Жанр: Фантастика
Героиня мира
Танит Ли
Героиня мира
Tanith Lee. A Heroine of the World (1989)
Библиотека Старого Чародея - http://www.oldmaglib.com/
Книга первая
Часть первая
Черный дом
Дом моей тетушки стоял на углу Форума Хапсид. Его находили необычным, и,
вероятно, таким он и был: эти полуночные стены и красные ставни, проступавшие на их
фоне, толстые алые колонны. Гигантская сосна в саду взметнулась ввысь над крышей, и
стоило завернуть за угол Восточной аллеи, как сразу же становились видны ее ветви. "Вон
сосна твоей тетушки", - всякий раз оживленно говорила мне мать.
- Вон сосна твоей тетушки.
- Да, мама.
- Неласково обошлись с ней штормовые ветра, - с легкой неприязнью отметила
мама.
Сидя в экипаже, я повернулась и поглядела, что же приключилось с сосной.
- Не крутись так, дитя. Неужели мы вырастили из тебя горностая?
- Мне бы это понравилось. Быть горностаем.
- Нет, не понравилось бы. И, что куда хуже, ты линяла бы по весне, и весь мой
экипаж был бы в твоей шерсти. В том случае, конечно, если бы терпение мое не
истощилось и я не сделала бы из тебя муфту.
И все же, несмотря на эту шутливую перепалку, моя мама пребывала в
озабоченности. Где-то посреди ночи моего отца, майора полка Белых Львов, призвали на
таинственную доблестную войну. Сквозь сон я смутно слышала шум суматохи, но он не
зашел попрощаться со мной. Это огорчило меня. Кроме того, я подозревала, что меня
отправят на день к тетушке, в которой я была не вполне уверена. Я знала и любила свою
мать, но она безраздельно принадлежала мне, если только не делила свое общество между
мной и отцом, и то же можно сказать о нем самом. А моя тетушка не принадлежала
никому, хоть и приходилась моему отцу сестрой. Она принадлежала лишь самой себе.
Наш экипаж повернул, огибая угол аллеи, лошадей провели шагом по краю Форума,
и мы подъехали к черным двустворчатым воротам из чугуна.
- Пэнзи, - сказала своей служанке мама, - выйди и позвони в колокольчик.
Неужели мне всякий раз нужно объяснять тебе, что делать?
По-моему, Пэнзи, шестнадцатилетняя девушка, всего тремя годами старше меня,
напугалась куда сильней, чем стоило; она послушалась вовремя. Прозвенел колокольчик,
появился привратник и отпер ворота.
Мы пошли вверх по лестнице; сосна, раскинувшая ветви над верхушкой крыши,
выглядела так же, как всегда. Глянец на окнах, красные ставни распахнуты. В покрытых
лаком урнах росли вьюнки, обвивавшиеся вокруг колонн.
- Дия, - сказала мне мама, пока мы ожидали в Красной гостиной, - все
происходит в такой спешке; по-видимому, мне следовало объяснить тебе заранее.
Голубушка, ты ведь знаешь, твоему папе пришлось возвратиться в форт
Высокобашенный, а мне... я должна отправиться к нему.
Все оказалось гораздо страшней, чем я предполагала. Я разинула рот.
- Любимая, мы наверняка победим, и очень скоро. Я вернусь домой, к тебе... о,
задолго до прихода зимы.
Я заплакала, не успев даже хорошенько понять, почему.
Мама протянула ко мне руки, и я кинулась к ней в объятия.
- Не уезжай! Не уезжай!
- Я должна, должна. Ну-ну, разве маленьким разумным горностайчикам полагается
так себя вести?
В этот решающий, очень интимный момент в комнату вошла тетушка Илайива.
Мы отпрянули друг от друга, словно чувствующие за собой вину любовники.
Впоследствии я спрашивала себя: не приходилось ли и моим родителям поступать так при
ее появлении - я уловила в этом движении оттенок многократности. Но у моей матери
достало духу удержать мою руку в своей, когда я обернулась, заливаясь слезами.
