Жанр: Фантастика
Страна смеха
...Мешать разве не будет? Насчет этого я
тоже места себе не находила, в больнице. - Она уставилась в пол и качнула головой. -
Там столько времени было, я столько всяких глупостей передумала, столько всего себе
навоображала... Я боялась, что придется ждать еще несколько месяцев, пока у меня на
ноге эта штука.
Я взял ложку и, держа ее в руке, как сигару, выгнул брови на манер Гручо
Маркса :
- Мой маленький одуванчик, единственная моя трудность - сдерживать себя,
когда танго уже началось! - Я снова выгнул брови и стряхнул пепел с сигары. Желания
заниматься любовью у меня не было. - Скажи заветное слово, и прилетит птичка,
заплатит тебе пятьдесят долларов!
Я подошел, пригнул колени и взвалил ее себе на плечо. Она была теплая, тяжелая,
мягкая и пахла прачечной. Издав клич Тарзана, я добрался на слегка подкашивающихся
ногах до нашей спальни.
И как оно потом? Нормально. Хорошо. Прекрасно. Нет, было бы точнее сказать, что
получилось неплохо. Очень неплохо. И гипс тут был совершено ни при чем.
Глава 3
Вдруг все в Галене стали очень милы со мной. Не знаю уж, то ли они все знали, что
Анне понравилась моя первая глава, или все знали, что я Аннин любовник (вернее, один
из ее любовников)... Во всяком случае, миссис Флетчер точно была в курсе, так как после
возвращения Саксони из больницы она часто предоставляла мне возможность улизнуть из
дому и навестить Анну.
И вообще они проводили много времени вместе. Глядя, как они порой трогают друг
друга, как смеются, можно было подумать, что это мать и дочь. Саксони давала старушке
уроки резьбы по дереву, а та учила ее готовить "сельские блюда". Я не мог не ревновать
- но также испытывал облегчение. Со старшим поколением я никогда не чувствовал
близости, даже со своей матерью - натурой доброй, но уж слишком нервной и властной,
чтобы с ней можно было общаться более-менее долго. Но Сакс и Гузи хихикали вместе,
стряпали, вырезали по дереву и часто напоминали двух секретничающих крох - как они
играют в уголке в свои глупые девчоночьи игры. Я знал о девчоночьих играх, так как
частенько подглядывал за своей сестрой и ее подругами, когда они что-то затевали. У них
всегда был такой радостный и довольный вид, что я в бешенстве топал от замочной
скважины или дверной щели, вопя как оглашенный, что я все видел и нажалуюсь
обязательно. Хотя ничего особенного они и не делали.
Между тем Анна, со своей стороны, предоставила мне беспрепятственный доступ к
архиву Франса, и я просиживал там дни напролет за письменным столом, изучая его
ранние бумаги, заметки, наброски и т. п.
Постепенно из тумана слов у меня начал вырисовываться истинный портрет этого
человека. Факты, раскопанные нами в самом начале, делались пустыми и
несущественными. Где он родился, чем занимался в 1927 году, куда его семья ездила в
отпуск... Я должным образом фиксировал их, но начал относиться к этим подробностям,
как к одежде, - а мне хотелось проникнуть внутрь и коснуться кожи. Мне хотелось так
хорошо узнать его, чтобы понимать, о чем он думал, когда ему было двенадцать, двадцать
пять или сорок лет. Хотел ли я стать им? Иногда. Пожалуй, думал я, так бывает со всеми
биографами. Как можно желать погрузиться в чью-то жизнь - и не хотеть, пусть даже в
глубине души, самому стать этим человеком?
Что привлекало меня в Маршалле Франсе? Его фантазия. Его способность создавать
один за другим миры, которые безмолвно околдовывают тебя, страшат, изумляют,
заставляют поминутно оборачиваться, прятать взгляд или хлопать в ладоши от восторга.
И так - раз за разом. Однажды я рассказал все это Анне, и она спросила, какая разница
между книгами ее отца и хорошим кино, которое, по сути, делает то же самое. В
некотором роде она была права, но для меня разница заключалась в том, что ни один
фильм не хватал меня за живое до такой степени, как любая из книг Франса. Этот человек
мог быть моим психоаналитиком, лучшим другом, исповедником. Он знал, что меня
смешит, а что пугает, и какой финал единственно правилен. Он был поваром и точно знал,
какие я предпочитаю приправы. А когда осознаешь, что твои чувства разделяют сотни
тысяч людей во всем мире, остается лишь дивиться чуду, сотворенному этим человеком.
