса поглядывала по
сторонам, как Мышь. Иногда, оставшись наедине с собой, я придумывала шутки, чтобы
потом посмешить их. Я делала им прически. Они примеряли мои платья.
В каком же, должно быть, беспорядке пребывает черный дом. Я не встречалась с
тетушкой несколько недель. Блюда, которые ей подавали, если было что подавать,
скрывались за резной дверью.
- Она-то вообще сумасшедшая, - сказала Лой. - И всегда такой была. Буфетчица
говорит, что мадам сидит там, свирепо глядя на обои. К еде еле притрагивается - что ж,
нам больше достанется. Ты никогда не пробовала воробьев? - Вовсе не так и плохо.
Но на это я никак не соглашалась.
Однажды в сумерки пушки загрохотали раньше обычного. Девушки прокрались ко
мне в комнату.
- Давайте наряжаться, - сказала Мышь.
- Пойдемте на улицу, - сказала Лой.
Ее отвага ошеломила меня и Мышь.
- Куда-нибудь неподалеку. Просто пройдемся по Западной аллее и по улице
Винтоклас. Там можно разузнать всякие новости. Разве тебе не интересно, - добавила
она, обращаясь ко мне, - что происходит с твоим красавцем-поклонником, с тем
офицером из полка Орлов? - Я обо всем позабыла и не поняла, кого она имеет в виду. -
Если подняться на Девичий Холм, можно увидеть стены и даже места, где стоит
противник, чтоб ему провалиться.
Мышь заверещала от ужаса перед такими выдумками.
- Что вы трусите, - сказала Лой, - благородные дамы все время ездят туда в
экипажах и смотрят в бинокли.
- Если лошадей не осталось, откуда бы взяться экипажам? - ехидно сказала
Мышь.
- О, их поклонники, благородные господа, берутся за оглобли и служат им вместо
лошадей, - весело возразила ей Лой и разделась до сорочки, чтобы нарядиться в мою
синюю юбку с лифом, которые нравились ей больше всего.
Она и раньше выходила на улицу, хотя лишь в дневное время, - а иначе откуда бы
взялись яйца? Она рассказывала нам о своих приключениях: галантный сержант из
ополчения предлагал подарить ей шпильку с бриллиантом и - что куда заманчивей -
вульмартовский кекс с весеннего праздника, который не состоялся, если только она
позволит ему заглянуть к ней за корсет. Но Лой отказала молодцу и убежала, поскольку
была девушка "честная".
Меня они тоже принарядили, а вдобавок нарумянили как и себе щеки и намазали
черной краской ресницы. "Да наша малышка Ара просто самая настоящая красотка!"
Мы выпили еще по капельке вина из погребов, а потом отправились на улицу,
выскользнув через боковую дверь и пройдя по саду; каждое еще не срубленное дерево
было намазано черной краской.
- Там, в стороне Пантеона, что-то горит.
Брраам - прогремели пушки сазо, и мы презрительно расхохотались.
Небо раскололось, но грохот удара послышался за много миль от нас.
Уличные фонари по большей части не горели, ведь масло для них давным-давно
иссякло. В частных домах здесь и там виднелись бледные стыдливые огоньки. Казалось,
все аллеи до единой пусты, но девушки размеренным шагом продвигались к западной
стороне, и я тоже, раскачиваясь меж ними, словно язычок колокольчика.
Я не выходила из дома Илайивы с начала осады. Годы и столетия незаметно
промелькнули с тех пор. То ли глоток дешевого вина, то ли витавший над нами запах
дешевых духов придал мне бодрости. Прошлое спало с моих плеч, и мы отпихнули его
прочь, цокая каблучками, - Мышь одолжила мне пару своих туфель.
На улице Винтоклас ночь пробудилась. Дуэтом сверкали два костра, и солдаты
новой армии, ополчения, болтались без дела, а может, прятались возле них с бутылками в
руках; что-то поджаривалось на огне и восхитительно пахло. Горожане пришли туда же,
просто посидеть или, быть может, поклянчить кусочек мяса. Толпа, но не страшная.
Однако Лой, хорошо знавшая повадки солдат, сказала:
- Поосторожней, девочки.
Проявляя большую осмотрительность, мы направились вперед, к границе между
темнотой и светом первого костра.
- Кто идет? - окликнул нас грубый мужской голос.
Лой и Мышь захихикали. Но глядели настороженно.