Я не виделась с тетушкой Илайивой несколько месяцев, для меня такой промежуток
времени был все равно что несколько лет. Я всякий раз воспринимала ее как незнакомку.
В противоположность светлым краскам моей матери, у нее, как и у моего отца, все было
темным. Гладко зачесанные надо лбом черные волосы, оливковая кожа, а в глазах и
бровях непреклонность эбенового дерева. Она одевалась не старомодно, но и не по моде.
Право, никак не удавалось понять наверняка, что за одежда на ней. Но несмотря на
двусмысленность, в ее стиле чувствовалась отвага: зеленый кушак, серебряные серьги. По
сравнению с ней моя мать казалась похожей на цветок, гиацинт или душистый горошек.
- Илайива, - отрывисто проговорила мать, что было свойственно их отношениям,
и это даже не из-за тетушкиной сосны, - ты ведь наверняка слышала: прошлой ночью его
призвали на службу.
- Зияющая пасть войны, - сказала Илайива красивым, холодным, не
сохранившимся в памяти голосом.
- Что ж, так уж вышло. А тут, к сожалению, я и мое дитя.
- Я получила твое послание. Ты хочешь переложить на меня заботу о дочери.
- Точнее, хочу, чтобы ты взяла ее под свое крыло, - крайне вежливо поправила ее
мама. - Мой супруг имеет некоторые права на меня. Полагаю, ты в курсе решений по
части стратегии...
- Чрезвычайно неразумных, - сказала тетушка Илайива. Она вроде бы не
сердилась, а маму все-таки перебила.
- Дорогая сестра, - сказала моя мать, вложив в эти слова всю фальшь, на какую
оказалась способна, всю до капли. - Я должна все устроить, а у меня в распоряжении
только сегодняшнее утро. Мне необходим эскорт, я обязана закончить приготовления к
отъезду...
- Оставь слезы, - опять перебивая ее, сказала мне Илайива, - плакать бесполезно.
Она уедет.
Я повернула голову и в мучительной тоске поглядела на мать. Получить известие о
своем поражении из уст врага - я не могла снести такого. Но мама лишь склонила ко мне
свою гиацинтовую головку и снова укрыла меня в своих объятиях.
- Хорошая моя, твои вещи доставят сюда до полудня. Наши апартаменты закроют,
и ты ни в коем случае туда не ходи и не беспокой слуг. Пэнзи поедет со мной... - О,
счастливая, ненавистная Пэнзи, чтоб земля тебя поглотила... - А ты, моя любимая,
должна отлично вести себя, чтобы твоя тетушка, которая так добра и берет тебя к себе, ни
на секунду не пожалела об этом. Ты слушаешь, что я говорю? Ты понимаешь?
Сквозь рыдания я сказала "да". Мои слезы намочили ей корсаж, он стал темным, как
кровь. Она ушла; чувство утраты вышло за пределы слов и мыслей. Я как бы сошла с ума.
Однако я подавила рыдания перед лицом страшной тетушки; не для того, чтобы сделать
ей приятное, а потому, что она была чужда мне.
Словно затем, чтобы все-таки сломить меня, она позволила мне в последний раз
взглянуть на маму и Пэнзи; они уезжали, пересекая Форум. Сердце мое надорвалось,
трещина пролегла в нем, но я не возьмусь назвать это предчувствием. Тогда мне и в
голову не пришло, что я никогда больше не увижу маму.
В последующие две недели я вяло осваивалась с новым, временным образом жизни.
Лишь раз я на миг испытала облегчение: мой день рождения приходился на начало осени,
и поскольку мне казалось немыслимым, чтобы мама могла его пропустить, я решила, что
к тому времени она наверняка возвратится. Однако, в конце концов, мне стало еще хуже
от этой мысли, потому что до осени оставалось еще сто лет. Мы никогда всерьез не
разлучались прежде. Я и родилась во время давнишней военной кампании в деревушке
среди холмов, куда мама отправилась вопреки всем настояниям, чтобы встретиться с
отцом, тогда еще простым лейтенантом. Потом ей пришлось с ним расстаться и увезти
меня домой, в дешевую городскую квартирку. Мы были бедны в те времена.