Иногда во второй половине дня, когда я приходил домой, Саксони там не было. Я
никогда не спрашивал, куда она уходит, но предполагал, что проводит время с миссис
Флетчер. В доме обычно было холодно и темно, и лишь тоскливейший, по-октябрьски
серый свет устало лился из окон на пол и близлежащую мебель. Мне сразу делалось зябко
и очень печально. Чтобы побороть пустоту, я лихорадочно метался по комнатам, зажигая
везде свет. Я обижался на Саксони за то, что ее нет, но ловил себя на лицемерии.
Особенно после насыщенного рабочего дня; вернее, наполовину рабочего, наполовину -
постельно-акробатического.
Да, половая жизнь протекала крайне насыщенно. Может, я хотел наказать Анну за
Ричарда или же стремился продемонстрировать ей, что я лучше. Впрочем, я начал
воспринимать его словно тень, чьи руки тянутся из темноты. Так мне казалось, что она
ласкает меня в ответ на ласки этой тени, стонет и движется ему в такт, хочет его. И стоило
мне подумать о ней, как эта мысль пронизывала мое воображение раскаленным шипом.
Как раз в один из таких дней, отмеченных печатью пустоты и печали, я узнал коечто
про Нагеля. Мы с Анной дотрахались до изнеможения в самом буквальном смысле
слова. Дым стоял коромыслом, оргазм вышел фантастический, но работа в тот день не
задалась, и я чувствовал себя усталым и подавленным. Я предвкушал, как проведу вечер с
Саксони. Мы собирались посмотреть по телевизору классический фильм с Рональдом
Кольманом , которого ждали всю неделю. Я решил сделать ей сюрприз и по пути домой
заехал в супермаркет купить все компоненты для пломбира с сиропом, орехами, ягодами и
сливочной помадкой.
Поднимаясь по ступенькам, я увидел, что свет в нашей части дома выключен. Я
поморщился и поддернул на груди сумку с продуктами. Катя домой, я представлял себе
милую, идиллическую сцену: распахнув дверь, я бросаюсь к Саксони, где бы она ни была,
и велю ей бросить все, потому что "прибыл Великий Томас". "Сокровища с
таинственного востока, леди!" - и появляются чищеные грецкие орехи. "Фимиам и
мирра из пещер Занзибара!" - за орехами следуют вишни в ликере. Потом еще какаянибудь
идиотская реплика - а вот, мол, и сливки общества - и я выгружаю сироп к
мороженому. Я даже заехал в два места, разыскивая именно такой, как Саксони любит.
Теперь-то какая разница, все равно Саксони нет. Я отпер входную дверь и тихо
закрыл за собой. В доме пахло теплой пылью с батарей, а пол, как обычно зимой,
подванивал сырым деревом. Я зашарил по стене в поисках выключателя, и тут до меня
донеслось неразборчивое бормотание из спальни. Ага! Саксони прилегла вздремнуть.
На цыпочках я пробрался из кухни в спальню и снова услышал бормотание. Голос
вдруг показался незнакомым. Как будто чересчур высокий для нее, и бессвязный.
Медленно-медлен но, чтобы не скрипнула, я отворил дверь. Шторы были полностью
опущены. На кровати валялся лишь призрачно белый, до боли знакомый обрубок. Нагель,
спиной ко мне. Очень мило - но как замена Саксони он в данный момент совершенно не
подходил.
Лапы его были вытянуты перед собой. Вот пес несколько раз вздрогнул и щелкнул
челюстями. Я подумал, ему снится какой-то кошмар. Но тут он забормотал:
- Шерсть. Да. Дыши через шерсть.
По спине у меня пробежали мурашки, снизу вверх. Чертов пес говорит. Чертов пес
говорит. Я окаменел. Хотелось услышать еще, хотелось бежать со всех ног.
Я лихорадочно обшарил глазами спальню. Мы были одни. Я был один.