- Да это же просто три райские нимфы, - сказал солдат-ополченец, подойдя к нам.
Дубинка и нож висели у него на поясе. От кушака почти ничего не осталось, а повязка из
бинтов на голове светилась в темноте, как фосфор. - Я умер и попал в загробный мир.
- Надеюсь, ты прихватил с собой немало свиней-сазо, - сказала Лой.
- Ну а как же, что, по-твоему, жарится там, на огне? Знаешь, их ведь можно есть,
поскольку они не люди, эти самые сазо.
Я пришла в ужас. Лой и Мышь опять захихикали. Неужели это шутка?
- Будь поосторожней, - сказала Лой, бросая солдату вызов необузданным своим
взглядом. - Я слыхала, возможно, свиньи-сазо войдут в город уже в канун Желтой Розы.
- Это неправда. Ведь мы здесь, мы защитим вас.
Лой позволила солдату подвести нас поближе к огню. В ответ на его вопрос она
сказала, что Мышь и я - ее сестры, что мы живем в переулке Митлис.
Мясо было ослиное. Я не хотела, не могла есть, но солдат протянул Лой и Мыши
фляжку со спиртным, и Лой передала ее мне. После этого я съела кусок мяса. Оно
оказалось соленым на вкус.
Солдат много рассказывал об осаде. Ему довелось побывать на стенах. Люди кругом
тебя так и падают. Черный смертоносный шар, пролетев прямо над ним, отсек ему
кусочек лба. Теперь ему время от времени слышалось, будто с ним разговаривают люди,
которых и поблизости-то нет, но он понимал: это от раны, а не что-то сверхъестественное.
Он выразил желание проводить Лой до переулка Митлис. Но едва лишь очутившись на
какой-то аллее, мы вырвались у него из рук и бегом кинулись прочь. Он рассмеялся и
тоже было побежал, не понимая, что его надули. Но он был пьян, и артиллерийский
снаряд запечатлел поцелуй у него на лбу. Сделав несколько шагов, он с шумом врезался в
изгородь.
Отобедав и попив и ничего не заплатив, мы возвратились к себе в дом. Свобода
казалась безграничной.
Позднее той ночью, когда стихли пушки, я проснулась и вспомнила, что ела
ослятину; я пошла в туалет, где меня стошнило. Я не стала сообщать девушкам о своей
слабости.
Лой в моих синих одеждах тихо спала на спине. Мышь свернулась в клубок и
уткнулась в подушки, время от времени она безобидно всхрапывала.
Наполовину пустая бутылка с вином стояла у окна. Я отхлебнула немножко.
В зеркале трюмо, возле которого Лой румянила мне щеки, я увидела свое
накрашенное лицо и немытые, но завитые щипцами в спиральки пряди волос.
Я потихоньку вышла из комнаты и поднялась по лестнице черного дома.
Подойдя к резным дверям, охранявшимся наядами, я постучала.
На самом деле я ни на мгновение не допускала мысли о том, что она может
откликнуться. И она не откликнулась. Тетушка сидела, прячась за собственными
осадными укреплениями, и свирепо глядела на обои; не горела ни одна свеча. Я тихо
сказала, что ненавижу ее, и принялась шепотом обзывать ее словами, которые узнала
лишь совсем недавно. "Сука", - говорил он тогда.
Затем я снова спустилась, прошла по дому и заняла свое место меж спящих "сестер".
Всего несколько дней оставалось до кануна Желтой Розы, дня летнего
солнцестояния. Когда-то расставляли для ужина столы, украшенные цветами шафрана и
розами, цветы вплетали в волосы, носили на лифе и за поясом, играла музыка, и все не
ложились спать допоздна, встречая поворот времени года.
Я надеялась, что пушки скоро опять загремят. Мне стало трудно засыпать, не слыша
их. Они исполнили мое желание.
Грандиозное небытие придавило город. Жгучий резкий свет утра как бы выползал
из-под этой крышки. Низкие клубы дыма, словно накипь, постепенно укрыли Форум
Хапсид. Небосвод над головой каменного монарха, высившегося на пьедестале, был
окрашен в чисто-синий цвет, будто небо над другой планетой.
Полчаса спустя Мышь прибежала ко мне в спальню.
- Ара! Всему конец - все кончено. Правда! Помнишь того конюха с лицом
летучей мыши - г это он сказал мне, он прибыл прямо с огневых позиций. - Она
привыкла к моему летаргическому тупоумию. - Понимаешь, - говорила она, - всем
этим старым аристократам, капитанам и прочим умникам не удалось остановить сазо.