Моя тетушка была далеко не бедна. В ее черном доме имелось множество усердных
и почти невидимых слуг; когда же мне доводилось их увидеть, некоторые из них
вызывали у меня опаску, потому что вели они себя совсем не как люди, а скорей как
заколдованные куклы. Эти существа прибирали за мной постель, приносили мне завтрак и
воду для ванны. В середине дня мне подавали еду в приятной комнатке на втором этаже, я
ела одна. Это помещение превратилось в нечто вроде моей комнаты для игр, я могла
делать там почти все, что хотела. Мне также позволялось гулять в саду, но не
рекомендовалось бродить по дому. Доступ в спальню, библиотеку, кабинет и молельню
моей тетушки был закрыт миру, их запирали на ключ. На протяжении дня я редко
встречалась с тетушкой, но вечером мы, как правило, вместе обедали в гостиной Сфинкса.
Илайива не заботилась о том, чтобы я обедала и ложилась спать в положенное детям
время, чего раньше я придерживалась со всей точностью. Дома мне подавали ужин в
пятом часу вечера, а когда старый надтреснутый колокол Пантеона возвещал наступление
десяти часов, Пэнзи уже укладывала меня в постель. Но в доме Илайивы мы обедали
вечером, между семью и восемью часами, возлежа при этом на украшенных резьбой
кушетках, стоявших в гостиной Сфинкса, согласно классическому обычаю, следованием
которому у нас в семье редко себя обременяли. После обеда Илайива время от времени
бросала мне фразу-другую. Образование мое носило беспорядочный характер. Меня
обучили чтению, и после этого мои знания стали по большей части зависеть от того,
какую из книжек мне приходило в голову прочесть. Домашние учителя так и не сумели до
конца убедить меня в подлинности всего, что лежало за пределами моей домашней жизни.
Она была такой счастливой, уютной, в меру строгой и в меру эксцентричной, что я почти
полностью исключила для себя все прочее и вполне довольствовалась ею. Тетушка
обнаружила мои дефекты. Мне не удавалось проследить за течением ее самых
обыкновенных мыслей. Например, она заговорила о Востоке, и я тут же увидела - и
сказала об этом вслух - золотые купола, вздымающиеся среди навеянного волшебником
тумана, и принцесс, летящих на коврах-самолетах. Она вскинула брови, и разговор наш
иссяк. По-моему, я навевала на нее скуку. И даже восхитительная возможность заснуть в
полночь прямо на ковре в комнатке на втором этаже, уронив голову на фигурки для игры
в храмины, не восполняла утраты счастья и любви.
Этажом ниже нашей с родителями квартиры жила девочка четырнадцати лет, с
которой мы иногда играли и ходили гулять в городские сады. Однажды утром,
повстречавшись в коридоре с тетушкой, я сказала, что мне, наверное, надо бы пойти
навестить эту девочку. Для большей убедительности я благочестиво пробормотала, что
мы с ней, вероятно, возложим цветы на раку Вульмартис в Пантеоне.
- Нет, - сказала Илайива; ее черные глаза уже скользнули мимо меня, и сама она
вот-вот поступит так же.
- Но мы с Литти уже не раз так делали. Мама всегда мне разрешала. Литти возьмет
с собой служанку...
- Я хочу сказать, - проговорила тетушка, - что семья твоей подруги уехала из
города.
Я пришла в изумление и ярость. Неужели моя и Литтина мама взяли ее с собой в
крепость вместо меня? Я что-то выпалила на сей счет.
- Не всякий кинется грудью на пушечное жерло, - сказала тетушка. - Люди, о
которых ты говоришь, бежали в ином направлении.
Все это оказалось непостижимо для меня. Тетушка не проронила больше ни слова.
В тот день, сидя под сосной в лучах весеннего солнца, я услышала совсем рядом
голоса мужчин. Живую изгородь из сирени обогнули две пары армейских сапог и обутые
в них офицеры в красивой форме. Я совершенно растерялась, лицо мое зарделось, ведь я
не привыкла к неожиданным встречам с глазу на глаз с незнакомыми молодыми людьми
экстравагантной наружности. И все же я сразу поняла, что у них за погоны. Оба
принадлежали к полку Орлов и носили чин капитана.