На ночном столике лежали воспоминания Вилли Морриса о Джеймсе Джонсе ,
рядом с дверью чулана стояли мои старые кеды, на кровати валялась собака.
- Томас. Да, Томас.
Я взвизгнул. Услышав свое имя, я не подпрыгнул, но по спине у меня пробежала
судорога, и я - тявкнул.
Короткий белый вихрь, отрывистый лай - и вот он стоит на кровати и глядит на
меня, виляя хвостом. Старый добрый Нагель, тупорылый, как всегда.
- Я слышал тебя!
При всем испуге, я чувствовал себя полным идиотом, разговаривая с собакой. Нагель
продолжал вилять белым кнутиком хвоста. После моих слов виляние на долю секунды
замедлилось, но потом вернулось к прежнему резвому ритму, туда-сюда, как
автомобильные дворники.
- Ну хватит, Нагель. Говорю тебе - я все слышал!
Черт, что я делал? Он очень убедительно изобразил виноватого пса: хвост между
ног, уши прижаты.
- Черт побери! Черт тебя побери, пес! Я все слышал. Хватит мне мозги парить! Я
слышал, что ты сказал. "Дыши через шерсть".
Я хотел что-то добавить, но он повел себя странно - надолго зажмурился, сел на
задние лапы, как лягушка, и принял покорный вид.
- Ну? Что дальше? Валяй, скажи что-нибудь еще. Только не пытайся меня дурить!
- Я плохо соображал, что говорю.
Нагель открыл глаза и посмотрел на меня в упор.
- Они уже дома, - проговорил он. - Через минуту будут здесь.
Его голос звучал ясно и отчетливо, но напоминал лилипутский - такой же высокий
и сдавленный. Но пес оказался прав. Хлопнула дверца машины, с улицы донеслись
неразборчивые голоса. Я взглянул на него, и он моргнул.
- Кто... кто ты такой?
Но больше - ни слова. Щелкнула входная дверь, и через несколько секунд дом
наполнился коричневыми бумажными пакетами, холодными щеками и лаем Нагеля.
Я хотел кому-нибудь рассказать, но стоило мне набраться храбрости поговорить с
Саксони - я тут же вспоминал рассказ Джеймса Тербера о единороге. Робкий
маленький человечек обнаруживает у себя в саду единорога и рассказывает об этом своей
мегере-жене. Она поднимает его на смех, как и всегда. Единорог все приходит- но
только к нему. А человечек, в свою очередь, все рассказывает мегере о новом закадычном
приятеле. В конце концов ей надоедает, и она вызывает парней в белых халатах со
смирительными рубашками. История на этом не заканчивается, и в конце мегеру-то и
увозят в белой карете, но я все думал о первом этапе: муж слишком часто рассказывает
жене про единорога, а она берет трубку и набирает номер психушки.
Если не Саксони, то уж Анне-то я всяко не собирался ничего рассказывать. Хватит
того, что я поделился с ней историей о воздушном змее на лице Шарон Ли. Оставалось
только добавить к списку Нагеля-говорящую собаку - и мои дни как биографа Маршалла
Франса сочтены.
Но после этого случая Нагель держался от меня подальше. Он не вскакивал больше
на кровать по утрам, не бродил за мной, как приклеенный. Когда мы оказывались вместе в
одной комнате, я буравил его орлиным взглядом, но на его рассеянной, тугой, как барабан,
морде ничего не было видно - лишь собачьи глаза да розовые, словно жевательная
резинка, десны, и то мельком, когда он ел или чистился. Собака как собака.
Дельфины разговаривают, не так ли? И разве не открыли пару слов из языка
обезьян? А та женщина в Африке, Гудалл ? Так что же странного в говорящей собаке?
Эти и другие попытки разумно объяснить случившееся лихорадочно кружились в моей
голове на бесперых крыльях. Я стал свидетелем одного из величайших чудес на земле и
все же задумывался, не так ли начинали свой путь обитатели дурдома. Женщинывоздушные
змеи, говорящие собаки... Все мои маленькие странности привстали, отвесили
поклон и понеслись в хороводе: чрезмерная привязанность к коллекции масок, настолько
частые разговоры об отце, что явно попахивает наваждением... И далее в том же духе.