Ужасные люди, - сказала она, - похожие на старых северных медведей, огромных и
черных. - Она сверкнула красивыми белыми передними зубами - задние уже по
большей части вырвали - и убежала.
Еще до прихода полудня по улицам промчались всадники на лошадях, которых
почему-либо не съели. Одна из групп направилась через Форум.
- Капитуляция! Это капитуляция!
Не отворилась ни одна дверь, ни одно окно. Лошади были худые, изможденные;
может, их не имело смысла жарить. Двое мужчин прикрепили плакаты возле статуи и
неподалеку, на ограду, повесили листок бумаги. Они ускакали.
Вскоре вслед за этим Лой вышла на улицу и взяла листок. Зеленая бумага, черные
буквы, неровно пропечатавшиеся на ней.
"Сей день, десятое число месяца Розы, день летнего солнцестояния, согласно
декрету его величества монарха..."
Не в силах более выносить стоны и страдания своей столицы, король посоветовал
городскому Сенату сложить оружие и вступить с противником в переговоры о почетном
перемирии.
Прислуга в тетушкином доме разразилась хриплыми насмешками. Король,
пребывающий на своем острове среди садов и любовниц, решил, что с нас хватит. Ни
хлеба, ни масла не осталось, разве что несколько крыс в погребах. И, что куда важнее,
нехватка пороху, пушечных ядер и бойцов. Ни разу не прислали нам провианта. Ни
одного батальона. Семьдесят дней.
Не ради этого погибли мои мама и папа. Сдать город - значит притвориться, будто
ничего не произошло.
Лой уселась перед зеркалом трюмо, надев мою блузку из белого муслина, которую
она перекроила и прошила лентой, чтобы она облегала плечи и крутые изгибы груди. В
честь времени года она положила меж грудей желтую розу, очистив стебель от шипов.
- О да, напыщенные бессвязные речи, суета. Только они победили нас, эти свиньи.
Чего еще могут они пожелать, как не войти через ворота и проследовать через Поле
Оригоса по Пантеонной Миле и к самому Пантеону? Раз мы проиграли войну и город
принадлежит им, что, по-вашему, станут делать сазо? Лягут, оближут стены и уйдут
прочь? Навряд ли. Командующий этих свиней, медведь-генерал, говорит, что мы его
очаровали, и он намерен остановиться здесь на летний отдых вместе со своими бедными
усталыми бойцами.
- В ней нет ни капли патриотизма, - сказала Мышь, сверкая глазами, как
бриллиантами. - Собирается выйти и строить глазки сазо, когда они будут въезжать в
город.
Лой дернулась.
- Я патриотка, но не дурочка.
Мышь надела мою синюю юбку и собственный красный корсаж. В ушах у нее были
серебряные серьги. Я подумала, что серьги, верно, тетушкины, но не решилась спросить,
украла ли их Мышь, а если да, то когда и как.
Они не потрудились принарядить меня по случаю этой прогулки. Волосы остались
непричесанными; лицо белым, словно глина, а хлопчатобумажное платье грязным и
мятым; приплясывая, они потащили меня за собой.
Солнце клонилось к закату, когда неслыханный рев басом прогремел в воздухе,
ударяя по плитам мостовой, по мозгу, по костям. Приближалась буря или землетрясение.
Было без малого десять часов. Небо, такое чистое и пустое, светилось бледно-малиновыми
красками и глубокой гулкой бронзой над Западной аллеей ближе к улице Винтокалс, а над
Восточной аллеей, по которой мы шли, оно уже стало сине-розовым. Большинство
деревьев порубили на дрова, но те, что остались, еще не скинули своего убранства. У
листвы был землистый оттенок.
Никому не воспрещалось наблюдать за факельным шествием легионов сазкронианцев,
входивших в город. Некоторые из патриотов поклялись, что скорей умрут,
чем станут присутствовать при этом. А прочих горожан обуяло любопытство. Теперь они
наконец увидят чудовищных зверей, державших их в кольце. В город уже доставили
продовольствие, подарок завоевателей, и это отнюдь не способствовало росту их
непопулярности. Оставшиеся в живых солдаты ополчения и городской гвардии,
оборванные и разбитые, стояли вдоль всего пути, опираясь на костыли; повсюду -
подзажившие шрамы и хирургические повязки, изможденные пепельно-бледные лица.