Казалось, они чувствуют себя совсем непринужденно в саду тетушки Илайивы; они
болтали об азартных играх, хоть я толком и не знала, что такое азартные игры. И вот они
остановились надо мной с восклицанием:
- Ребенок!
- Оригос! Да неужто ее?
- Не будь дураком, - сказал тот, что был пониже ростом, с гривой светлых волос и
приводящими в замешательство насмешливыми глазами необычной формы. Его лицо
выражало досаду, но потом он рассмеялся.
- Мадам, - важным тоном обратился он ко мне, - весьма приятно видеть, как вы
столь мило сидите на траве. Молю, поведайте нам, из чьей вы семьи?
Я хорошо усвоила наставления о том, что с незнакомыми людьми разговаривать
нельзя, а потому промолчала и уставилась на цветы, которые сплетала в венок.
Из-за живой изгороди послышался голос тетушки. По своему обыкновению, она
подошла совсем бесшумно.
- Это дочь моего брата, господа. Ее зовут Арадия.
Услышав свое имя, я с гордостью подняла глаза и заметила, что при виде тетушки
краска бросилась ему в лицо, как случилось и со мной при их появлении. Но он справился
с этим лучше меня; казалось, его забавлял собственный румянец и поклон, который он
отвесил тетушке на солдатский манер, когда она вышла из-за изгороди. Она протянула для
поцелуя холодную изящную руку. Не то чтобы я считала ее особенно старой, она просто
находилась в мире обитания взрослых, вне времени. Но конечно, мне и в голову не
пришло, что тетушка, словно какая-нибудь ветреница-горничная, могла принимать у себя
поклонников.
Она позволила им пройти вместе с ней по лужайке к солнечным часам и к пруду; там
в воде неподвижно сидел мраморный лебедь с головой женщины.
Любопытство ко всему, что имело отношение к армии, и тоска по отцу заставили
меня отправиться следом.
- Закончится к зиме? - говорил второй молодой человек, повыше ростом. -
Исход наступит в разгар лета. Половину их войск свалила дизентерия. Вторая половина
бунтует и требует, чтобы их отправили домой. Поверь мне, Илайива, для нас это всего
лишь недолгая экскурсия. И, как видишь, нескончаемые увольнения.
- Майор, твой брат, разумеется, отличился во всех отношениях, - сказал
светловолосый и снова рассмеялся.
Илайива как будто ничего не заметила. Но мне хотелось услышать что-нибудь еще.
- Чем он занят? - спросила я.
Светловолосый обернулся и пристально поглядел на меня.
- Как же, мадам, он скачет на коне, возглавляя каждую атаку, совершает отважные
вылазки, берет врагов в плен. По вечерам в парадной форме танцует с вашей
очаровательной матерью, а стоящие вокруг столы для банкета ломятся дичью и
пирожными.
Его рассказ привел меня в замешательство, но в благодарность за любезное
сообщение я постаралась принять вид человека осведомленного.
- Они ложатся спать в четыре часа утра, чтобы не остаться в стороне, - добавил
высокий капитан, - а в шесть встают и начинают обстрел вражеских позиций.
- А можно мы останемся и пообедаем у тебя? - спросил второй, не сводя с
тетушки глаз.
В ее положительном ответе сквозило безразличие. И все же он сел возле ее ног, и
они заговорили недоступными моему понимаю словами о целой вселенной, неведомой
мне. Через некоторое время я увенчала женщину-лебедя цветами и оставила их.
Сидя под сосной, я погрузилась в фантазии. В них моя мама, терзаясь угрызениями
совести, вскоре поспешила домой и нашла меня бледной и печальной, а мой отец вел
войска в атаку, летя по воздуху на крылатом коне.