Через два дня Нагель погиб. Каждый вечер миссис Флетчер кормила его и выпускала
погулять на сон грядущий. Закон о поводках и намордниках был писан явно не для
Галена, и собаки бродили по улицам в любое время дня и ночи.
В тот вечер все затянул густой зимний туман, немногие просачивавшиеся с улицы
звуки доносились приглушенно. Саксони трудилась на кухне над своей марионеткой, а я
перепечатывал наброски к третьей главе, когда раздался звонок в дверь. Я крикнул, что
сейчас открою, и, ударив напоследок по клавише, встал со стула.
На веранде в свете тусклой лампочки стояла хорошенькая молодая девушка,
которую я никогда раньше не видел. Лицо ее озаряла безудержная радость.
- Здравствуйте, мистер Эбби. Миссис Флетчер дома?
- Миссис Флетчер? Думаю, да. - Дверь наверх была закрыта. Я поднялся по
ступеням и постучал. Наша хозяйка вышла в халате и шлепанцах.
- Привет, Том. Что случилось? Я только досмотрела "Коджак" до середины.
- Там, внизу, девушка хочет вас видеть.
- В такую позднятину?
- Да. Она ждет у двери.
- В такую погоду? Дайте я на вас обопрусь, а то еще, чего доброго, ногу сломаю на
этой лестнице.
Когда мы спустились, девушка стояла все на том же месте.
- Кэролайн Корт! Чем обязана, в такой час? - Она порылась в карманах халата и
извлекла футляр для очков, потертый, розовой кожи. Нацепив очки на нос, миссис
Флетчер шагнула к девушке. - А?
Кэролайн Корт с улыбкой тронула старушкин локоть. Она переводила взгляд с
миссис Флетчер на меня и обратно. На мгновение я испугался - а вдруг она из этих,
"друзей Господних", или еще каких-нибудь свихнутых проповедников, вышла обращать
язычников среди ночи.
- Миссис Флетчер, вы не поверите. Нагель погиб! Машина сбила в тумане!
Закрыв глаза, я потер подбородок, губы. Я чувствовал, как туман забирается мне в
нос, и в горле першило. Мои глаза так и были закрыты, когда старушка подала голос -
визгливо, возбужденно:
- Какой сегодня день? Это правильно, Кэролайн? Не могу вспомнить!
Я услышал нервный смешок и открыл глаза. Кэролайн с улыбкой до ушей кивала:
- Точно, Гузи! Двадцать четвертое октября.
Я посмотрел на миссис Флетчер. Она тоже улыбалась, с не меньшим усердием, чем
Кэролайн. Старушка прикрыла рот ладонью, но улыбка выползла из-под ее руки и какимто
образом сделалась еще шире.
- Кто его задавил?
- Сэм Доррис! Как и полагалось!
- Слава Богу!
- Потом Тимми Бенджамин сломал палец, играя с братьями в футбол!
- Младший? Сломал пальчик? - Миссис Флетчер схватила Кэролайн за рукав.
- Да, да, мизинчик на левой руке.
Они повисли друг на друге и стали исступленно целоваться, как будто настал конец
войны. Миссис Флетчер взглянула на меня полными слез глазами. Форменное
сумасшествие.
- Том, вы именно тот! Теперь снова все налаживается. - Ее лицо сияло. Ее пса
убило, а она так сияет.
- Можно вас поцеловать, мистер Эбби? Ну то есть, если не возражаете.
Кэролайн горячо клюнула меня в щеку и, трясясь от возбуждения, опять сгинула в
тумане, а я не мог понять, где жутче - там или здесь.
Миссис Флетчер снова бросила на меня восторженный взгляд:
- С тех пор как вы начали работать над книгой, Том, все здесь наладилось. Анна
знала, что делает, мой мальчик. - Она сжала мою руку своими двумя.
- Но как же Нагель, миссис Флетчер? Его же задавило. Он умер.
- Я знаю. Увидимся утром, Том. - Поднявшись по лестнице, она махнула мне
рукой и закрыла дверь, отгородив свой мир от нашего.