Возможно, они пришли не затем, чтобы поддерживать порядок, а скорей, чтобы
подчеркнуть разницу между нами и теми, кто пришел заявить о своих притязаниях на нас.
Хитрая Лой отыскала себе, а заодно и нам, место на балконе таверны. В тот день по
приказу Сената закрылись все винные магазины, но это не имело значения: по рукам
ходило множество больших плоских бутылей и бутылок поменьше. Вместе с нами на
балкон втиснулись два семейства, и еще сколько-то человек расположилось на крыше; под
ногами у них зловеще скрипела черепица. То же самое происходило повсюду, и почти у
каждого окна столпились люди. Те, что стояли на самой Миле, жались к домам. Широкая
мостовая оставалась свободной.
Кое-где уже зажглись огни. Припрятанное масло щедро расточалось в расчете на
завтрашнее пополнение запасов. В целом настроение не отличалось высокой
трагичностью. Кое-где оно даже приобретало праздничный оттенок, что, впрочем,
подлежало осуждению, а потому долго не продержалось. Те, кто испытывал подлинное
отчаяние, остались дома. Кое-кто вел себя дерзко, как Лой.
Странная дрожь, пробравшая будто бы сами камни города, не унималась, однако
теперь я решила, что это, пожалуй, грохот вражеских колесниц, потому что они
приближались. Послышались звуки труб и бряцание оружия. Как часто доводилось мне
слышать нечто подобное: фанфары на Поле Оригоса среди безгласного рассвета и
дружный топот несметного числа обутых в сапоги ног.
На несравненном фоне угасающего заката саз-кронианцы потоком устремились по
Пантеонной Миле.
Одно из послуживших при осаде орудий оказалось впереди, видимо, из
стратегических соображений: реальный символ их могущества, всего содеянного ими и
того, что им предстояло совершить. Страшное величественное сооружение в виде
огромного дракона из блестящего железа и кованой стали, с украшениями и колоссальной
пастью, из которой с его огненным дыханием вылетали снаряды. Бронзовые, будто живые
глаза; чешуя, доходившая до самых колес, мерцала и горела в свете факелов, которые
несли сопровождавшие его солдаты. Дракон с грохотом катился вперед, а следом за ним,
чеканя шаг, выступали человек двадцать барабанщиков. Они были одеты в черную форму
северян с наброшенными на плечи шкурами черных медведей, чьи головы с серебристыми
клыками, обнаженными в рыке, возвышались над их собственными и затмевали их. В
задрапированной золотой тканью повозке за барабанщиками следовал их бог в образе
медведя, кронианский бог войны. Устрашающего вида, ростом выше человека, с
исполинскими лапами, подпоясанный золотым кушаком, увешанный, как и его повозка,
боевыми трофеями. На бесстрастной морде пылали огнем налитые кровью глаза, и
казалось, будто они двигаются, глядя по сторонам. За ним на лошадях ехали солдаты с
боевыми знаменами и фигурами ворона, медведя и волка - кровоточащие языки краски,
усеянные каплями золота. Мимо нас прошли два трубача в варварских шлемах с оленьими
рогами, в кирасах с серебряными нагрудниками; они пронзительно протрубили в рожки,
словно затем, чтобы у нас лопнули барабанные перепонки.
- Вон там, вон, - пробормотала Лой, толкнув меня локтем под ребра.
Там проезжал командующий. Как и большинство кронианцев, он был темнокож и
бородат. Они вообще походили на медведей, косматых, массивных, безжалостных, не
раздумывающих. Однако его бледные глаза казались, пожалуй, чересчур блеклыми для
такого опаленного, заросшего бородой, схожего с грозовой тучей лица. В нем, как и в
образе бога-медведя, стоявшего на повозке, сосредоточилось все уродство кронианцев и
вся их горделивость. Он тоже стоял на боевой колеснице. Ее тянули откормленные кони,
блестевшие, как глянцевые уголья. В руке он держал обнаженный меч. Несмотря на все
слова и обещания, на дерзость или облегчение, сошедшие на толпу, этот меч служил
свидетельством его намерений и их осуществления.
Следом за этой зловещей фигурой по Миле стройными рядами продвигались пехота
и конница, легионы саз-кронианцев с барабанами и флагами. А среди них время от
времени появлялись то пушка на колесах, то свора волко-собак на туго натянутых
привязях, из тех, что держали для охоты, или еще какие-нибудь декоративные вкрапления,
характерные для них, - шалости стального кулака.