Как я узнала вечером, светловолосого звали Фенсер. Они с товарищем изящно
возлежали на украшенных резьбой кушетках, а в стеклянных графинах подавали красное
и желтое вино. Все прочее происходило как всегда. Мы пользовались, как было заведено,
сервизом со сфинксами под стать гостиной, только посуды стало больше. По
обыкновению, цветов на стол не ставили, и товарищ Фенсера - мне называли его имя, но
я позабыла - предложил прислать тетушке цветов из теплиц.
- Вы очень любезны, но лучше не стоит, - сказала она.
- Дозволяется ли мужчинам дарить тебе хоть что-нибудь? - игриво спросил
Фенсер.
Она бросила на него ледяной взгляд, и Фенсер опять вспыхнул.
Я самозабвенно поглощала обед, но мне показалось странным, что, несмотря на ее
неприветливость, ему хочется ходить к ней в гости, а она его пускает, хотя он ей так не
нравится.
После обеда они сели за карты, и я тоже сыграла пару партий в красное и белое
(упрощенный вариант), но соображала я плоховато, и карты не особенно меня увлекали. Я
вызывала некоторое раздражение у Офицера с Позабытым Именем, а потому отказалась
от очередной партии, хотя Фенсер и пытался меня уговорить. При этом тетушка сказала,
что мне, вероятно, хотелось бы скорее сойти вниз, порисовать или почитать, и ее слова
бесповоротно прогнали меня прочь.
Около полуночи я все еще не спала и сидела с карандашами в комнате на втором
этаже; мне послышалось, будто они уходят, я и тайком вышла, чтобы в последний раз
взглянуть на Фенсера, на военных.
В холле горел только светильник перед домашним божком, но при его свете я
разглядела, как Офицер с Позабытым Именем при шпаге, в плаще и шлеме исчезает за
черной дверью, а кто-то из слуг запирает за ним. Когда слуга удалился, дверь в гостиную
Сфинкса широко распахнулась и желтый свет веером упал на лестницу.
- Вовсе тебе не стоило задерживаться, - услышала я голос тетушки Илайивы, -
ради того, чтобы сообщить мне об этом.
- Вероятно. Ты знала и так, - сказал Фенсер. Голос его звучал приглушенно и
мягко.
- Теперь ты должен уйти, - ответила Илайива.
Мне не было их видно, но внезапно на обтянутой дамастом стене возникли
отбрасываемые ими тени. У него на ногах были сапоги, у нее - туфли на высоком
каблуке, и они оказались одного роста, что не совпадало с моими представлениями. Герой
всегда должен быть на несколько дюймов выше героини.
Как видно, никто не сообщил ему, что он не годится на эту роль.
Его тень стремительно метнулась и завладела ее тенью, они слились и превратились
в одну, похожую на чудовище. Лишь на кратчайшее мгновение этот зверь из теней застыл
без движения.
Затем он вновь распался на две тени, его и ее, так же быстро, как и слился в единое
целое. Теперь его тень пришла в необычайное волнение, она содрогалась, жестикулируя.
Ее тень не изменилась.
- Теперь ты позволишь мне остаться? - задыхаясь, проговорил он.
- Нет, - сказала она.
Тогда его тень снова потянулась к ее тени, но на этот раз последовал каскад
движений, чудовищу никак не удавалось облечься в прежнюю форму вновь, сквозь него
яростно прорывались ромбы и квадраты, овалы и продолговатые фигуры, потом оно
распалось насовсем.
- Я же сказала "нет".
- Значит, лучше мне больше никогда тебя не беспокоить. - Он отдышался и
говорил очень медленно.
- Тем самым ты избавился бы от раздражения.
- И ты. Ведь я, несомненно, раздражаю тебя, Илайива.
Последовало молчание. (При всей своей увлеченности я, конечно, поняла, что
происходящее не для моих ушей, и была готова юркнуть в укрытие.)
- Собственно говоря, мое увольнение отменяется, - сказал он. - Завтра мне
надлежит отправиться обратно. Как ты понимаешь, подобные действия сведены к
минимуму, чтобы жители города не встревожились. Однако, полагаю, тебе известно, какая
нам грозит опасность.