Я вернулся к себе и молча притворил дверь. Нагель умер. Говоривший со мной пес
умер. Ничего хорошего (или ничего плохого - смотря как подойти), но эта радость на
лицах обеих женщин, когда Кэролайн сообщила новость...
Я ничего не понимал, но, с другой стороны, мне вспомнился отрывок из "Страны
смеха", когда Королева Масляная говорит одному из своих детей:
Вопросы - это опасность.
Не трогаешь их - и они спят.
Но разбуди их, задай - и проснется
Больше, чем ты мог предполагать.
- Томас! Ты там? Что случилось?
Я увидел льющийся из кухни желтый свет и услышал, как радиоприемник Саксони
натужно извергает новую рок-песню, которую в те дни крутили постоянно. Саксони
называла ее "Песня китайской пытки водой".
Когда я вошел, она оторвалась от своей резьбы и пожала плечами:
- Ну и что это было?
- Анна!
Она откинула волосы с глаз и заложила голую руку за голову:
- Да?
- Ты знаешь, что случилось с псом миссис Флетчер?
Я смотрел на ее груди. Маленькие темные соски были еще твердые в холодной
спальне.
- Да, я слышала, что прошлой ночью его задавили. Печально, правда? - Особой
печали в ее голосе не слышалось. Я не знал, хочу ли я видеть ее лицо, когда задам
следующий вопрос. Окна были зашторены, в спальне стоял полумрак. Пахло любовью и
старой деревянной мебелью, выставленной на зимний холод. Я впервые обратил внимание
на этот запах - и на то, что он не очень мне нравится.
- Я был там, когда она услышала об этом. - Пальцами правой руки я забарабанил
по одеялу в районе талии, ее и моей.
- М-м-м?
- Я говорю, я был там, когда она услышала новость. И знаешь, что она сделала?
Анна медленно повернула ко мне голову:
- И что же она сделала, Томас?
- Она обрадовалась. Она была в восторге. Как будто это была лучшая новость за
долгие годы.
- Она сумасшедшая старуха, Томас.
- Я знаю, ты все время это говоришь. Но ведь Кэролайн Корт не сумасшедшая?
- А что Кэролайн Корт? Откуда ты ее знаешь? - раздраженно спросила Анна.
- Это она пришла сообщить новость миссис Флетчер. И она тоже улыбалась. Даже
поцеловала меня при уходе. - Я собрал одеяло в горсть и крепко сжал.
- Черт бы их побрал! - Анна резко села и потянулась за лежавшими на полу
рубашкой и джинсами. Я не знал, подвинуться или лежать, где лежу. Не хотелось ей
мешать, когда она злилась.
Через две минуты она оделась, встала у кровати руки в боки и угрюмо уставилась на
меня. На мгновение я подумал, что сейчас она отвесит мне оплеуху, словом, даст волю
рукам.
- Нагелина! - выкрикнула она не своим голосом, продолжая буравить меня
взглядом. - Нагелина, ко мне! - Мы продолжали смотреть друг на друга. Я услышал
стук когтей по деревянным ступеням, потом лапы зашлепали по ковру в прихожей. Анна
подошла к двери спальни и открыла ее. Нагелина протрусила в комнату, бросила на меня
беглый взгляд, села на Аннину ногу и прислонилась к ней.
- Нагелина, скажи Томасу, кто ты такая.
Собака посмотрела на нее той же каменной, ничего не выражающей мордой.
- Давай скажи! Все в порядке - пора. Надо ему рассказать.
Собака заскулила и повесила голову. Потом протянула лапу, словно для
рукопожатия.
- Скажи ему!
- Виль... Вильма Инклер.
Я начал вылезать из кровати. Голос был такой же, как у Нагеля. Голос лилипута,
только еще более жуткий или, не знаю, порочный, что ли, так как был явственно женским.
Где-то там внутри таилась женщина. Лилипутский или бультерьерский, но это был
громкий и ясный женский голос.
- Скажи ему, как звали Нагеля по-настоящему. Собака закрыла глаза и тяжело
вздохнула, словно в великой муке:
- Герт Инклер. Это был мой муж.
- Мать-перемать! Парень из книги с вокзалами! Который всю землю обошел!
Я разговаривал с собакой.