Конечно, на их продвижение ушел не один час. Я совсем обессилела, как будто
истекала кровью все время, пока стояла там. Дерзкое выражение стерлось с лица Лой.
Только губы ее изогнулись, словно увядая. Она плюнула себе под ноги. Но к тому
времени колонна уже прошла, ей вовсе не хотелось, чтобы они это заметили.
Я могла лишь более или менее догадываться о ее мыслях. Но она явно
почувствовала, что планам ее не суждено сбыться. Люди, созданные из металла и темных
лесов. Бесстрастное холодное железо, с которого соскальзывала, скатывалась вся ее
живость и веселость.
Ночь сомкнулась над следами завоевателя. Чрезмерно тихая ночь. Мы шли мимо
домов с едва очерченными окошками, под высохшими деревьями; никто не приставал к
нам.
Черный дом с алыми колоннами отличался своеобычностью, и он не поблек под
пятнами войны. Несрубленная сосна возвышалась, как указательный столб. Ее заметили.
Они расселяли своих высокопоставленных деятелей по всему городу. Бывший
дворец короля в Сирениях должен был превратиться в резиденцию генерала и в штабквартиру
его войск. Звездам меньшей величины отводились лучшие особняки. Мы
раскрыли им ворота, и теперь придется выполнять их пожелания.
По ночам улицы постоянно охранялись патрулями; они стали вездесущи, но строго
придерживались дисциплины. Солдаты Севера не вступали в панибратские отношения с
горожанами. Даже если бы они к этому и стремились, языки наши отличались друг от
друга, и в большинстве случаев они не трудились над решением лингвистических задач.
Пусть этим занимаются побежденные. Они знали, как сказать "стой", "иди сюда",
"уходи" и слово "нет", которое настолько походило на их собственное, что мы вполне
могли и догадаться о его значении. Я слышала, как их непонятные команды звучат среди
Форума, словно свистящие в воздухе клинки. Лой, которую посылали теперь в магазин за
едой и которая сплетничала с этим чудом, с молочником, останавливавшим тележку у
бокового входа, по возвращении баловала нас известиями. Саз-Крония намерена на все
лето посадить нас под замок, словно набедокуривших детей, и выпороть к тому же.
- Еще они вешают наших солдат из действующей армии. Или гноят их по
подвалам, - Лой сообщила об этом с исступленной яростью. Никто из кронианцев ни
разу не свистнул ей вслед и не выказал желания расстегнуть на ней платье.
А затем, поскольку ворота стояли теперь нараспашку, громовой стук в дверь дома.
- Что скажет мадам?
В грязном платье, без чулок, с вымытыми и накрученными на тряпочки волосами,
жуя похожий на надкрылье кусок хлеба, я исподтишка вышла на лестничную площадку
посмотреть, придется ли ей сойти вниз по их требованию.
Однако вместо этого медведей пригласили пройти к ней в святилище.
- Бледна она была как сама смерть, - сказал эконом, возвратившийся к нам со
стен, не получив увечий, а вот помощник эконома потерял один глаз и сам пропал. - Она
сказала: "Господа, я предвидела ваше появление".
Моя тетушка Илайива больше не существовала. Истории, которые рассказывали о
ней, вероятно, соответствовали действительности, но, несмотря на это, она жила в иной
плоскости, завешенной дымкой; ее можно было увидеть, а вот потрогать нельзя, как
привидение.
Кронианцы вскоре спустились вниз. Они отвели эконома в сторону и заговорили,
словно обращаясь к наделенной разумом деревяшке, о грядущих переустройствах.
- Мадам придется покинуть свои апартаменты, - сообщил эконом. С тех пор, как
он побывал на стенах, у него стал дрожать голос. Он вовсе не выглядел оскорбленным,
хотя и попытался выразить негодование при помощи междометий. - Ей позволено занять
комнаты этажом ниже. За все время, что я здесь...
Но кто же прибудет сюда, кто вытеснит мадам с ее места и перевернет весь дом
вверх тормашками? Алчность двигала теми, кто задавал вопросы. Они стали нахальны.
Для нас, говорили их руки, рты и зрачки глаз, эта неразбериха может оказаться удобным
случаем. Поглядите, что пришлось нам пережить на пути к оазису.
Эконома
...Закладка в соц.сетях