- Разумеется, - сказала она, - но если ты рассчитывал, что я положу тебя к себе в
постель потому, что завтра ты можешь погибнуть, или потому, что днем позже враг,
возможно, подойдет к городским воротам, то ты потерял всякий ум, Фенсер.
- Да, потерял, потерял из-за тебя. Но на это я не рассчитывал. Либо я тебе нужен,
либо нет.
- Забудь обо мне, - сказала она, и в ее голосе прозвучала хрупкая легкость, какой
мне не доводилось замечать прежде.
- Если ты так велишь.
- Я так велю.
- Значит, я позабуду о тебе, - внезапно в его голосе появилась театральность, он
зазвучал проникновенно, словно Фенсер упивался болью. - И теперь я могу умереть.
Доброй ночи, жрица.
Я в изумлении слушала под дверью, а он, словно кот, сбежал по лестнице и
выскочил из дома.
Пришло письмо от мамы. Оно начиналось словами: "Дия, мой самый любимый
горностай". От него мне захотелось плакать; я спала, положив его под подушку, а днем
повсюду носила его с собой. Я перечитывала его не реже, чем дважды в час. Но письмо
мало о чем мне поведало. Только о том, что она рядом с папой. Что (по ее словам) она
скучает по мне. Что папа шлет мне поцелуи. Она описывала снега на дальней горе, повесеннему
одичалую речку, бурлившую в ущелье. И казалось, будто они выехали туда на
пикник, ведь дела в форте шли с такой легкостью. Как и капитан Фенсер, она упоминала
об обедах и танцах. Похоже, мама находила жизнь в форте скучной, а других дам
нелепыми. По ночам Высокобашенный являл собой семь конусов, озаренных светом
фонарей, опоясанных факелами, смеявшихся над жалким противником, увязшим под
дождем среди бивуаков у подножия склонов; бедняги, они оказались не в силах
продвинуться вперед, а их командиры не позволяли им убраться восвояси.
Мы вели войну с Севером, такое случалось нередко. Страна саз-кронианцев, еще
одно ни о чем не говорящее название из злополучно неусвоенных уроков истории и
географии.
Я написала маме ответное письмо. В нем были жалобы и упоминание о том, что к
тетушке Илайиве заходили два капитана из полка Орлов, но ничего не говорилось о тенях
или о драматических притязаниях и отказах на лестнице. Я даже не спросила, с чего бы
мою тетушку стали называть "жрицей". Папа как-то говорил, что раньше она собиралась
уйти в монахини. Я следила за тем, что пишу, и я совершенно уверена, что моей маме
приходилось поступать так же в интересах безопасности форта. Однако мной руководили
не соображения городской безопасности и не чувство такта. Сцена на лестнице
беспокоила меня.
Весенняя погода резко переменилась. Шел снег. Всего полдня, но этого достало,
чтобы погибли цветы в саду.
Когда наступила оттепель, меня повезли в экипаже тетушки Илайивы на прогулку
для укрепления здоровья; со мной отправилась служанка; выбрали ее, вероятно, потому,
что она была немая.
Мне показалось, что город пребывает в необычном настроении. Многие из
магазинов на широких аллеях, обвивавшихся кольцами вокруг Форума Хапсид, и на улице
Винтоклас оказались закрыты. Я не увидела ничего особенного, скорей я ощутила своего
рода отголосок. В садах прогуливались люди, звенели колокольчики, повозки и чьи-то
колесницы с грохотом катили по мостовой. И все же, казалось, что-то исчезло, и с его
исчезновением нечто иное начало спускаться на город, будто еще раз пошел снег.
Я ничего не сказала тетушке об этом ощущении. В тот вечер обед прошел в
привычном молчании. С тех пор как у нас побывали два капитана, гости больше не
приходили. Пошла уже третья неделя, и мне отчаянно надоели и этот дом, и мои мечты о
будущем.
Я часами просиживала, уставясь в окно "комнаты для игр" на втором этаже, откуда,
как и из окон спальни этажом выше, поверх стены, окружавшей сад, открывался вид на
улицу за домом. Там почти ничего не происходило. Лишь однажды я увидела, как
промелькнули меж изгородей два изящных экипажа, ехавших очень быстро, и задумалась
над тем, куда они умчались, а несколько дней спустя над вопросом: вернулись ли они
обратно?