- Я что, свихнулся? Говорю с чертовой собакой!
- Я не собака! Пока еще собака, но с нынешнего дня все будет иначе! Для меня все
кончилось! Кончилось! Навсегда! - неистовствовала Нагелина. Морда ее по-прежнему
ничего не выражала, но голос стал выше, непреклонней. Не спрашивайте, о чем я тогда
думал, все равно не смогу объяснить. Сижу это я, голый, на кровати у Анны Франс и
беседую с бультерьером, который утверждает, что с нынешнего дня больше не будет
бультерьером.
- Вильма, выйди ненадолго, нам надо поговорить. Через несколько минут я тебя
позову.
Я проводил собаку взглядом. Казалось, у меня в голове начал разматываться тугой
клубок. Я думал, что, когда встану, меня поведет, - однако не повело.
- Ты так и не понял, Томас?
Я снова сел на кровать, побежденный. Дойти я сумел лишь до своих белых трусов.
- Чего не понял, Анна? Что ты развела здесь говорящих собак? Нет. Что ты знала,
что мальчик умрет? Нет. Что люди тут радуются, когда задавит собаку? Кстати,
говорящую собаку. Нет. Еще вопросы есть? Ответ все равно будет "нет".
- Как ты узнал про Нагеля?
- Он разговаривал со мной незадолго до смерти. Чисто случайно... Я вошел, когда
он дремал - и говорил во сне.
- Ты испугался?
- Да. Где мои штаны?
- Ты не выглядишь испуганным.
- Если я замру хоть на секунду, меня паралич разобьет. Где мои чертовы штаны?!
- Я вскочил и заметался по комнате. Я был до смерти перепуган, до изнеможения
затрахан и снедаем дьявольским любопытством.
Она схватила меня за ногу и притянула к себе:
- Хочешь, чтобы я тебе все объяснила?
- Что объяснила, Анна? Может, все-таки отпустишь меня? Какого черта тут еще
объяснять?
- Про Гален. Про папу. Все от начала до конца.
- Ты хочешь сказать, что все это время лапшу мне вешала? Просто чудно. Черт, где
моя рубашка?
- Пожалуйста, перестань, Томас. Я говорила тебе правду - но не всю правду, а
только часть. Пожалуйста, хватит мельтешить. Я хочу рассказать тебе все, и это важно!
Я заметил, что край моей рубашки торчит из-под подушки, но голос Анны звучал
так твердо и настойчиво, что извлекать ту я не стал. Рядом с кроватью стояло большое
старое кресло "миссия" с откидной спинкой и съемными подушками, и я сел. Я не
хотел, чтобы Анна трогала меня, пока не выговорится. Уставившись на свои босые ноги, я
ощутил, как холодит пятки деревянный пол. Смотреть на Анну я не хотел. Я даже не знал,
смогу ли на нее посмотреть.
Снаружи раздался автомобильный гудок. Возможно, старина Ричард Ли приехал
составить нам компанию. Мне подумалось, что-то сейчас делает Саксони.
Анна прошлепала к шифоньеру, всегда напоминавшему мне "железную деву",
открыла дверцу и частично скрылась в его недрах. Я боялся прямо смотреть на нее, пока
не убедился, что она не может меня видеть. Посыпались одежда и обувь. Вылетела
сандалия, следом - тяжелые деревянные плечики. Чуть позже появилась Анна с серым
металлическим сейфом размером с портативную пишущую машинку. Она открыла его и
вытащила голубой блокнот на железной спирали. Поставив сейф на пол, Анна
пролистнула первые страницы блокнота.
- Да, вот. - Она еще раз глянула и протянула блокнот мне. - Страницы
пронумерованы. Начинай примерно с сороковой.
Я начал - и снова увидел знакомый странный почерк, наклонный и размашистый,
бурые поблекшие чернила из авторучки. Дат на страницах не было. Один непрерывный
текстовой поток. Никаких рисунков или абстрактных каракуль. Только описания Галена,
штат Миссури. Гален с востока, Гален с запада - со всех сторон. Каждая лавочка, каждая
улочка, имена людей, и чем они зарабатывают на жизнь, кто кому кем приходится, как
зовут детей. Очень многих я знал.