- А я говорила мадам: во всем городе не достать ни кусочка говядины, баранины
или оленины. Что касается муки и сахара - ну, это просто преступление. До чего они
любят запасаться. Не успеет пронестись слух, как все уже раскуплено.
- Да, но это не пустые слухи. Моя сестра уже готовится к отъезду в провинцию к
нашей бабушке. А мне, похоже, придется сидеть тут до конца. Если я заговорю об этом,
мадам меня уволит.
- Говорят, дней десять, верно? - вклинился хвастливый баритон помощника
эконома.
- Милостивая Вульмартис! Это правда?
- Так они утверждают, в городской мэрии. А по всем аллеям развешаны плакаты.
Условия, которые выдвинули сазо, и ответ его величества. Ну, наш мудрый король
укрылся у себя на острове, там-то безопасно.
- Через десять дней они придут сюда.
- Не может быть.
- Даже если через двадцать или тридцать дней, они все равно придут, - сказал
помощник эконома. При этом высказывании горничные в отличие от меня не пали духом;
я сидела на окне этажом выше. Звуки их голосов всполошили меня и приковали мое
внимание: так редко болтали они меж собой в этом черном доме. Я не смогла понять, о
чем они ведут разговор. Я уловила лишь трепетание страха и мрачную покорность.
- Но им преграждают путь форты, - сказала самая молоденькая из горничных. -
Артиллерийский, Высокобашенный и Ончарин...
- Ончарин вчера пал. Его заминировали, и он разлетелся на части. Остальные с
трудом отбиваются и просят подкреплений. Которых не получат.
Словно раскачиваясь в пространстве, я потянулась вперед со своего "утеса". И
только чудом не свалилась прямо на них, но они уже заметили меня.
- Тише, все это не для ушей ребенка, мадам узнает и придет в бешенство.
Однако ребенок услышал уже достаточно. Он слез с окна и, словно лунатик, обвел
взглядом "пустыню" с раскрашенными картинками, играми и книгами, не имевшими
никакого смысла.
Надо кого-нибудь спросить, но от слуг ничего не добьешься. Так случалось уже не
раз - например, на вопрос, что означал приглушенный шум барабанов, шагов, колес
прошлой ночью на Форуме, удалось вытянуть лишь: "Так ты слышала? Ладно. Пей
водичку с медом".
Теперь эти невидимые раскаты приобрели ужасающее значение.
Меня охватила паника. Паника жуткая, но вместе с тем лишь разновидность жуткой
паники, уже испытанной мною однажды или дважды, - когда я потеряла на улице маму,
будучи пяти лет от роду, во время первого моего посещения Вульмартии - паники
детской, имеющей границы...
Я опрометью выбежала из комнаты и стремглав поднялась по лестнице на верхний
этаж дома, к запертому на ключ святилищу тетушки. Я принялась колотить кулаками в
резную дверь, я разбила косточки пальцев о глухих к моим мольбам наяд с венками на
головах, пристально глядевших на меня.
Ответа не последовало. Может, ее там нет. Я пришла в смятение и закричала;
раздался вопль, который еще сильнее вывел меня из равновесия, мне и во сне не
приснился бы такой варварский рев.
- Тетя! Тетя! Впусти меня... впусти!
По-прежнему никакого отклика.
И тут я ополоумела и, завывая, забарабанила в дверь.
Никто из слуг не подошел ко мне, хотя весь дом дрожал от моих криков. Я
поднялась за пределы их юрисдикции. Теперь только жрица Илайива может мне помочь.
Внезапно в замке повернулся ключ. Резная дверь отворилась, она появилась на
пороге. Глаза на бледном ее лице глядели на меня издалека, словно из башни слоновой
кости оливкового цвета.
- Что с тобой происходит?
Я выпалила все одним духом.
- Да, - ответила она. Я заглуши
...Закладка в соц.сетях