Порой описание занимало десять, а то и двадцать страниц. Изгиб бровей такого-то
мужчины, цвет едва проступающих усиков над женской губой.
Пролистав блокнот, я убедился, что ничего другого он не содержит. Франс провел
инвентаризацию всего городка, если такое возможно. Я с подозрением перевернул
последнюю страницу. В самом конце было написано: "Книга вторая". Наконец я поднял
взгляд на Анну. Она стояла спиной ко мне, глядя в окно.
- И сколько всего таких книг?
- Сорок три.
- И все такие же? Перечни и описания?
- Да, в первой серии только перечни и мелкие детали.
- Что такое "первая серия"?
- Галенская первая серия. Так он это называл. Он знал, что прежде чем браться за
вторую серию, надо составить что-то вроде Галенской энциклопедии. Город и все в нем,
как он их воспринимает. На это у него ушло два года с лишним.
Я положил блокнот на колени. В комнате стало холоднее, так что я достал из-под
подушки рубашку, надел и застегнулся.
- Но тогда что такое вторая серия?
Анна продолжала говорить, будто не слышала моих слов:
- Он прекратил писать "Анну на крыльях ночи", чтобы посвятить все свое время
этому. Дэвид Луис хотел, чтобы он переписал кое-какие места, но к тому времени книга
для отца уже ничего не значила. Единственное, что выяснилось из нее существенного, -
насчет кошек.
- Минутку, Анна, постой. Кажется, я что-то упустил. Что за кошки? Они-то тут при
чем? - Я взял блокнот и принялся водить пальцем вдоль металлической спирали.
- Ты читал "Анну на крыльях ночи"? Здешнюю, галенскую версию?
- Да, она длиннее.
- Восемьдесят три страницы. Помнишь, чем кончается наше издание?
Смущенный, я помотал головой.
- Старушка, миссис Литтл, умирает. Но прежде она велит своим трем кошкам уйти
после ее смерти к ее лучшему другу.
Я начал припоминать:
- Верно. А потом, когда она умирает, кошки выходят из дома и идут через весь
город к ее другу. Они понимают все, что случилось.
По крыше барабанил дождь. Снаружи мерцал уличный фонарь, и я видел
прорезающие мерцание косые струйки.
- Отец написал эту сцену в день, когда умерла Дороти Ли. - Она умолкла и
поглядела на меня. - В книге он изменил фамилию Дороти на миссис Литтл. Дороти
Литтл. - Она снова умолкла. Я подождал, но тишину заполнял лишь шум дождя.
- Он сочинил эту сцену в день ее смерти? Ну ничего себе совпадение!
- Нет, Томас. Мой отец сочинил ее смерть.
Мои руки похолодели. В свете фонаря косо падал дождь.
- Он написал про ее смерть, и через час кошки Дороти пришли к нам рассказать об
этом, как он и написал. Вот так все и выяснилось. Я услышала их и открыла дверь. Они
стояли на нижней ступеньке крыльца, и в их глазах отражался свет из прихожей, как
расплавленное золото. Я знала, что отец терпеть не может кошек, и попыталась их
прогнать, но они не уходили. Потом они стали орать и визжать, и в конце концов он
спустился из кабинета посмотреть, что за шум. Увидев их горящие глаза, услышав визг,
он мгновенно все понял. И тогда сел на ступеньку и тоже заплакал - он понял, что это он
ее убил. Сидел и плакал, а кошки забрались к нему на колени.
Я сидел на краешке кресла и тер озябшие руки. Снаружи зашумел ветер, пригибая
деревья, меча дождевые залпы. И вдруг утих так же внезапно, как налетел. Я не хотел
понимать, но понял. Маршалл Франс обнаружил, что, когда он что-то пишет, это тут же
сбывается, - это уже явь, это стало реальностью. Раз - и готово.
Я не стал ждать, пока она еще что-то скажет:
- Анна, это смешно! Брось! Чепуха же!
Она села на подоконник и засунула руки под рубашку, погреться. Перед моим
мысленным взором блаженно и неуместно полыхнула ее нагая грудь. Анна стала стучать
коленями, одно о другое, и все стучала, пока говорила:
- Отец понял, ч
...Закладка в соц.сетях
